Часть 25. Сквозь сны

Когда показались первые стены ворот Суны, солнце уже било прямо в глаза, и песок под ногами переливался красновато, будто кровью пропитан. Темари бежала впереди, едва касаясь земли — и я, глядя на неё, понимал, что если бы не эта девушка, мы бы и не нашли дорогу в этом раскалённом аду. Но чем ближе подходили, тем тяжелее становился воздух. Внутри деревни — не шум, не паника, а глухое напряжение. Люди метались, воины стояли вдоль улиц, а каждый взгляд, что бросали нам, был настороженным. Мы вошли без задержек: Какаши предъявил знак союзников, и ворота открылись. Первым, кого мы увидели у входа в административное здание, был Баки. Его лицо было мрачным, как песчаная буря. Он коротко объяснил: — Казекаге похищен. Канкуро… в критическом состоянии. Яд неизвестного происхождения. Сакура мгновенно включилась — в её глазах вспыхнула решимость. — Веди нас к нему, — сказала она, даже не дожидаясь распоряжений Какаши. Мы вошли в тёмное помещение, пропитанное запахом лекарств, пота и железа. На кушетке, в беспорядочно сбитых простынях, лежал Канкуро. Его кожа была сероватой, губы синели, а по венам тянулись едва заметные тёмные прожилки. — Он умирает, — коротко сказал один из медиков, стоявший у стены. — Мы не можем определить состав яда. Сакура подошла ближе, отбросила сумку и закатала рукава. — Я займусь им. Мне нужен чистый стол, вода и инструменты. — Подай мне медный фильтр и антисептик, — добавил я спокойно, подходя к её стороне. Она коротко взглянула на меня. — Ты разбираешься? — Было много практики, — ответил я сухо, включаясь в работу. — Сложный состав, с замедленной фазой. Сакура кивнула — без слов, без вопросов. Она знала: я не из тех, кто говорит просто так. Я присел рядом с телом Канкуро, осторожно осмотрел рану. На коже — глубокий порез с застывшей чёрной каймой. Запах жжёного металла. — Сасори, — пробормотал я, — кукольник. Это его почерк. Сакура начала вытягивать яд. Концентрация чакры в её руках была точной, как хирургический скальпель. Пузырьки тёмной субстанции начали выходить из раны, но слишком медленно. — Он нестабилен, — сказала она, — распадается прямо в крови. — Тогда надо нейтрализовать структуру до распада, — я достал из пояса свёрток, в котором хранил собственные препараты — редкие, собранные за годы работы. — Здесь есть настой на фиоленте и кураре. Если смешать с его кровью и подогреть чакрой — можно отследить активную фазу яда. Сакура кивнула. Её пальцы двигались быстро, без дрожи. Какаши стоял у двери, внимательно наблюдая. Темари — у стены, белая от тревоги, но собранная. Я добавил пару капель настоя на кожу Канкуро. Жидкость сразу почернела, будто коснулась пепла. — Да… нетипичный состав, — сказал я тихо. — Нейротоксин с металлической базой. Распадается через шесть часов. У нас максимум три, если хотим его спасти. Сакура резко повернулась ко мне: — Тогда пойдём. Мы можем синтезировать противоядие прямо здесь. Мы вышли в соседнюю комнату, где уже стояли лабораторные колбы и инструменты. Я чувствовал, как усталость давит в плечи, но не позволял себе сбавить темп. Сакура сосредоточена, глаза горят — в ней было что-то от Цунаде, что-то сильное, чистое. Она подогрела смесь, контролируя чакрой каждый пузырёк, а я рассчитывал пропорции — исходя из реакции крови, структуры яда и доли металлических соединений. — Ещё немного нейтрализатора. Полпроцента. — Готово, — ответила Сакура. — Теперь фильтрация. Мы оба замерли, наблюдая, как жидкость постепенно осветляется. — Сработало, — выдохнула она. — Мы