Глава 3: Надлом

Эмили вышла из штаба последней, прижимая ноутбук к груди, словно щит. Мысли роились, как мотыльки, бессвязные, ускользающие. Всё возвращалось к нему. Она не видела его лица. Ни разу. Даже когда провела ночь в его постели. В полной темноте, среди грубого тепла его тела, она тщетно пыталась разглядеть очертания — хоть что-то. Ей хотелось, чтобы у человека, который теперь занимал все её мысли, было лицо. Но всему своё время. Торопиться нельзя. После той ночи всё изменилось. После Селин. Гоуст не сказал ни слова, но всё было очевидно. Он стал другим. Ещё более молчаливым, ещё более закрытым. Они ещё занимались сексом, но это было... иначе. Быстро, почти механически, как по уставу. Затем исчез, а когда вернулся, Эмили уже спала. Ей хотелось, чтобы всё было иначе. Чтобы он оставался рядом. Чтобы тёплое, тяжёлое тело было не просто тенью в темноте, а чем-то... бóльшим. Но желания не должны управлять поступками. Если дашь слабину — потеряешь не только позицию, но и все стратегические преимущества. И Селин. Вот уж загадка. Аномалия. И заноза одновременно. Женщина-Альфа. Природный абсурд. Ни семьи, ни детей, ни партнёра. Сама по себе. Готовая сражаться и умереть — вот и вся её цель. Без смысла. Без будущего. Но взгляд Селин... Она смотрела на Гоуста иначе. Не просто как на командира и напарника. И на неё, Эмили, тоже. И от этого взгляда становилось не по себе. Эмили не из пугливых. Но сейчас чувствовала себя кроликом, которого загнали в угол. И не могла понять — почему. Она чуть не споткнулась, когда, войдя в приёмную, увидела его. Гоуст стоял у её рабочего стола — неподвижный, массивный, заполняющий собой всё пространство. Боевая стойка, руки свободны, в пальцах он лениво перекатывал металлический кубик-головоломку, её антистресс. Эмили сглотнула, ощущая, как в груди сжимается что-то тёплое, почти болезненное. Высокий. Просто огромный. Без громоздкого снаряжения он казался ещё чужероднее, словно хищник, временно отбросивший доспехи, но не утративший угрозы. Но ей хотелось не бояться. Хотелось спрятаться в этой броне, утонуть в его присутствии, позволить ему поглотить её без остатка. Тело предательски среагировало. Цикл ещё не закончился — три, может, четыре дня, а он завтра уезжает. Боль, тянущее, мучительное желание — ей придётся справляться одной. А если… Если в прошлую ночь всё получилось? Мысль вспыхнула как сигнальная ракета и прожгла насквозь. Если зачала ребенка — он не исчезнет призраком. Не растворится в тенях, не уйдёт туда, где она не сможет его найти. Эмили насильно оборвала этот поток, вернувшись в реальность. — Лейтенант, — её голос прозвучал мягко, почти тепло. Она положила ноутбук на стол, вынуждая себя смотреть в его глаза, а не в его пальцы, не в широкие плечи, не в сильные руки. — Чем могу помочь? Гоуст не ответил сразу. Поставил кубик на стол, точно в центр, и только потом заговорил: — После ночи стало легче? Эмили не вздрогнула, не отвела глаз, но внутри что-то напряглось. Прямо. Чётко. Как доклад. — Я справляюсь, — сдержанно ответила она, будто речь шла о простуде. — Мы уезжаем, — напомнил он, пристально глядя на неё. Голос глухой, бесцветный, но слишком намеренно нейтральный, чтобы в этом не читалось ничего личного. — Я в курсе, — короткий кивок, рука машинально легла на крышку ноутбука. — До окончания цикла останешься одна, — продолжил он. — Возьми выходные. Успокоительные. Сиди в отсеке. Эмили на секунду замерла, но быстро себя взяла в руки. Подняла взгляд — спокойный, открытый, послушный. — Это приказ, лейтенант? Едва заметный выдох — может, насмешка, может, раздражение. — Совет. — Я учту, — её голос оставался мягким, задумчивым, но в нём скользнула игра, почти невидимая. Ловкая. Незаметная. Гоуст не ответил. Стоял так же — огромный, непробиваемый, пустой. Эмили склонила голову чуть набок, будто ни о чём, будто просто размышляя вслух: — Могу я прийти сегодня? Тишина. Её взгляд медленно скользнул по его телу. Расслабленный, но напряжённый. Как пружина, которая ещё не сжалась, но уже знает, что сожмётся. — Можешь, — сухо ответил он и развернулся к выходу. Не "хочу". Не "жду". Просто "можешь". Она смотрела ему вслед, пока за ним не закрылась дверь. Почти победа. *** Гоуст шагал через полигон, ступал ровно, размеренно, но в этой неспешности чувствовалась неизбежность. Как грохот приближающегося бронетранспортера, который пока ещё кажется далёким, но уже слишком поздно уходить с линии движения. "Могу я прийти сегодня?" Эмили смотрела прямо на него, но не слишком настойчиво, не слишком требовательно. Слабый намёк, тонкая нить, которая должна была зацепиться за что-то внутри. Он не ответил сразу. Просто кивнул – коротко, едва заметно. Согласился ли он? Разрешил? Просто не стал спорить? Какая разница. Это уже в прошлом, как отработанная операция. Он отбросил эти мысли, когда шагнул в тренировочный ангар. Створы были открыты, внутрь пробивался свет прожекторов, прорезая полумрак, в котором клубилась дымка от разогретого металла и работы генераторов. Ветер гнал её к дальним углам, туда, где высились учебно-штурмовые конструкции. Стальные тросы, десантные платформы, направляющие, уходящие под потолок. Технический запах масла, металла, приглушённый гул механизмов. Железо и бетон, превращённые в ловушку для самоуверенных идиотов. И одна из них висела там, наверху. Селин. В полном боевом комплекте, на высоте метров десяти. Гоуст замер у границы сектора и просто наблюдал. Она крепилась к спусковому тросу, готовая к динамическому десантированию, а чуть ниже по рельсам двигалась платформа, имитирующая крышу вагона. Нестабильная, дергающаяся, как реальный поезд, скачущий на разбитых путях. Селин спрыгнула. И допустила точечный просчет. Нет, не полностью. Нога ушла чуть в сторону от точки приземления, незащищённое плечо задело металлом, её повело. Она почти сгруппировалась, но в последний момент пришлось опереться на колено. Не идеально. Гоуст покачал головой. Она не задержалась. Без эмоций, без раздражения. Просто коротко выдохнула и снова поднялась на исходную позицию. Второй заход. Лучше. Не идеально. Третий. Почти. Четвёртый. Теперь она приземлилась точно в центр. Но ему не нравилось, как это выглядело. Не то. Гоуст убрал руки в карманы, выдохнул и наконец окрикнул её: — Расслабь опорную базу, Никс. Ты приземляешься, как мешок с балластом. Она резко повернула голову вниз, затем взглянула на него сверху вниз. — Хочешь показать, как надо, лейтенант? Гоуст усмехнулся. — Я тебя потом собирать не хочу. Она молча проверила крепления, взялась за трос и спустилась вниз. Приземлилась точно перед ним, не давая ни секунды для манёвра. — Что хотел? Гоуст посмотрел на неё. — Поговорить. Селин взглянула на него теперь уже снизу-вверх. Она была выше Эмили, но всё равно недостаточно, чтобы их лица были на одном уровне. — Ладно, — сказала она так, будто был выбор, и в одно резкое движение с грохотом скинула снаряжение, сразу уменьшившись вдвое. Лёгкий хлопок перчаток о железо, позвякивание карабинов, дыхание уже ровное, но в нём чувствовалась разогнанная кровь. — Перекур мне не помешает. Они двинулись к выходу в один шаг, без слов считывая ритм друг друга. Внутри гудели генераторы, ветер загонял внутрь стылый воздух, но, стоило выйти, всё стало тише. Всё, кроме голоса ветра, что цеплялся за ангар и гнал по площадке пыль и песок. Селин легко запрыгнула на металлический ящик, усевшись по-боевому: одна нога согнута и прижата к груди, вторая свободно свисает, пятка чуть постукивает по металлу в задумчивом ритме. Гоуст снял маску, достал сигареты, привычно встряхнул пачку, вынул две, зажал одну губами, и прикурил. Затем, даже не глядя, протянул Селин. Она взяла, щелчком сбив пепел, затянулась глубоко, привычно, с удовольствием. — Всегда хотела узнать, как твоя верхняя и нижняя часть лица остаётся одинаково загорелой. Голос расслабленный, с той самой озорной ноткой, которая вечно подтачивала его терпение и не позволяла терять бдительность. Вот такая она ему и нравилась. Без притворства, без этих напускных "я сильная боевая единица, смотри на меня", без дурацкой попытки казаться серьёзнее и жёстче, чем была. Со своими шероховатостями, со своими импульсивными, порой идиотскими выходками. Настоящая. Живая. Гоуст