Глава 1: Втроём

Саймон "Гоуст" Райли был человеком, не склонным к сантиментам. Если бы кто-то назвал его таковым, он бы, скорее всего, расхохотался — коротко, грубо, с ноткой презрения. Солдат не имел права на нежность, как клинок не имел права на жалость. Его создали для другого: для войны, для крови, для убийства. Чувства были обузой. Эмоции — слабостью. Привязанности — капканом, в который попадают лишь глупцы. А он не был глупцом. Он был призраком. Омеги. Альфы. Бета. Эти глупые ярлыки, придуманные для оправдания чужой слабости или подтверждения силы, вызывали у него лишь раздражение. Ему не нужно было название, чтобы знать, кто он. Он жил войной, а не инстинктами. Для него власть не заключалась в запахах и подчинении — её определяли сталь, точный выстрел и способность выжить, когда остальные падали. Ему было наплевать. Он не считал себя частью этой примитивной игры, где одни ломаются под грузом инстинктов, а другие наслаждаются своей звериной властью. Спаривание, подчинение, доминирование? Чушь. Биология, не имеющая ни малейшей ценности в настоящем мире, мире войны, где решения принимаются за доли секунды, а ошибка стоит жизни. Но долг... Долг — это совсем другое. Долг был ему знаком. Он дышал им. И если его долгом было помочь Омеге, чтобы та не погибла в мучениях своего тела — что ж, он сделает это. Без эмоций. Без привязанностей. Без глупых надежд. Однако они всегда пытались. С широко раскрытыми глазами, с дрожащими пальцами, с медовыми словами на губах. Одни наивно, другие хитро, как змеи, плетя сети из слов, ароматов и иллюзий. Но он оставался призраком. Он не попадался. До сегодняшнего дня. Эмили Ламар была другой. Она не пыталась его поймать. Не пыталась укротить. Её запах не душил, не требовал, а обещал спокойствие. Уют. Безопасность. Тепло, которого не было в его жизни. Это делало её опасной. И теперь она была связана с ним. Его узел набух, запирая их в вынужденной близости. Это была часть акта, которую он ненавидел больше всего. Принудительная неподвижность, ложное чувство близости, обманчивое ощущение чего-то большего, чем просто физиология. Глупая, никчёмная иллюзия. Обычно в такие моменты он отключался. Превращался в пустоту. Ждал, пока всё закончится. Но сегодня — сегодня — он позволил себе задуматься. О метке. Его дыхание обжигало её кожу, тёплой тенью скользило по изгибу шеи. Он слышал её сердце, бешено колотившееся в груди. Один укус — и всё изменится. Один укус — и она станет его. Раз и навсегда. А вдруг есть нечто большее? Возможно, в этот раз, эта Омега, которая поможет заполнить пустоту… Дверь не открылась. Она взорвалась. Волчица стояла на пороге. Молодая. Дикая. Беспокойная, как северный ветер. Белая шерсть отливала серебром, глаза сверкали изумрудным огнём. Когти впились в пол, хвост вздёрнут. Она не просто ворвалась — она объявила себя. Властно, бесстыдно, с вызовом. Селин Лариано. Никс. Она дышала яростью. В её голосе, когда она заговорила, звенела угроза: — Где, чёрт возьми, Прайс? Я уже второй час ищу его по всей базе! Эмили напряглась. Её запах, недавно густой, обволакивающий, вдруг растаял. Волчица наступала, заполняя пространство собой, вытесняя всё остальное. Гоуст вздохнул. Он не мог позволить себе осадить Селин. Не в таком положении. Тем более перед Омегой. Последнее, чего он хотел, — подорвать её гордость. Гоуст был её наставником, ментором. Селин была прирождённой Альфой. Но пока только нащупывала свой путь в иерархии. Порывистая, неукротимая. Гоуст должен был научить её, как достойно занять своё место, сгладить острые углы, пока они не причинили непоправимый ущерб. Неопытная, не