Эпилог

      Если общество поначалу отвергнет его за убеждения, то он дольше и крепче усидит на троне. Лотару очень нравился этот опыт мировой истории. Найдите днём с фонарём узурпатора без единого привода в участок, не прошедшего это боевое крещение!       Его с сеточкой швов на лбу и Линфреда отпустили до зари, но запланированными делами Лотар занимался без азарта, хитро склабился на семинаре без изгнанного Рольфа. От недосыпа котелок не варил — второй его нелепый дефект, но умилительный для субъектов вроде Астрид, — и трепетное, в основном одобрительное отношение к нему помутилось.       На тернистом и затянутом пути, от случая до случая заявить о себе, от выборов до выборов, его подстерегали осечки, нескладные заявления с трибун, лживые разоблачения, обвинения в том и сём.       На второй год его встреваний в мероприятия и дебаты журналистам дано было распоряжение не вписывать в статьи его опрометчивые ответы. С провинциальной привычки он выдавал первое пришедшее в голову и, помолчав, с отведённым взглядом толковал сказанное или вовсе от него отрекался, предавал его огранке. "Нет, не так..." — и пояснял; это-то и записывали журналисты, это-то и брали в расчёт его оппоненты. "Пусть так, — оправдывал он себя. — Сиюминутная работа над ошибками, обращение к законам Германии, с которыми я ещё вынужден мириться... Лучше сразу после, чем никогда".       Под прицел скрытых камер попадало что-то, после чего конкуренты могли навек отказаться без чёрного пиара. Лотар то нескладно улыбнётся на граффити "Белое стирать от чёрного и цветного, помни, немецкая девушка!" или "Длинная челюсть негроида — для намордника", то шепнёт в конце пресс-конференции Дитриху как зрителю: "Вы мой Генри Танди". "Кто?" "Боец Первой мировой, сохранивший Гитлеру жизнь на поле боя". Последний разговор едва не перечеркнул его амбиции и не выбросил за океан, "к деду в Аргентину".       Со временем, когда его резкие заявления у микрофонов вдруг обосновали голосом его истинной живодёрской натуры, он зарёкся выпаливать всё на духу, приучился выдерживать паузу перед репликами и нашёл, что это укрепляет в нём мудрость и харизму. Ораторская практика в относительно неприхотливой родной земле готовила его к финальному боссу — докладу в бундестаге.       Добровольно-принудительно для его мелкотравчатого этапа, чисто по деловому вопросу и ради пары-тройки вечерних экскурсий на сдачу доктор Мейендорф отправился в Берлин на поезде, гораздо более рано, чем это предлагал здравый смысл. Одна из главнейших его миссий на посту премьер-министра — приватизировать отрезок государственных железных дорог и тем пресечь опоздания, караемые худшей мерой и на уровне золотых воротничков.       При виде развязных и некультурных аборигенов в голове раздавался крик, присущий его ранней ипостаси, но от которого современный Лотар вздрагивал: "Животные!" Он строчил в закрытом блоге, что хочет хныкать ребёнком, мечтает вернуться в чистую, светлую Флоренцию на Эльбе, обнять реку и озёра, пёструю архитектуру. Катался в заплеванных вагонах метро и трамваев, фантазировал в смраде, как вот-вот с вокзала упадёт и обнимет брусчатку, по которой безопасно ходить пешком, и как люди скажут о нём: "Кандидат в премьер-министры в столицу ездил и убедился, что нет земли для него краше и милее Саксонии! — То-то же, патриот!"       Кое-кто из депутатов бундестага наслышан был о идеях доктора Мейендорфа и, вероятно, заранее настроил против него парламент. В первый день ему дали выступить в тишине и в имитации участливого слушания, а в завершение первого из двух крупных докладов о том, кто есть доктор Мейендорф и чего он просит для благополучия Саксонии, председатель как нарочно наступил на хвост "Лотаром".       — Для вас я прежде всего господин доктор Мейендорф, — он встряхнул головой, отбросил пушистые пряди к затылку, держась за печатные листы. — Почему вы себе позволили так ко мне обратиться?       — Вас это оскорбляет?       