успеем. Я позволил себе короткий вдох. — Ты справилась, Сакура, — сказал я негромко. Она улыбнулась — устало, но с теплом. — Спасибо. Но с тобой намного быстрее. Я пожал плечами. — Это была командная работа. И, глядя, как противоядие медленно остывает, я вдруг подумал, что странно чувствовать облегчение — зная, что настоящая буря только начинается. — Наши медики вернулись, — Наруто заметил нас первым, поднявшись со скамейки. — Ну что там? — Сакура сделала противоядие, теперь можно не беспокоиться, — я сказал, наблюдая за тем как сестра даёт стакан Канкуро. По его побледневшему лицу стало понятно, что вкус у данной жидкости, мягко говоря, отвратительный. Хотя запах у противоядия был обманчиво нейтральный, это фишка мастеров, которые работают с ядами, многие уже автоматически добавляют элементы, нейтрализующие едкие ароматы, чтобы наличие яда было невозможно определить обонянием. Так же работает и с противоядием. Ещё несколько лет назад, когда я только вступил в АНБУ и мне открылся свободный доступ к архивам, я начал изучать всё, что связано с ядами. Потому что сам состою из него. Яд. Когда-то это слово вызывало у меня только страх и отвращение. Тогда я не воспринимал себя как часть этой природы, как существо, в буквальном смысле пропитанное ею. Казалось, что я — ошибка, сбой системы, человек, который может убить одним касанием, если потеряет контроль. Я помню те первые недели после того, как обнаружил, что в крови течёт не только чакра, но и что-то иное — плотное, тягучее, тёмное. Словно сама смерть прячется в венах. Тогда я не знал, что делать. Любое ранение вызывало у других ожоги, некроз тканей. Мне казалось, что это проклятие. Когда я попал в АНБУ, впервые ощутил возможность хоть как-то использовать это не во вред. Доступ к архивам открыл мне мир, о котором я раньше не подозревал. Том за томом, страницы, исписанные формулами, схемами реакций, анализами токсинов — природных, синтетических, биологических. Я читал ночами. Сначала — чтобы найти лекарство. Потом — чтобы просто понять, что я такое. Я начал с простых смесей: пыльца белого ртутника, настой корня цветов василиска, которые растут на южных границах Страны Молний, яд пауков из Грозовой долины. Смешивал, разводил, записывал результаты. Несколько раз едва не угодил в реанимацию. Вены обжигало изнутри, зрение плыло, тело лихорадило, но я не останавливался. В какой-то момент понял: избавиться от этого невозможно. Можно только научиться управлять. Я начал тренировки по контролю чакры, создавая внутри тела своего рода фильтр — барьер, который разделял отравленную и чистую кровь. Сначала это давалось тяжело: любое перенапряжение, и яд вырывался наружу. Постепенно я перестал бояться. Я начал воспринимать яд не как болезнь, а как инструмент. Он стал продолжением меня — таким же естественным, как дыхание. И всё же… иногда я чувствую его шепот. Он зовёт, искушает — особенно в моменты ярости. Говорит: «Отпусти, дай мне волю, и всё закончится быстрее.» Но я слишком хорошо знаю цену такого освобождения. Сакура подняла взгляд от Канкуро, перехватила мой — коротко, без слов. Она, наверное, почувствовала: я снова ушёл в себя. Я выдохнул, чуть отвёл глаза. — Противоядие окончательно сработает через несколько часов, — сказал я спокойно, возвращаясь к делу. — Потом нужно будет очистить кровь, чтобы исключить остаточную реакцию. Наруто подошёл, вставая рядом. Словно что-то хотел спросить, но не решался лезть. Странно. Когда это он стал таким тактичным? Неужели Джирайя действительно всерьёз