дисциплинированная. Её природный магнетизм неоспорим, но контроль над импульсами отсутствовал. Селин склонила голову, прищурилась, и только теперь заметила, чем именно он был занят. Её взгляд метнулся к Эмили, к тому, как они были связаны, к тому, что едва не случилось. Выражение её морды изменилось, и в глазах промелькнуло не только раздражение, но и что-то, похожее на опасение. Не страх, нечто более тонкое и сложное. — Хм, — протянула Селин, склонив голову набок. Серебристые уши дрогнули, её тон был ленивым и насмешливым, но в глазах сверкал зелёный огонь. — Любопытно. Не ты ли утверждал, что тебя невозможно удержать, лейтенант? Он промолчал. Селин сделала ещё один шаг, движения были выверенными и хищными. — Думала, ты из тех, кто «вошёл, вышел, никаких привязанностей». А теперь вот лежишь, отдыхаешь, расслабляешься… Она знала, куда бить. Ждала реакции, которую он не намерен демонстрировать. Гоуст почувствовал, как Эмили напряглась. Присутствие Селин затмило всё, сведя её запах к едва уловимому, незначительному. Она теперь лишь тень на фоне надвигающейся бури. — Ты закончила, Лариано? — холодно спросил он, терпение истончилось. Её губы изогнулись в усмешке. — Из нас двоих закончил ты. Селин обошла его, медленно, с ленивой грацией хищницы. Глаза её вспыхивали изумрудным огнём, хвост чуть дрогнул. Она наслаждалась моментом. Он знал это. Он мог её остановить. Но не стал. — План операции — полное дерьмо. Брови Гоуста слегка дёрнулись. — И какая именно часть не соответствует твоим высоким стандартам? — Та, где мы подрываем чертов поезд в лесной глуши без спутниковой связи и устраиваем небольшой сибирский апокалипсис. Ты хотя бы понимаешь, что у нас минуты на фейерверки? Там горы, туннели. Если что-то пойдет не так, нас завалит под лавиной вместе с вагонами и грузом. Он ждал этого. Знал, что она варилась в этих мыслях почти весь день после брифинга. Оперативный анализ в её исполнении всегда был точен, пусть и подавался со своеобразным соусом из провокаций. — Если ты знала больше нас, то какого чёрта молчала во время брифинга? Она фыркнула. — Тогда это были только догадки, а теперь — железная уверенность. Гоуст смотрел на неё, его молчание резало, как ледяной ветер. В её взгляде не было ни злости, ни насмешки — только ожидание, тягучее, пронзительное, будто она знала то, чего он не хотел признавать. Этот взгляд пробирался под кожу, точно острые когти, не оставляя шанса на бегство. Она не ошибалась по поводу операции. Но беспокоило не это. Беспокоило то, как она на него смотрела — словно ждала чего-то. Словно знала, какие чувства он скрывает в этот момент и примитивную необходимость дать телу долгожданную разрядку. Гоуст медленно выдохнул, загоняя раздражение внутрь, словно пытаясь утрамбовать его в крепкую, чугунную коробку. Вся эта сцена — фарс. Лишние слова, ненужные вопросы, неподходящее время. Как дешёвая пьеса, в которой ему отвели роль молчаливого зрителя. Селин явно наслаждалась игрой, но ему надоело быть марионеткой в чужих развлечениях. — Селин, этот разговор можно отложить. Я освобожусь и найду тебя, — голос его был ровным, выверенным, как заточенное лезвие. Он знал, что это ничего не изменит. Селин не отступала. Никогда. В её мире слова вроде "позже" или "не сейчас" значили не больше, чем сухие листья под ногами. Она любила давить, наседать, проверять границы — и чёрт возьми, как же она умела это делать. Селин, разумеется, даже не шелохнулась. Вместо этого, скользя бесшумно, словно на разведке в тылу врага, кружила вокруг него, вторгаясь в личное пространство нагло, с беззастенчивым любопытством. Она наслаждалась этим, он видел по едва заметному изгибу её губ, по лёгкому прищуру глаз. Она играла. А он терпел — И сколько ещё ЭТО будет продолжаться? — её голос был ленивым, почти незаинтересованным, но в глазах теперь плясала почти злая насмешка.  — По-разному. До часа, — ответил Гоуст, выдерживая её испытующий взгляд. — Никс, исчезни. — Час? — Селин наклонила голову, будто размышляя. —  И как тебе, уютно? Не скучно? Ты просто сидишь, ждёшь и терпишь? Может, сигарету выкурить? Журнал полистать? Гоуст сжал зубы. — Лариано. Выйди за дверь. Наконец, Селин сделала движение, будто собиралась уйти, но вдруг застыла. Ноздри дрогнули, она глубоко втянула воздух, и что-то на её морде изменилось. Усы дрогнули, выражение отстранённого презрения сменилось откровенным отвращением. Шея дёрнулась, будто она боролась с рвотным позывом. — Теперь от тебя будет нести ещё неделю, — хмыкнула Селин, склонив голову набок. — Прошлая хоть не так смердела. Гоуст прикрыл глаза, позволяя холоду гнева пройтись по телу, словно хищный зверь, замерший перед прыжком. Внутри закипала ярость — плотная, гулкая, тяжёлая, как предгрозовая тишина. Но снаружи он оставался непроницаемым. Маска скрывала напряжение челюсти, едва сдержанный скрежет зубов, жгучее желание одним быстрым движением поставить нахальную девчонку на место. Чертовски трудно было не схватить что-нибудь потяжелее и не запустить в неё, просто чтобы заставить заткнуться. В висках стучало, пульсировало, подталкивало к действию.  — Постарайся не слишком тут… привязаться, Лейтенант, — бросила она с едва заметной ухмылкой в голосе, ткнула лапой в дверь и вышла. *** Тишина, оставшаяся после ухода Селин, не просто давила. Она вползла в каждый угол, затопила комнату вязким, гнетущим туманом, от которого хотелось стряхнуть с плеч что-то липкое, цепкое, невидимое. Гоуст медленно выдохнул, позволяя реальности вернуть свои холодные, привычные очертания. Эмили. Она не двигалась. Не дышала. Или дышала, но так тихо, что звук её дыхания растворялся в этой затхлой, неподвижной тишине. Он знал это молчание. Видел его раньше. В глазах солдат, которые держат оружие слишком крепко, потому что боятся, что руки начнут дрожать. В лицах тех, кто только что понял, что их жизнь теперь делится на "до" и "после". Она боялась. Мышцы её вздрагивали, едва заметно, но он видел. Слышал, как она сглотнула, заставляя себя собраться. И, наконец, решилась посмотреть на него. Он не шевельнулся. Не ответил. Не удостоил взглядом. Это стало проблемой. Её дыхание сбилось. Она сжалась, как зверёк, который вдруг осознал, что остался в клетке с хищником, решившим, что с него хватит. Но он всё ещё был здесь. Всё ещё касался её, его тело было рядом, горячее, тяжёлое. И всё же он будто исчез. Исчез в холоде, который медленно вытеснял всё остальное. А ей нужно было, чтобы он не исчез. Она почти стала его парой. Почти. Его дыхание касалось её шеи, его зубы были так близко, что она чувствовала их призрачное прикосновение. Ещё мгновение, и всё изменилось бы. Она была в шаге от этого. В полувздохе. Но теперь он не смотрел на неё. Её тело дёрнулось, инстинктивно, слишком резко. Она подавила движение, едва уловимо прижимаясь ближе, позволяя прикосновению быть случайным. Тёплым. Приглашающим. Она знала, что он почувствует. Что он заметит. Что ему придётся это признать. Потому что он всё ещё был внутри неё. Боль, глухая, тянущая, от его узла, всё ещё удерживавшего их вместе, была терпимой. Напоминанием. Капканом, который не отпускал. Часть её хотела пожаловаться. Сказать, что это слишком. Что ей больно. Но она не была глупой. Если она скажет это — он отдалится ещё