Лотар наклонился к микрофонам, рыкнул "Чертовски" и поднял шумиху в сети. Его прозвали и бунтарём, и циником, и волюнтаристом, а исходя из темы его доклада — ещё и нацистом. "Бундестаг нынче — базар, где каждый самонадеянный черепомер с манией величия заливается соловьём за неназванную сумму". "Красиво: вас не обзовут нацистом, если вы прищемите и белых, и чёрных, и цветных одновременно". "Он толкнёт науку правой вскинутой рукой".       "Значок с гербом Саксонии ещё не делает вас патриотом". — К вечеру председатель снова уколол его на странице своего профиля. Лотар репостнул его замечание в блог и присовокупил неформальное видеообращение скорее не для самого председателя, а для верной аудитории, даже не потрудился тегнуть обидчика — всё в рамках традиционного отчёта на сон грядущий.       "Значки, флажки и прочая атрибутика не доказывает мой локальный патриотизм. Верно. Но и вас, господин Уинслоу, паспорт и гражданство Германии не сделают немцем, как и сотни тысяч мигрантов. Мы оба провели молодость в США, но можете ли вы, как я, похвастаться немецким происхождением? Какое право вы имеете вмешиваться...?", и так далее. Он зажёгся, четырежды превысил хронометраж, а когда на пятый раз сменил формат, мысль об этническом национализме резко себя исчерпала. "Так сегодня и вершат историю: болтают на камеру дома без подготовки и в чём зубы чистят — и никакого раздолья графологам!"       Назавтра его освистали, и Лотар счёл унизительным говорить в такой обстановке, покинул зал заседаний к середине отведённого времени. Неравнодушные люди Германии разбились на два предсказуемых лагеря, и благоволившее Лотару восточное крыло приглашало его в свои города. Лотар выбирал между Саксонией-Анхальт и Мекленбургом, землями, где он в прошлой жизни почти не бывал, но совершенно внезапно выбрал молчаливый и непритязательный Майсен и тем обозначил его колыбельной нового режима, пренебрегая завещанным Хемницем.       Беды уравновешивались крепкой надеждой, помилованием доктора Мейендорфа забывчивой ветреной публикой. Он какое-то время гастролировал по территориям бывшей ГДР, и залы гремели вслед за ним, тогда как на западе бушевали призывы обезглавить альт-райт в лице Лотара.       — Вам нужно общество людей, которые имеют биологическое право называться людьми разумными? — Овации. — Разве нужно будущее с людьми, которые даже не способны осознать свою отсталость, не говоря обо всём остальном? — Ещё больше оваций, зал рукоплещет. Щенячий восторг публики с созвучными чаяниями пугал доктора Мейендорфа. "Автор, это перебор!.. А, это испытание: если я поддамся звёздной болезни, то оступлюсь и забуду, что меня могут свергнуть".       Денщик Дитрих на рубеже минувших веков признался ему: "Вы можете задвигать любую телегу, и к вам потянутся люди".       "Но только если ту, в которую я вам поверю", — хмуро ответило тогда Его высокоблагородие.       "Примените это когда-нибудь в личных целях, и повернёте к себе всю немецкую нацию, которую в ваших книгах так хвалят. Почему вы ещё не фельдмаршал?"       "Потому что вертел я службу".       "А вы не о войне с людьми разговаривайте, а, например..."       "О Вотане?"       "О чём угодно!.. и во что сами верите".       Только тут Лотар ободрительно кивнул — и на многие, многие годы запомнил тот короткий разговор между построениями на плацу.       Чем больше лет и эпох он проводил под солнцем, тем больше отдалялся от мечты служить серым кардиналом. Никто не устремит народ в вожделенное будущее по его маршруту, как он лично.       Сложно было не упоминать Маляра публично, но Лотар приспосабливался, загонял его со товарищи в так названную им про себя "мифическую" половину биографии вместе с неведомыми "историческими репортажами и документалистикой", южноамериканским неистовством.       "Я не одобряю нацизм, — рассуждал Лотар за кулисами, — и не одобрял никогда. Даже в его акме. Лишь евреи да Панниры помянули бы добрым словом моё неудачное воплощение. Если документы с моим именем не сгорели в бомбардировку, меня они не оправдает, гестаповца... Я был, есть и буду! Возвращаться мне до тех пор, пока я не достигну рая с реестрами и тотальным контролем над зачатием и рождаемостью! Моя воля должна определить путь эволюции!" Рассуждал и боялся, что его мысли на этот счёт разнесутся по Саксонии. Кандидат, дескать, спрыгнул с ума, называет себя реинкарнацией себя же из сорок пятого года. Долгожители, и те не докажут. Здешний военный округ мог бы сохранить память о штабс-офицере господине Мейендорфе, но это дело завтрашнего дня.       В подступавшей роскоши Лотар укоренял в себе кипучее и непримиримое разочарование миром и Европой, искал, против чего ему воевать самому и ополчать население. Он больше не считал недостатком свои роптания и мятежность. Он в вечном сопротивлении авторитету — отцу, Богу и Христу, фюреру. Он даже перед Вотаном своевольничал в формах жертвоприношений, поджидал на другом континенте врагов-похитителей жены. Антагонист ему жизненно необходим, это движущая сила его как локомотива прогресса.       По своей безвозмездной инициативе в тёмное время суток отбивал "недостаточно белых" туристов и девушек, мигом скрывался под капюшоном и убегал, не хлопоча о том, чтобы смыть и отскоблить кровь с углов зданий и столбов. Во главе комитета по сохранению культуры сорбов искренне болел за них, организовал радиопередачи и подкасты, печать детских и взрослых книг, прессы на их языке, и прочее — но труд его был напрасен. Лужичане, почти полностью ассимилированные с немцами, видели в нём столичного дурачка, не могли помочь в живой практике верхнелужицкого языка, который Лотар учил время от времени, в том числе в рамках профессии. Лотар не отчаивался, проводил выходные в Баутцене, налаживал контакт со старожилами, как это практиковали фольклористы-диалектологи. Получалось едва ли.       Гроссдойчланд вмещался в Новосаксонию и лояльные ей соседние земли. "Вот когда тебя на свете не было, в Саксонском королевстве..." — Отец с теплотой вспоминал времена союзного талера, процветания наук и искусств, когда всё было досадно лучше, чем в детстве Лотара. Его наследник стремился отчасти воссоздать золотой век за тем исключением, что напряжёт постоянную армию лишь на время коренной перестройки, а спустя пять-десять лет заменит ополчением и всеобщей военной подготовкой. Своё решение он обосновывал хроническими неудачами Саксонии во внешнеполитических дрязгах — что при короле, что при фюрере; и с Наполеоном, и с Австрией против пруссаков, и в обеих мировых войнах.       Да, Лотар увековечит фамилию, как завещал Хаген, но чуть другими способами — помощью этническим немцам в той же Восточной марке, так дорожимой отцом и сыном, — или прямо противоположным — международным пацифизмом с элементами внутреннего вступительного террора.       Ранние пташки в вопросе добровольного "спасительного" присоединения — как раз те, кому Лотар сулил вхождение в состав Новосаксонии на льготных основаниях: государства и регионы с преимущественно немецким и славянским населением. "Исторически германцы сюда не забредали, здесь жили славянские племена, в частности ныне здравствующие сорбы", — этим и объяснял симпатию к будущим соотечественникам из Чехии и Польши Лотар Хагенович, как его окрестили иноязычные студенты. Немцы да славяне — два равноправных титульных этноса Новой Саксонии, и неважно, что границы последнего размыты до ночного кошмара антропологов.       Кроме планов перевооружения и мирного расширения блока, в числе первостепенных задач Лотара были: собрать кабинет министров и директоров местных отделений госструктур, укрепить границы, поддержать местную промышленность, уже не хилую и третьесортную в масштабах Германии... заткнуть за пояс соратников Рольфа. Это — ключ к быстрому подъёму Лотара над соперниками из его и параллельного крыла. Заводчане, рассеявшиеся поодиночке по Саксонии — первые его нежелательные оппозиционеры, которых надо срочно подавить для блага граждан. Иронично, что они крайнее проявление идеалов доктора Мейендорфа. С той ночи завод не электорат, а злодеи в его постановке. Лотар запустил проблему и выдвигается в премьер-министры, чтобы её решить. Рольф не ответит, нарочно ли он устроил беспорядки ради его воцарения, столь презираемого популистского звучания его речей.       