затянулся, выпустил дым в сторону, не торопясь с ответом. Потом скосил на неё взгляд, в котором мелькнула тень ухмылки. — А ты думаешь, я маску снимаю только ради тебя? Селин прищурилась, вглядываясь в его лицо, но ничего, кроме лёгкой усмешки, не увидела. — Значит, всё-таки снимаешь, — протянула она, затягиваясь глубже. Гоуст чуть склонил голову набок, будто раздумывая, а потом хмыкнул: — Может, у меня солярий в отсеке. Или я каждое утро крашу себя аэрографом. Выбирай вариант, который тебе больше по душе. Она рассмеялась, стряхивая пепел. — Мне нравится думать, что ты просто родился сразу с маской. — Был бы рад. Не пришлось бы каждый раз выслушать идиотские вопросы. — Да, мне это знакомо, — драматично вздохнула она. — Что? — Вокруг одни идиоты. Гоуст… — голос внезапно поменялся. — План… надёжный? Он чуть повернул голову, затянулся, провожая взглядом дым. — Соответствует ситуации. — Что я сделала не так? Он выдохнул коротко, пристально на неё посмотрел. — Если бы было что-то не так, я бы стал подставляться? Или ты ждешь похвалы? По головке погладить? — Было бы неплохой альтернативой, для разнообразия. — Если я суну к тебе руку, ты же сразу её отгрызешь по локтевой сустав. — Рискнем? — Мне на операции нужны обе конечности в рабочем состоянии. — А вдруг, прикоснувшись к святому, тебя озарит благодать? Гоуст хмыкнул, затянувшись в последний раз, и кинул бычок в урну. — К святому? Тебя вот-вот черти утащат, примут как свою. Селин ухмыльнулась, стряхивая пепел, и тоже метко закидывая сигарету в бак. — Ну хоть кто-то наконец попытается затащить меня к себе. Гоуст смерил её взглядом — тяжёлым, пристальным. Три удара сердца, чертовски лишних. Слишком сильных, слишком отчётливых. Глухая волна в рёбрах, которую пришлось подавить. Он пришёл без особой цели. Убедиться, что она в порядке. Что готова. Что под контролем. Так же, как к Эмили. По крайней мере, он так себе это объяснял. Но с Эмили было иначе. Там не было этих выбивающихся из такта ударов. Не было этой раздражающей, въедающейся в кожу уверенности, что Никс справится. Всегда справляется. Даже когда не должна. Даже когда сраная логика кричит, что она вылетит из седла, сгоряча сорвётся, попадёт под перекрёстный огонь. Он смотрел на неё и чувствовал то же, что в бою за секунду до выстрела. Остроту момента, ожидание, лёгкое напряжение спускового крючка под пальцем. Будто одно слово, один неверный шаг — и что-то непоправимо изменится. — Снаряжение готово? — Да, — фыркнула она. — Укомплектовано, уложено, проверено трижды. Всё по нормативам. — Тогда постарайся поспать ночью. — Ты легко спишь перед операциями? Гоуст промолчал. Лёгкий сон покинул его ещё в детстве. Спать спокойно могли только необстрелянные новобранцы, отключаясь от физического истощения. Ему, как и ей, как и большинству, требовалось нечто большее, чем ноющие мышцы. — Я ещё немного отработаю приземление, — сказала она, не дождавшись ответа. — Нет. Она подняла бровь. — Это приказ, — отрезал он. — Ты уже сделала всё, что нужно. Дальше начнутся ошибки. Ошибки рождают сомнения. Сомнения — страх. — У меня-то? — У любого из нас. Даже у лучших. — Подтвердил он жестко и добавил: — Так что тащи свою задницу на ужин. — Какое галантное приглашение, — съязвила она. — Ладно. Но ты идешь со мной. — Ладно, — эхом отозвался он, натягивая маску обратно, и только после этого позволил себе криво улыбнуться. *** Селин вскочила резко, словно кто-то дёрнул её за плечо. Сердце в груди билось быстро, тяжело, хотя во сне её никто не преследовал, не было ни взрывов, ни криков. Только темнота, вязкая, липкая, оставившая за собой едва уловимый след паники. Она провела ладонями по лицу, выдохнула. Часы на тумбочке показывали 04:47. Подъём через тринадцать минут. Она села на кровати, склонившись вперёд, сцепила пальцы в замок. Подавленное чувство тревоги никуда не ушло, но было знакомым, почти привычным, как боевой стресс. Поднялась, быстро натянула полевую форму, зашнуровала ботинки, перекинула куртку через плечо. Личные вещи – жетон, документы, часы – сунула в карман. Всё остальное можно взять в оружейном складе. Вышла в коридор. И