дальше. Закроется. Исчезнет за стеной, холодной и непроницаемой. И тогда ей не удастся вернуть его. Поэтому она выбрала другую тактику. Она глубоко вдохнула, прикрыла ресницы, будто её тело само решило расслабиться, сдаться естественному теплу, которое всё ещё их связывало. Едва заметное движение — почти иллюзия. Но он заметил. Его пальцы дёрнулись на её бедре. Хороший знак. Она чуть склонила голову, её голос прозвучал мягко, почти шёпотом: — Ты собирался меня пометить. Гоуст пошевелился. Едва-едва. Плечи напряглись, челюсть дёрнулась. Но теперь он смотрел на неё. Хорошо. Эмили медленно выдохнула, удерживая этот хрупкий баланс. — Я хочу этого. Простые слова. Не просьба. Не требование. Лишь предложение. Но она почувствовала, как он изменился. Не физически — его узел всё ещё удерживал их вместе, всё ещё был тяжёлым, неумолимым внутри неё. Но что-то в нём исчезло. Не сомнение. Не вина. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота накрыла его, поглотив всё, что могло быть ответом. Эмили поняла — слишком поздно — что она просчиталась. Гоуст выдохнул. Медленно. Безжалостно. — Нет. И всё. Никаких объяснений. Никаких оправданий. Только одно, окончательное, безоговорочное отрицание. Эмили ощутила этот отказ, как удар. Её горло сжалось. Внутри прокатилась ледяная волна разочарования. Она подавила её. Подняла щит. Хорошо. Если он не даст ей этого — она возьмёт что-то другое. Её пальцы неторопливо скользнули по его предплечью, ощущая под кожей плотные, жёсткие мышцы. Будто ничего не случилось. — Впрочем, это не так важно прямо сейчас, — она произнесла это медленно, нарочито легко. — У нас ещё есть время. Тишина Гоуста была тяжёлой. Не обнадёживающей. Но и не отталкивающей. Пока что. *** Воздух в оружейной пах маслом, металлом и порохом, тяжёлый, терпкий, въедающийся в кожу. Тусклый свет ламп бросал длинные, рваные тени, вырезая на стенах узоры из оружия и призрачных силуэтов. Только металлический лязг нарушал тишину, когда Селин разбирала автомат с механической точностью. Крышка ствольной коробки ушла в сторону. Возвратная пружина легла в ладонь. Болт, затвор – щелчок, клац, шуршание. Затем снова. Сильные пальцы двигались быстро, безошибочно. Ловко, почти хищно. Холод стали немного успокаивал, остужал ладони, но внутри всё кипело. Злость не утихала, колотила изнутри, заставляя мышцы напрягаться. Хотелось крушить, кричать, бить. Но вместо этого она заставляла себя продолжать. Разобрать. Собрать. Глубокий вдох. Ещё раз. Щелчок. Вдох. Выдох. Клац. Она не понимала, почему внутри всё горело. Почему каждая мысль, каждая эмоция вспыхивала с новой силой, не давая успокоиться. Это не просто злость. Это нечто большее, глубже — раздражение, бессилие, которое рвалось наружу, но она не могла позволить себе сорваться. Эта сцена застряла в голове, как незатянутый порез, который не даёт забыть о себе, но и не кровоточит. Она нуждалась в нём больше всего — чтобы обсудить этот дурацкий план, поддержать её идею, придумать, как выжить в грядущем хаосе. А он был занят. Был не ней. С другой. С Омегой. Что раздражало сильнее — сам факт или собственная реакция? Селин не знала. Но мышцы её сжимались с каждым движением, а гнев скрипел внутри, как песок на зубах. Хотелось бить. Хотелось разбить этот чёртов стол. Хотелось... Она резко выдохнула. Нет. Всё это — бессмысленно. Чувства не решают задач, эмоции не дают тактического преимущества. Нужно думать, а не срываться. Нужно что-то делать. Она ощутила его присутствие раньше, чем услышала шаги. Напряжение в воздухе сгустилось, как перед выстрелом. Холод, сменивший тёплую, тяжёлую атмосферу комнаты, пробежал