Только прямое столкновение с арестованным студентом и его опричниками, никаких доносов, лицемерия, обращений в суд и предательства. Доктор Мейендорф сдержит слово... когда-нибудь. В него пустила корни благополучная личная жизнь.       Ванесса договорилась с арендодателем, и через неё Лотару разрешили завести добермана; оставалось выбрать питомник, связаться с заводчиком и забронировать щенка. Лотар, чувствуя себя как дома, но стараясь не забываться в дурмане вольностей, пригнал велосипед в местную парковку, а дальше, он шутил, отложит денег на "второй холодильник, в котором будет ночевать как в саркофаге".       — Когда-нибудь Дрезден сгорит во второй раз, и этим займётся солнце!.. Я умру до того, как стану канцлером.       — Ты что, полярный медведь? — Ванесса посмеивалась, видя Лотара с холодной грелкой на лбу и под сквозняком между окном и кондиционером.       — Наверное. Я из потомков гиперборейцев, во мне течёт кровь севера... Уф-ф-ф...       — Сними футболку! И шорты! Кого ты стесняешься? Чего я там не видела! Легче станет.       — Не смею.       Он переписывался по дощечке, засунув голову в морозилку. "Один оззи" научил его заворачиваться в мокрую простыню, а он научил Ванессу. Он подметал и мыл полы десять раз на дню, чтобы лежать на нём с ноутбуком... и снизу, на уровне Банни, наблюдать за любимой как за притягательной, по-домашнему уютной великаншей. Она полнела из-за сидячего образа жизни: опухали бёдра, опускались ягодицы, расширялись кольца рыхлой жировой прослойки на талии.       — Я толстая, — заявляла ему Ванесса. Культура всестороннего принятия себя, считала она, отменяла любую самодисциплину и целенаправленное развитие, но самой Ванессе до изменения тела к лучшему и поддержания тонуса не было никакого дела. Горели её вымышленные сроки завершения диссера.       — Ты аппетитная, — твердил Лотар, с улыбкой отвлекаясь от чатов.       — Ты так говоришь, чтобы меня успокоить.       — Нет, приятно дружить с живым человеком.       — И скажешь, что любишь меня любую?       — Конечно, так и есть. Пользуйся этим. — Он отложил телефон, уставился на Ванессу. — Не хочу обидеть, но для меня загадка, за что я тебя полюбил. И если твои, м-м-м, преображения меня не отталкивают, а даже наоборот, то причина не во внешней красоте.       — Ждёшь, коварный, когда я совсем обрюзгну. Лопнешь от счастья!       — Нет, Несси!       Она распахнула платяной шкаф и постояла перед внутренним зеркалом.       — Для тебя я красавица, а для других?.. Какая мне разница? Зачем тебе конкуренты и зачем мне прилипалы, действительно?       Лотар с трудом отбросил догадку, что его отчего-то не считают прилипалой.       — А после чего ты проникся ко мне чувствами? — Она села рядом с Лотаром, и тот подобрал ноги.       — Помощи тогда, на кафедре, недостаточно для зарождения такой сильной любви.       — Ты говорил, что это первая настоящая? Откуда ты знаешь, что сильнее быть не может?       — По личному опыту. Ты приносишь мне столько счастья, сколько никто до тебя не приносил. Кроме разве что Астрид... но покойся она с миром.       — Мы виделись и до того, как у тебя сердце заболело.       — То-то же.       Он слишком долго промолчал в задумчивости, истекая потом, и Ванесса вернулась к делам со словами: "Да, в фатализме что-то есть".       Ей он свободно рассказывал впечатления из "мифической" части, выдавая за нечто нейтральное. "Лучше всего я смотрелся с эполетами штабс-офицера и в пикельхейме, с длинными волосами..." — мечтательно заявил он однажды в магазине одежды, припомнил картонный Крестик на пыльном мундире и сослался на фестиваль-реконструкцию, о котором Ванесса знать не знала.       