Я буду здесь

Они не инь и ян.

Они — две личности, что не в силах быть одинаковыми, но и разность их не стремится к бесконечности вселенского устройства. Один готовит, другая — ест за написанием колонки. А потом, в лунном свете и пене облаков, купает посуду. Тихо-тихо, чтобы не спугнуть его чуткий сон. Но он пока не спит. Читает в тусклом свете свечи, а ест, как и она, на ходу. Гостья улыбается, пока танцует с паркетом — помнит каждую шумную половицу. Обходит, обтекает, заглядывает в распахнутую дверь, переступать которую ей настрого запрещено. Тайны мироздания таковы, что о них ведают лишь избранные. Сильные мира сего, манящие белым золотом послушных локонов, волнами очей, неспешно набегающими на колючую гальку. Теми, что непременно обтачивают каждый осколок до формы совершенной. Рано или поздно сопротивление обламывает острые грани. Она срывается с места, когда видит, как сбегает по мраморной щеке прозрачная горечь. Лишь миновав порог, стыдливо прячет руки за спину. А он тянется за ними, льнёт лицом к тыльным сторонам девичьих ладоней. Прохлада их заставляет вновь почувствовать себя живым.       — Да у тебя жар, — суетливо, как и всегда, она обнимает пальцами заалевшие щёки. По ним мерно сбегает хрупкий хрусталь, тает, оставляя на тусклой коже усталые следы.       — Я буду в порядке, — когда он так улыбается, сил на негодование не остаётся. Пробуждённая, нежность вынуждает прильнуть — знаменуя её визит, поцелуй остаётся меж прежде сведённых бровей. Они не одно и тоже, но имеют схожие черты. Глаза, напоминающие безмятежную гладь, и упрямство, одно на двоих. Он слабеет на глазах, почти сдаётся силе притяжения, но деве сдаваться не желает. Она проворнее. Она быстрее. Она забирает потрёпанную книгу, бережно вкладывает меж ветхих страниц лист, исписанный причудливыми символами, и убирает на самую верхнюю полку. А он всё никак не может подняться и воспротивиться. Вернуться к постижению, обременённый давящим долгом.       — Я не закончил читать, — давно этот голос не звучал так растерянно.       — У тебя жар, — в собственном пыла не меньше, чем аромата свежести в накрывшей с головой темноте. Точно улыбка фортуны — сквозняк, сбивший с фитиля пламя, обративший его в бледную ароматную дымку. В голове гул тысячи солнц, но перед глазами ни одной луны. В них потемнело и на дрожь отозвалась Вселенная, укутав в пуховое одеяло. Конечно же, это была не Вселенная, но астрологиня, способная прочесть в звёздных скоплениях её волю и воплотить в жизнь своими собственными руками. Спрятать мягкий локон за розоватым ухом, разобрать шёлковые косы на волнистые пряди. Пробежаться прохладой кончиков по коже головы, вызвав задушенный, почти испуганный вздох. Мурашки согревали. Касания вынуждали вынырнуть из сонной неги, но мягкий шёпот влёк вернуться, взять её, такую нежную, с собой в то тихое видение, полное совершенной красоты.       — Я буду здесь, — прохлада прикосновений сменяется влажной тканью.

Дрожь создаёт новые обрывки воспоминаний.

В них будут только воздушные руки. Аромат лавандового масла, которым она распутывает ночь своих волос. В них спрячутся звёзды, в них ветра́ себе найдут пристанище и длинные солнечные лучи. Утешающие поцелуи, вытесняющие часами яд давящей боли в висках, и на утро напомнят о ласковой заботе. Их следы ощущаются отчётливо, они покрывают весь лик и помнят её спокойное дыхание. Он чувствует его не только на атласных щеках, но и в сияющих в рассветном мареве волосах. А своё, вместе с улыбкой, прячет в её остром плече.       — Спасибо, моя звезда.