по позвоночнику. Не увидела, не услышала – ощутила. Смещение воздуха, лёгкий холодок, напряжение в спине. Дверь едва слышно скрипнула. Еле уловимый запах металла и пороха смешался с чем-то более резким, холодным, почти стерильным. Она не подняла глаз — не нужно было. Напряжение в воздухе изменилось, будто в комнате внезапно стало теснее. Гоуст. Селин не подняла глаз. Автомат собран. Проверен. Положен на стол. Она ждала. — Поговорим? — голос был ровный, спокойный, без намёка на эмоции. Она фыркнула, взяла винтовку и вновь принялась за разборку. — Ты потеряла контроль. Снова. — Бросил он ровно, скрестив руки. — Это из-за операции или просто решила заявить о себе? Селин напряглась, но не ответила. Упрямое молчание не красило её, но она боялась, что если откроет рот – закричит. Разобрала затвор, отложила в сторону. — Хочешь, чтобы я ушёл? Она пожала плечами, взглянула на него мимоходом, затем буркнула: — Нет. Он шагнул ближе. Она знала, что он смотрит на неё. Оценивает. Он видел перед собой высокую, стройную девушку с атлетичным телосложением, её длинные серебристо-белые волосы стянуты в две тугие косы, тяжёлые, как стальные канаты. Глаза — два изумрудных клинка, всегда сверкающие вызовом. Кожа чуть тронута боевым загаром, а на правом предплечье тёмным силуэтом извивалась татуировка: снайперская винтовка, оплетённая коброй. — Объясни, какого чёрта ты устроила этот балаган? — голос его был ровным, но резким, будто отрывистый командный приказ. — Врываешься без стука, устраиваешь спектакль, давишь на тех, кто слабее. Это не сила, Селин. Это тупость. Думаешь, моя терпимость — это слабость? Думаешь, можешь позволить себе всё, раз я не осаживаю тебя каждый раз, когда у тебя зуд в заднице? Ты ошибаешься. Он шагнул ближе, голос понизился, но в нём появилась угроза. — Я даю тебе свободу, потому что верю, что ты способна ею распорядиться. Не путай это с вседозволенностью. Переступишь грань ещё раз — я оформлю рапорт. Она с силой щёлкнула затвором. Гоуст подошёл ближе. Когда она потянулась к затворной раме, он накрыл её руку своей. — Не так, — спокойно сказал он. — Плавно. Без рывков. Её пальцы напряглись, но он не убрал руку, дав ей момент осознать. Она сжала зубы, но подчинилась, двигаясь мягче. Он кивнул. — Селин, моё терпение наисходе. Я твой командир, а не нянька.  — Хорошо, я была не права. Довольны, сэр? — Нет. Ты просто вывалила мне кучу эмоций, но где логика, Селин? Где чёртовы факты? — Ты был мне нужен. А ты что? Завяз в Омеге, пока мы тут пытаемся не загреметь к чёрту под хвост. Операция летит в трубу, а ты… ты был мне нужен, Гоуст. Нужен. Это слово зацепилось, как ржавый гвоздь в древесине. Он вырвал его, оставив только щепки. Фокус — на деле, не на словах. — Омеги. Их не надо любить, не надо жалеть. Но уважать — необходимо. Потому что без этого ты просто шавка, которая бросается на всех подряд. — Ты их тоже терпеть не можешь, — огрызнулась она, голос звенел вызовом. — Чушь. Я не рвусь в пару, но и без них мы долго не протянем. Кто-то должен держать равновесие в этой системе, иначе всё посыплется, и тогда альфам некого будет топтать. Уж кто-кто, а ты должна понимать, что система держится не только на нас. А теперь вопрос на засыпку: как ты вообще на свет появилась, если Омеги такие бесполезные? — Вылупилась из драконьего яйца, — колко бросила она, на мгновение подняв взгляд. Его глаза под маской оставались бесстрастными. — И воспитывалась драконами, судя по всему, — пробормотал Гоуст, тяжело вздохнув. — Слушай сюда. Поддержка Омеги в её цикле — это не блажь и не прихоть. Это необходимость. Её состояние — не каприз, не желание