Рабочий кабинет служил им и зоной онлайн-конференций, и если у докторов не случалось накладки, то они занимали комнату попеременно. Лотар ждал Ванессу "с заседания" с блюдцем нарезанных фруктов или захаживал к ней подлить кипяток в чашку, но сам не обижался, когда золотце встречало его в пледе и на диване, обложенное книгами — однако мог её подловить, когда она кралась за монографиями за его спиной: "Госпожа доктор Климе, разрешите наш научный спор..."       Когда же Климейендорфы сходились на квартире Лотара, он впервые обнаруживал в ящиках то второй джойстик, то новую пачку салфеток, то настольную игру — именно то, чему Ванесса скажет "да". "Автор, с ума меня сведёшь!"       Ванесса приручалась, иногда даже игриво называла свои "не самые широкие и пышные" бёдра наушниками Лотара на ночь. Он соображал быстро, но прикидывался идиотом, блюдя тактичность, и усмехался: не только ночью он готов их примерить, как бы туго они ни сжали его голову.       Но будить Ванессу утром воскресенья — хоть ласками, хоть чаем и оладьями в постель, хоть нарочито звонким и противным грохотом посуды и воды на кухне — Лотар не дерзал. С шести утра выгуливал чёрно-рыжую Лилу, пробегался по квартире и по книжным полкам с метёлкой, веником и влажной тряпкой, проветривал гостиную, готовил три блюда на завтрак и отставлял маринованное мясо к ужину — и ложился к Ванессе на край дивана, любовался ей, пока она не выспится к одиннадцати.       — Тебе никогда не хотелось просто расслабиться? — Она потянулась. — Пролежать целый день?       — Нет. Человек не дерево, он познаётся в движении, но тебя я не осуждаю.       — Ах, ну конечно...       — Тяжёлый умственный труд. Тебе омлет, сосиски, слойки с вареньем?       — Ты и слойки напёк? — Она оперлась на локти.       — Да, все тебе. Я уже поел, в полдень у меня переговоры с Линфредом. — Он сновал по гостиной, стряхивал рубашку и брюки с вешалки.       — А если бы я позже проснулась, ты бы опоздал?       Ванесса с взбитыми грязными волосами, опухшая от вечернего чая, не хотела отрываться от нагретой подушки, но уже брезговала лежать на взмокшей простыне и под остывающим одеялом.       — Я помню о времени.       — Вы договорились о встрече? Ты успеешь? Вы снова в парке?       — А где ещё? Не на главной же площади обсуждать наши насущные проблемы. Они с современными законами не согласуются... Мы на велосипедах, и я с собой Лилу возьму, если не возражаешь.       — Ой, нет, с тобой она набегается... — Она зарылась под одеяло, столкнула подушки на пол, выпрямляясь и выгибаясь от пальцев до пальцев. — Ей ничего не будет на жаре?       — Отдохнём в теньке. Тебе принести что-нибудь?       — Я подумаю, что я хочу. Спасибо, — и не дотерпела до конца разговора, выкорчевала себя из постели и скрылась в уборной. Одетый, умытый и причёсанный Лотар в панаме и со снаряжённой Лилой дождался её, поцеловал в прихожей и выбежал.       После Густава и беспалого официанта ему по нраву было колесить по улицам, озираться с азартом, кого ещё автор выкинет ему в толпу (но только не Астрид, это слишком больно). На велосипеде он за то же время проедет большее расстояние, встретит больше людей, в том числе из прошлого, а нашествия насекомых он не боялся, свыкаясь с запахом репеллента — знал, что под присмотром автора его не покалечат и не убьют.       — Вы разрешите стричь лужайки по воскресеньям? — Из двух переговорщиков никто не возился с блокнотом и ручкой, они обсуждали то редактуры существующих законов, то подписание новых.       — Лужайки только по воскресеньям и должны стричься! Когда ещё?.. Договориться с производителями, нельзя ли поставить шумоподавление, глушилки — и вперёд!       — А запускать стирку после десяти вечера? В любой день недели. Запретите или нет?       — Нет, я сам грешу. Буквально вчера провинился перед государством!       — Разбогатели?! — ахнул Линфред.       — Что?       — Завелись лишние тысячи евро? Берлину деньги нужнее будут, чем вам, — ёрничал он шутливо. — Им гостей кормить.       — Ох, нет, они вынудят меня бутылки собирать.       — Главное, не в воскресенье!       — Да можно и мусорные ящики путать, и стекло туда выбрасывать на выходных, и нам на одном велосипеде ехать, экономя силы, — но всё платно. Что мне делать в воскресенье, пластом лежать в кровати? Статьи сами себя не напишут!       — А вам лишь бы поперёк государства делать!       — А мне как гражданину Германии можно повеситься с тоски? Это тихое занятие, если табуретку на подушку уронить или вообще не задействовать.       — Лотар...       — Мне скучно в воскресенье. Спасибо, ты у меня есть, Лила да Ванесса. В семь я высыпаюсь и мышцы просят активного движения, раз уж я свободен от университета.       — Везёт вам, жаворонкам! Я в полдесятого как из гроба встал.       — Могли бы и позже встретиться, дай ты мне знать. Комфорт граждан для меня превыше всего!       — Нет-нет. День прекрасный, надо ловить момент и выбираться на улицу пораньше. Больше обговорить успеем.       Линфред смотрел на затылок Лотара, а Лотар на поводок Лилы чаще, чем оба на дорогу. Они выехали из парка и из Дрездена на просёлочную дорогу, где их не оштрафуют за болтовню параллельно друг другу, и лишь в открытом поле очнулись и задались немым вопросом, как они здесь оказались и кто за кем сюда послушно докатился.       На двух заросших и рельефных тропинках от автомобильных колёс им сам бог благоволил нарушить административный закон и перестроиться. Они замедлялись и спешивались, когда Лила бросалась в высокую траву за мышами и кузнечиками.       — И лучше уж заслуженные штрафы, чем штрафы под названием "взятки". Уж я попляшу на коррупционерах!       — Но учтите, что и вы подпадёте под эту статью, если злоупотребите властью.       — Попляшете на мне со всей суровостью закона.       Он отдёрнул щенка от шкурки мёртвого грызуна и поспешил убраться от неё подальше. Дорога вела их к Кисгрубе Лойбен-Ост, памятному месту для Лотара, и тот не противился, подчинялся воле автора.       — А кого вы предпочитаете видеть в советниках, — вкрадчиво спросил Линфред, — стариков или молодёжь?       — Молодёжь в большинстве своём неопытна, а старики... Они и есть старики. С ними попрощайся с трансформациями.       — Но традиции...       — Они протолкнут то, что не пойдёт Новосаксонии, и растопчут меня, когда я отвергну их предложения и замечания. Поэтому мне даром не нужен трансгуманизм как предшественник бессмертия. Право вето старожил не сдвинет эволюцию.       — Но ведь вы не исключаете новаторские порывы?       — Чем дряхлее человек, тем хуже он приспосабливается к новому и меняет нажитое мнение. Всегда найдёт в истории, которую он застал, повод для критики... — Его речь затихала; он катил на себя бочки.       Он сам вечен с конкретного года, но автор, неприкасаемая субстанция, демиург, выше его. Лотар нуждается во врагах, и так называемая "творчиха" постоянно угнетает либо ведёт его — или хотя бы искренне старается. Умрёт Густав, и при его стиле жизни ему необязательно для этого стареть, Мейендорфа-старшего психотерапевт изгонит из снов и психики, господин Штольц умер естественным путём, если не казнён израильскими спецслужбами, Рольф обречён в тюрьме, и так далее — но автор всегда жива и здравствует, и более того, сам Лотар нежизнеспособен без неё. Физическое убийство автора умножит на ноль протагониста, и его альтернативную историю, и Новосаксонию.       Воскресит ли автор идею непобедимого Мирового зла? Доктор Мейендорф поприветствует его, вооружённый всеми средствами и ресурсами, или напротив, опознает только по ножу в спине. Или обнаружит внутри себя как тёмное отражение в зеркале, как демона... Лотар глубоко презирает и ненавидит свою первую редакцию, как и бунтующего Рольфа, и не знает, есть ли в этом прок.       Немецкие романтики проводили мысль, что главный герой существует в мире идей, пока его автор существует и пишет его историю. Поставит точку — и персонажи, тезисы, символы, афоризмы станут реальностью. Лотар думал над этим, когда листал богомерзкие фанфики о себе и двух американских бригадах. По смерти ему, очевидно, не дадут прочитать всё написанное о нём в настоящей книге его жизни, ведь не для чего извлекать уроки — он как есть навсегда оставит Новосаксонию в её тексте и оживёт.