замерла. Впереди высилась фигура Гоуста и рядом, слишком близко, сонная Эмили. Она говорила тихо, слишком тихо, чтобы разобрать слова. Лицо расслабленное, мягкое, но в глазах что-то цепкое, глубокое. Гоуст молчал. А потом… Он поднял руку и большим пальцем медленно провёл по её скуле. Селин застыла, пальцы сильнее сжали куртку. Прикосновение длилось секунду. Может, меньше. Ничего значительного. Ничего личного. Но откуда тогда этот мерзкий холод под рёбрами? Она отвернулась, не замедляя шага, направилась дальше. *** Столовая встретила тишиной. Просторное помещение, слабый свет ламп, тёмное стекло окон, за которыми угадывался едва рассветающий горизонт. Запах кофе и горячей еды висел в воздухе, но людей почти не было. Только их команда. Газ молча ел, что-то перебирая в планшете. Соуп оперся на стол, задумчиво крутя ложку в пальцах. Прайс, со своим неизменным кофе, пролистывал спутниковые снимки, медленно постукивая пальцем по краю стола. Селин прошла к раздаче, быстро сгребла завтрак — каша, яйца, кофе. Села. Соуп лениво поднял голову, потянулся за чашкой, удивляясь непривычной молчаливости боевой подруги. — В чем дело, принцесса? Встала не с той ноги? Она не ответила, отпила кофе, ощущая, как глухая неоформленная боль проползает под рёбра. Состояние такое, словно после контузии. Напротив сел Гоуст. Взгляды не встретились. Он тоже молчал. Тишина была тягучей, медленно растекающейся по комнате. Казалось, даже приборы на подносах звенели тише обычного. Соуп выдохнул, откинувшись на спинку стула. — Ладно, только не говорите, что у всех резко пропал аппетит. Прайс не поднял головы от планшета. — Просто ешьте. И они ели. Молча. *** Двигатели ревели, вибрация передавалась через пол, будто самолёт был живым существом, которое с трудом удерживали на привязи. Металл дрожал, тяжёлый корпус вздрагивал, гудел, набирая мощность. Селин сидела в своём кресле, прижавшись спиной к жёсткому каркасу, с непроницаемым выражением лица. Жвачка хрустела под зубами, жёсткие, резкие движения челюсти выдавали напряжение, которое не должно было быть заметным. Она смотрела прямо перед собой, но взгляд был пустой, расфокусированный, будто внутри головы прокручивалась плёнка, которую она не просила включать. Где-то в животе самолёта гремело закреплённое снаряжение, металлический лязг тонул в гуле двигателей. В носу пахло авиационным топливом, металлом и потом — смесью, неизменно сопровождающей их в каждом вылете. Напротив Гоуст, небрежно раскинув ноги, сидел с закрытыми глазами. Спал ли он или просто погряз в мыслях — было непонятно. Газ что-то говорил Соупу, тот усмехался, но Селин не вникала. Нос резко качнуло вперёд, колёса заскрипели по покрытию, ускорение впечатало в кресло. Её пальцы медленно, будто сами собой, сжались на креплении ремня. Вспышка в памяти пронеслась сама собой. Резкий толчок, грохот, крики, искры режут глаза. Крыло уходит вниз, слишком быстро, слишком резко. Запах гари, перевёрнутый горизонт. Селин резко сглотнула. Жвачка теперь казалась горькой, противной. Она чуть сильнее прижала спину к креслу, напряглась, как пружина, но внешне оставалась невозмутимой. Гоуст открыл глаза, бросил короткий взгляд в её сторону. Он не задавал вопросов, но что-то в её лице заставило его задержаться на секунду дольше, чем обычно. Ещё одно рывковое движение. Слишком грубая работа штурвала, резкий угол набора скорости. "Что, новичок за штурвалом?" Селин стиснула зубы. Такие ошибки она чувствовала кожей. Толчки на полосе — слишком резкие. Пилот подаёт слишком много газа, будто пытается поднять тушу самолёта силой, а не грамотным углом атаки. Ещё один рывок, и она мысленно скривилась. "Грубовато. Чуть резче нос — и нас бы шатнуло к чёртовой матери." Пальцы на ремне снова сжались. Вибрация усилилась. Колёса ещё катились по земле, но вот-вот должны были оторваться. Селин откинула голову назад, прикрыла глаза на долю секунды. Четыре. Три. Два. Их больше не держала земля. Самолёт стабилизировался, толчки исчезли, и теперь он скользил в небе ровно, гул двигателей перешёл в монотонный, почти убаюкивающий ритм. Стены перестали дрожать, только