привлечь внимание. Это чистая физиология. И если Альфа позволяет себе закрывать на это глаза, он не Альфа, а просто болван, который не понимает, как устроен этот чёртов мир. Он говорил ровно, жёстко, без лишних эмоций. Просто констатировал факт. — Я сделал то, что должен был. Потому что это моя обязанность. Как Альфы. Как лидера. Они зависят от нас, и если мы начнём отворачиваться, когда они в нас нуждаются, то чего мы вообще стоим? Это не слабость, Селин. Это ответственность. Это сила. Это то, кем мы являемся. Он выдержал паузу, глядя прямо на неё. — И я, чёрт побери, не собираюсь оправдываться. Селин молчала, но взгляд метнулся в сторону. Гоуст вздохнул, мягко убрал руку и чуть отступил. — Я знаю, знаю, они слабые и уязвимые. Ты хочешь, чтобы я пошла и извинилась? — Слабость и бесполезность — не одно и то же. Это был мой выбор, моя ответственность. И ты с этим смиришься. Пока у Эмили течка, она остаётся в моём отсеке. А ты либо учишься держать себя в руках, либо привыкаешь к закрытым дверям. Она сжала кулаки. Гнев поднимался внутри, требовал выхода. — Селин, брось. Ты не из тех, кто устраивает детские истерики. Альфа — это не просто сила, это выдержка, дисциплина, умение держать удар и делать то, что нужно, а не то, что хочется. Ты это знаешь. Так не веди себя как новичок, которому дали острые клыки и свободу. У тебя есть мозги — пользуйся ими. — Хорошо. Я постараюсь. Обсудим завтра операцию? — Я обдумаю всё. Хотя, будь моя воля, этот план давно отправился бы на помойку. Селин усмехнулась. Провела пальцами по его плечу — не прощание, не благодарность, простое привычное движение, которым она будто бы оставляла отметку, как когтями по доске. Затем развернулась и вышла, не оглядываясь. *** Гоуст провёл рукой по лицу, коротко, словно стирая что-то невидимое. Затем шагнул к столу. Не медлил. Не задумывался. Стены, покрытые следами давних починок, глухо отражали звуки. Стеллажи с оружием стояли ровными рядами, холодные, бесстрастные, выжидающие. Декорации перед боем, склад смертоносного инструмента, не более. Запах Селин всё ещё цеплялся за поверхность стола, за автомат, который она только что собирала. Упрямый, тёплый, указывающий на присутствие, которого здесь больше не было. Он не обращал внимания. Почти не обращал. Он взял первый попавшийся автомат, проверил вес, проверил баланс. Машинально. Разобрать. Проверить. Собрать. Глубокий вдох. Ещё раз. Лязг металла, холодный, механический ритм, который всегда успокаивал. Но не сейчас. Её след ещё держался. Не запах — воспоминание, ощущение, едва уловимое. Заставляло дышать глубоко, продлевая пытку. Это было хуже, чем если бы она стояла прямо перед ним и с вызовом смотрела в глаза. Звенело грохотом выстрела в ушах. Импульс, пронзающий мышцы после схватки. Он чувствовал это в каждом выверенном движении, в каждом вдохе, который напоминал не только о порохе, но и о ней. Глупо. Не дело. Альфе не пристало зацикливаться. Особенно в их мире, где система держалась на чётко обозначенных ролях, на балансе, Альфа и Омега, иначе как обеспечить выживание человечества? Он знал это, выбил на подкорке. Но она... Она всегда ломала правила. Всегда. Она врывалась в его пространство, нарушала баланс, не боялась отталкивать, но и не боялась возвращаться. Её слова застревали в сознании, как неразорвавшиеся мины, которые могут сдетонировать в любой момент. Он мог бы игнорировать это, мог бы выбросить из головы, но если бы это было так просто, он бы не сидел сейчас здесь, разбирая оружие, которое всё ещё хранило её тепло. Рывком проверил затвор. Щелчок. Лязг. Всё как надо. Так и должно быть. Как и всегда.