взялся за мальца? Насколько он теперь силён? Стал ли осмотрительнее? Эти вопросы заполнили мою голову, которая уже почти не работала после долгих дней без нормального сна и питания на миссии. Да и столкновение с чёртовым Дейдарой давало о себе знать, рёбра всё ещё болели от того, как меня вбило в землю от взрыва. — Что такое? — я посмотрел на Узумаки, заметив его почти любопытный взгляд на себе. С Наруто я был знаком ровно так же, как и с другими из команды Сакуры. Поверхностно. И тем не менее мне не хотелось как-либо влезать в историю, менять его мировоззрение, как это обычно любили делать попаданцы в своих фанфиках. Сделать его "крутым", холодным и сильным. Зачем? Я не мог предсказывать будущее, я сразу понял, что канон здесь довольно смутное понятие, поэтому у меня не было того бесстрашия к действиям. Поэтому сейчас я точно не мог угадать его мысли, пока он смотрел на меня. Я даже не знал что именно он обо мне думает. Наруто будто пытался что-то сформулировать — глаза чуть прищурены, взгляд настороженный, но без злобы. В нём читалась... осознанность. Он вырос. Теперь он смотрел — как взрослый шиноби. С опытом и внутренним грузом. — Ничего… просто, — Наруто наконец заговорил, почесав затылок, — ты ведь сказал, что сталкивался с ними, с Акацуки. Как они?.. Я усмехнулся. Голос хрипловатый, от усталости уже немного срывался. — Сложные. Очень, — мой ответ прозвучал скупым, но искренним. — Они не просто сильны. Они… — я на секунду задумался, подбирая слова, — непредсказуемы. Как будто сражаешься не с людьми, а с чем-то иным. У Дейдары — глаза горят, когда он уничтожает. Ему сам процесс важнее результата. Наруто нахмурился, кулаки едва заметно дрогнули. — Значит, и Гаару они могли... — Не "могли", — перебил я мягко, глядя прямо в глаза, — а сделали. И вполне успешно. В его взгляде вспыхнуло что-то знакомое — злость, беспомощность и… боль. Та же, что когда-то виднелась в глазах Сакуры, когда речь заходила о Саске. — Они заплатят за это, — тихо выдохнул он. — Не сомневаюсь, — ответил я, но взгляд невольно смягчился. Он вырос. Чёрт побери, действительно вырос. В его голосе не было подросткового задора — теперь это было заявление взрослого ниндзя, готового умереть за свои слова. Наруто опустил глаза, будто вспоминая что-то, потом вновь посмотрел на меня. — А ты… как? — спросил он неожиданно. — После боя с ним, с этим… Дейдарой. — Нормально, — отозвался я машинально, хотя внутри всё ныло. — Уцелел. Хотя если бы не шуншин и барьер — сейчас бы собирали меня по кускам. Он коротко кивнул, словно что-то отметил для себя. Потом, после короткой паузы, сказал почти шёпотом: — Спасибо, что пошёл с нами. Я даже не сразу ответил — не ожидал такого. — Просто выполняю приказ, — буркнул я, стараясь скрыть лёгкую растерянность. Но когда он развернулся и пошёл к Сакуре, я всё же позволил себе коротко улыбнуться. Наруто Узумаки… может, именно таким и должен был стать Хокаге. Не из-за силы, а из-за того, что не теряет человечности даже в аду. Я вдохнул сухой воздух Песка, чувствуя, как грудь сдавило болью. А может, и правда, я слишком устал. Пора бы хоть пару часов сна, прежде чем всё снова рухнет к чёрту. Нас временно разместили в паре комнат, гостиница была почти рядом со зданием Казекаге. Сил больше не оставалось, если сейчас не посплю — это обернётся плохими последствиями во время боя. А в том, что бой будет, никто не сомневался. Я не стал дожидаться выборов "кто с кем", сразу зашёл в предложенные апартаменты и вырубился на расстеленном заранее футоне.

