Ты так прекрасна

Зима.

Прежде тёплая, но ныне ничуть не нежная. Усталая, серая. Без субтильного снега и измождённого солнца. Лишь точёный уличный фонарь заставляет кружевные занавески отбрасывать пыльную, кучерявую тень. Её ирреальные лозы точно ползут по мягким очертаниям тела; касанием своим вызывают океан щекотных мурашек. По стеклянной коже капли плывут, что по дребезжащим, заиндевевшим окнам. За ними — жгучие, голодные холода. Здесь — пушистый пар и две свечи, лишь местами рассеивающие чернила Темноты.

Вдох.

Усталые девичьи плечи погружаются под мирные воды ароматной ванны с эфирными маслами. Стихия обнимает, словно родная сестра, уставшая в разлуке тосковать. Тепло омывает, ласково нежит пунцовые щёки. Разум взвивается где-то над тихой квартирой в надежде прикоснуться к острым, чарующим звёздам, но пропадает совсем, когда тело решает прикорнуть. Сон. Шумный. Рваный. И пыльный. Небесного оттенка бутоны и вазы, хранящие их утончённые благоухающие тела. Лоснящийся инструменталом граммофон журчит в такт блестящему говору паркета. Роскошные туалеты слепят и вызывают трепет восторга; шелка бальных платьев шуршат, и каменья, подхватив общий темп грандиозного действа, подмигивают в тёплом свете тысяч парафиновых огней. Веера говорят, безыдейны любезности и притягательны сумеречные секреты, живущие в звонких шепотках. Шампанское искрит и пузырится. Улыбки трещат по швам, переполненные горечью алчного умысла. В высшем свете недосягаемого Фонтейна всё такое... чужое. Лишённое кислорода почтенной, жизнеутверждающей вольности, что задаёт особый тон родному краю ветров и песен. Ничего свободного, кроме радужек, чья бирюза — целый мир из прожилок и искр. Ничего свободного, кроме зыбкости светлой пряди, ниспадающей вьющимся светом на любимое плечо. Ладонь, протянутая навстречу, растворяет окружающую суету, и иные, что пена волн во время отлива. Медленно но верно истлевают. Среди золочёных сводов, мраморных бюстов и изящных полотен маслом они остаются вдвоем, однако вальс шерловых пластинок затихает во мгновение их первого и единственного шага. И снова пред глазами оттенка хмурого зимнего неба лишь ажурная зелень кремовых орхидей, чей приземистый мотив ниспадает цветущими гроздьями с самой верхней из полок. Белая плитка, сочащаяся влажной испариной, отражает в мириаде капель-миров цветочный узор занавески. В ванной так невыносимо, до одурелого душно, что тело тает и млеет, а кости становятся ватой. Вода манит остаться в надежде отдать ей весь свой полуденный жар. Ей бы досыта напоить усталую ведьму тёплым солнечным летом, накопленным за тысячи лет, но то определенно излишнее внимание к её скромной персоне. Настойчивость — знак, что от сестры пора ускользать. Тёплый ковёр и тёплое полотенце. Леденящий душу пол, по которому не идёшь, но бежишь, стремясь спрятаться, утечь от злополучного сквозняка. Она наощупь добирается до спальни, не видя и не слыша ничего кроме оглушительного звона и темноты с редкими вкраплениями алого, как у той хорошенькой шерсти для вязания. Как жаль что это было дорого. А он — глядит ей вслед из кабинета, чьи двери отныне всегда приветливо приоткрыты. На полу — мокрые очертания двух заплетающихся ног. Лоснящиеся тонкими струйками пара следы её наскоро истлевшего присутствия. Он дает ей немного времени перед тем, как навестить. Протирает листья запылившихся цветов, ожидающих новой встречи со своим любимым светилом, и тонкое острое перо, потемневшее от нежной туши. Собирает в единое хрупкие бумаги, заполненные письменами в этот длинный, нескончаемый день. И, наконец, отправляется по следам, успевшим остыть. Стук в дверь. Ее не особенно довольный голос дозволяет войти. В темноте ненадолго прояснившегося неба луна лелеет ее очертания. Вплетается в белоснежный хлопок ее ночной рубашки, скрывающей драпировкой и запястья, и ноги. Свет проливается и на ночной шёлк её распущенных волос, разбросанных небрежно по прохладному хлопку. Она сидит грудью в направлении окна, а сама, обернувшись, едва видящими глазами глядит на свою любовь с таким ласковым прищуром, что алхимик не может сдержать улыбки. И не хочет, коли быть откровенным. Дверь с шумом захлопывается без его мановения, заставив двоих содрогнуться. Милостивый сквозняк, гуляющий по половицам, решил теперь оставить их наедине. — Ты так прекрасна, — шёпот для неё по-прежнему тонет в колокольном звоне, укравшем у мира все благозвучье, но она улыбается, прочитав бархатное послание по бледным губам. Она вновь смотрит в стекло, по краю овитое инеем, и осязает, как под гостем податливо проминается постель. Махровое полотно бежит по подсвеченной лунным восторгом длине. Промакивает, ибо влажное особенно подвержено влиянию холодов. А она улыбается, в стекле созерцая его отражение, и снова читает всё проглоченное затихающим звоном. Нежный голос его, увы, не в силах пробить плотный барьер перегрева, да и по-прежнему не стремится. — Тебе идёт лаванда. Её аромат успокаивает сердце. И пусть отныне собственное не сковано тревогой, её продолжает биться до того поспешно, что спешка эта осязается под пальцами, стоит коснуться невольно жемчужной кожи. А она по-прежнему молчит, после слов его с улыбкой прикрыв зеницы. Алхимик бережно распутывает упрямую темноту, обволакивая её концы тем самым лавандовым маслом. Медленно, узелок за узелком, пока полотно не становится особенно нежным от проявленной терпеливой ласки. Расслабленная, как это мгновение, коса определённо преодолела нерушимый закон мироздания. Необъятная, звёздная; и хаотичная, и упорядоченная, она стала дивным созданиям нового мира матерью. Связал энергию воедино, придав ей упругую форму, бесконечно влюблённый взгляд, внимающий беззвучному гласу обозримой вселенной. Хозяин его целует девичье плечо, дабы медленно, незаметно утянуть его замершую хозяйку в тёплое одеяльное объятие. Он что-то ведает мирно, без спешки, и тембр его ощущается кожей. Луна улыбается двум, связанным незримой нитью судьбы. На город, прежде омываемый лишь проливными дождями, беззвучно, с чьего-то могучего приглашения опускается искристый снегопад. Двоим, о счастье, по-прежнему тепло даже в самую суровую из всех зимних ночей. Потому что они не одни.