слабые вибрации передавались через пол, напоминая, что они всё ещё летят. Прайс отстегнул ремень, глухо щёлкнул замок, затем поднялся, потирая шею. Сигареты у него не было, но выражение лица было таким, будто он только что затянулся. — Восемь часов в воздухе, — коротко бросил он, прокатывая плечами. — Дальше — аэродром, переоснащение, выход. Он осмотрел их цепким взглядом, задержался на Селин на долю секунды, но ничего не сказал. — Разбираемся со снаряжением. Времени ещё дохрена, но хочу, чтобы всё было проверено трижды. Гоуст, ты с Никс — система спуска, тросы, фиксаторы. Соуп, Газ — снегоходы, приводы, горючее. Ласвелл, как только получим связь, пробиваешь свежие спутниковые снимки, нам нужна актуальная картина на момент прибытия. Никто не задавал вопросов. Прайс шагнул к своему месту, достал планшет, активировал схему маршрута. — Через два часа — сбор. Проверяем точки плана. Если будут правки, вносим сразу. Он сел, подтянув карту ближе, но ни на секунду не расслабился. Гоуст молча поднялся, застёгивая ремень на бедре, кинул взгляд на Селин. — За мной. Она кивнула, щёлкнула пряжкой, легко поднялась на сильные ноги, предательски подрагивающие в коленях. Она ненавидела летать. *** Гоуст первым потянул крепёжные системы, щёлкнул фиксаторами, проверяя их ход. Всё чётко, надёжно. Он работал без лишних движений, точно и механично, как всегда. Запахи и звуки грузового отсека помогали сосредотачиваться, настроиться, как ритуал перед операцией. Селин достала свой комплект, проверила стропу, дёрнула — ничего не люфтит. Её пальцы двигались быстро, отточенно, но всё равно ощущалась напряжённость. — Тросы в порядке? — Гоуст не обернулся. — Ага. — Тогда ты за фиксаторы. Я — за систему креплений. Не просьба. Приказ. Она раздражённо щёлкнула пряжкой ремня на ящике, но подчинилась. В другой день, при других обстоятельствах она бы огрызнулась, пустила в ход своё фирменное ехидство, но сейчас… Сейчас Гоуст вёл себя как-то не так. Не смотрел в её сторону, но чувствовалось — его внимание было приковано именно к ней. Селин нахмурилась, но молчала, пока этот молчаливый взгляд не начал буквально прожигать ей затылок. — Ну? — бросила она, не отрываясь от работы. — Что? — Тебя что-то грызёт. — Работаю, — отозвался он. — Ага. Именно так ты и выглядишь, когда работаешь. Гоуст промолчал. Селин крепко сжала фиксаторы. — Ты лицемер. Он на этот раз поднял голову, повернул к ней лицо. — Уточни. — Ты мне вдалбливал, что в работе нет места личному. Что эмоции только мешают. — Всё так. — Ну да? — она усмехнулась, коротко, зло. — Тогда какого чёрта ты крутишь что-то со штабной Омегой? Гоуст медленно выдохнул носом. — Не твоё дело, Никс. Она резко дёрнула ремень, проверяя натяжение. Слишком резко, стропа натянулась со щелчком. — Забавно, что у нас тут двойные стандарты. Я, значит, должна быть машиной, а ты можешь спать с кем захочешь? Гоуст посмотрел на неё внимательно, медленно, лениво, но в этом взгляде сквозило что-то другое. — Ты сама выбрала быть машиной, — он щёлкнул стропой, даже не посмотрев. — Спи с кем хочешь, Никс. Это был удар. Прямой, чёткий, без предупреждения. Она замерла, застыла на долю секунды, но тут же взяла себя в руки. Только вот внутри словно что-то дёрнулось. Не по-настоящему больно, но неприятно. Как если бы за старую, почти зажившую рану вдруг зацепили ногтем. — Беру пример с тебя, училась у лучших, — сквозь зубы процедила она. — Вот только машина по имени Саймон Гоуст Райли вдруг дала cбой. Ты держишь её рядом, потому что она тебе действительно нужна, или?.. — Закрой тему, — голос ровный, но теперь в нём прозвучала сталь. — Почему? Потому что правда? Гоуст проверил карабин, резко, жёстко. — Потому что не твоё дело. — Тогда не читай мне больше лекции о том, какой я должна быть. Он ничего не ответил. Селин закончила проверку, захлопнула ящик с крепежами, развернулась и вышла в другой отсек. Гоуст остался стоять, глядя на трос в руках. Он слышал её шаги, быстрые, отрывистые. Чувствовал её запах — гнев, злость, бурлящая энергия, которую она не знала, куда деть. И не понимал, какого чёрта сам подливает масла в этот костёр.