Я люблю тебя

Стеклянный колокольчик, пересёкший буйное море, хрустально подпевает занавескам. Она смеётся совсем, как колокольчик, когда чувствует тёплые пальцы на рёбрах и призрак лёгкого поцелуя на щеке. Обнимает плечи любви, что к ней склонилась, и прячется носом в путеводной звезде, что венчает дрогнувший кадык. Обычно именно так она поднимает над головой белый флаг. Безмолвно благодарит за завтрак, аромат которого ревностно привязался к алхимику, ещё немного нежится в его руках и отправляется на уютную кухню, залитую солнечным светом. Но сегодня желающих остаться в постели двое. Он расслаблен и шаток, полощется на ветру, как свежевыстиранное постельное бельё. Пахнет оливковым мылом, весенним ветром и тёплыми лучами. Скрывает образ возлюбленной от солнечного лика в своей холодной тени, не позволяет ранить по-прежнему звёздные воды её сонных глаз. В них ряби не место. Она тянет ближе, яркими губами отпечатывает благодарную нежность на бархатной щеке. От скулы и ниже, ниже, стройными рядами, пока не добирается до ямочки, обнажаемой лишь вместе с широкой улыбкой. Она её не видит, ведь скрыла взор под полупрозрачными веками, но чувствует кожей, чувствует безмятежным сердцем. И, знают небеса, то, что в груди напротив, беспокойно играет на рёбрах, точно на звучном ксилофоне. Их во мгновение стало пять: одно в горле, там, где прежде таилось девичье дыхание; пара в ладонях, что держат на весу, дрожит виолончелью под самыми пальцами; последние — задают ритм этническими барабанами в ушах. Но она чувствует тонко. Смахивает с волос мягкую резинку, заглушает нервозный оркестр сонным, бархатным шёпотом: — Полежи со мной ещё немного. Он безоружен. Он обречён на поражение, но сегодня оно слаще любой победы. Занавески скрывают их от солнца. Они пока не готовы встречаться с новым днём лицом к лицу. Он лежит на самом краю и занимает так мало места. Дева сплетает свои ноги с его, согревает босые ступни, холодные от остывшего за ночь сквозняка, что бесстрашно шагал по давно знакомому паркету. Замёрз и не заметил, вновь глубоко задумался о чём-то своём. Она скрывает его от настигнувшего утра под пухом белоснежного одеяла, нежит бледные локоны в тёплых пальцах. Вновь чувствует солёную горечь. — Что тебя так тревожит? — он накрепко смыкает губы, точно упрямое увя. Качает головой, вновь давится воздухом — не может рисковать их общим счастьем. Но его убаюкивает биение девичьего сердца, полное первозданного покоя, что дальше от него с каждым мрачным открытием. Чтобы узреть суть, следует погрузиться с головой в устройство мира. И в этой грязи, перемешанной с кровью, он увяз по бедро. И вновь россыпь драгоценных поцелуев возвращает его в момент настоящий. Слёз больше нет, он просто смотрит, едва выглядывая из под одеяла, коим заботливо укутали по самый нос. Замёрзшая лазурь так легко даёт трещины, стоит улыбке вернуться на блёклые, иссохшие уста. — Я люблю тебя, — молвит деве в самые губы, наконец вкушая долгожданный поцелуй. Так бывает не каждое утро. Их нежность друг к другу велика, но ограничена временем. На сегодня оба согласны смириться с опозданием. Жаль лишь несчастный завтрак, что остыл, так и оставшись нетронутым. Забава — одна из частей их общего счастья. И пусть она уместнее в обед и по оживлённым вечерам, сегодня совсем необычное утро. Она напирает, давит и давит под предупредительное мычание, а он хватается за обнажённые плечи. И падает, не удержав хрупкого равновесия. Они сдавленно посмеиваются вместе, взаимно не желая отрываться. Он так красив, когда лик переплетён удивлением. Ей так идёт эта шелковая сорочка. Обволакивает бёдра и нежит мягкий живот. Почему бы не понежить его тоже? — А ну перестань! Я и без того знаю, что поправилась! — сколько в этом возгласе недовольства. Он обязан, поднявшись, уткнуться носом в нос, обращая на себя её рассеянное внимание. — Такая же совершенная, как и всегда, — объятие его полно тепла, в словах нет и капли фальши. Она дуется, но обнимает его шею, навалившись всем, по-прежнему малым, весом. — Но я правда набрала немного, — она так улыбается, когда он начинает укачивать её. Из стороны в сторону, напевая что-то незнакомое под нос. — Наконец-то хорошо ешь и достаточно двигаешься. — Ладно, ты прав. Я ведь и чувствую себя гораздо лучше, чем в голодные времена. Виновник торжества заурчал, напоминая об обсуждаемой потребности, и они наконец отправились завтракать. Счастливые.