***

Комната, в которую их разместили, была проста — как всё в деревне Песка. Песчаные стены, узкий проём окна, мягкий золотистый свет лампы и запах сухой глины. Всё здесь будто давило тишиной. Даже воздух был иной — тяжёлый, густой, будто наполненный пылью не только снаружи, но и внутри. Комната Сакуры была сразу напротив. Тай уснул почти сразу. Даже не разуваясь — просто опустился на футон, и дыхание стало ровным, глубоким. Было видно, что человек на пределе. В темноте еле слышно скрипел бинт на его руке — под ним, наверняка, всё ещё свежие раны после боя. Наруто сидел у стены, глядя на мерцание фитиля в лампе. Мысли в голове гудели, не давая покоя. Он странный. Совсем не как другие шиноби. Тай всегда казался ему холодным, собранным и каким-то… иначе живущим. Не высокомерным, не равнодушным — просто будто всегда где-то на полшага в стороне от всех. Словно знает что-то, чего не знают остальные. Наруто украдкой посмотрел на спящего Тая. Тот лежал, чуть нахмурившись даже во сне, и на лице было что-то неуловимое — тяжесть, будто он несёт в себе больше, чем может выдержать человек. Что он видел, если даже сейчас, когда всё тихо, его лицо не расслабляется? — Не спишь? — голос Какаши прозвучал глухо, но спокойно. Он сидел, как обычно, у стены, книгу так и не открыв. — Нет, — Наруто вздохнул, опустив голову. — Не могу. Всё время думаю о Гааре… и об этом парне, — он кивнул на Тая. — Он какой-то... непонятный. Какаши чуть приподнял бровь. — В каком смысле? — Не знаю… — Наруто сжал кулаки. — Когда он говорит, будто всё знает заранее. А когда сражается — у него нет сомнений. Ни страха, ни гнева. Даже не видно, что он устал. И всё время этот взгляд... как будто он видел всё это уже раньше. Какаши не сразу ответил. Только медленно перевёл взгляд на спящего Тая и тихо сказал: — Потому что, может быть, он действительно видел. Не то, что было, а то, что может быть. Наруто нахмурился. — Ты про что? — Про людей, которые слишком рано поняли, как работает этот мир, — Какаши говорил негромко, почти шёпотом. — Обычно такие не доживают до спокойной старости. Они знают цену всему. Смерти. Миссиям. Себе. И потому в них почти не остаётся места для надежды. Только долг. Слова прозвучали тяжело. Наруто почувствовал, как где-то внутри кольнуло — неприятно и глубоко. Он вновь посмотрел на Тая. Тот чуть дёрнул пальцами, как будто видел что-то во сне. — Он же родной брат Сакуры, — тихо сказал Наруто. — Она совсем редко о нём говорит. — Да, — Какаши кивнул. — И не удивительно. Его работа сильно отличается от миссий, на которые вас отправляет Хокаге. АНБУ... там совсем иные устои и правила. — АНБУ... — повторил Наруто, будто пробуя это слово на вкус. — Я видел, как он сражался ещё три года назад. Он… другой. Словно гений. Какаши хмыкнул под маской, но взгляд остался задумчивым. — Он точно не из гениев, Наруто. Просто судьба заставила его много трудиться. чтобы выжить. Его способности — не дар, а проклятье. Наруто опустил голову. В груди сжалось. Молчание вернулось, нарушаемое лишь тихим дыханием спящего Тая и свистом ветра за окном. Наруто закрыл глаза, прижав колени к груди. Какаши погасил лампу, и в комнате стало темно. Только песчаный ветер продолжал биться в ставни, словно предупреждая о чём-то. А где-то в темноте Тай, не просыпаясь, тихо прошептал сквозь сон: — Я помню... я всё помню...

***

…Тьма. Она не была просто отсутствием света — она дышала. Пульсировала. Словно воздух вокруг был живым и вплетался в кожу, холодный и вязкий, как дым после пожара. Тай стоял посреди пустоты, не ощущая под ногами земли, только невесомость, тихое гудение в ушах и запах — едва уловимый, но знакомый. Запах дождя, крови и листвы после бури. — Давненько, — раздался голос, мягкий, но слишком отчётливый, будто звук рассёк само пространство. Из тьмы выступила фигура — силуэт в плаще, тень из прошлого, где глаза горели алым. Не кровью, не злом — чем-то другим. Тишиной, усталостью и прощением. — Ты… — Тай прищурился, пытаясь собрать мысли, но слова вязли. — Шисуи. Тот улыбнулся — чуть, едва заметно. — Ты помнишь. Значит, барьер трещит. Тай не понял сразу, что имелось в виду. Но потом, словно вспышка, — образы. Отрывки. Старый лес. Дождь. Он — моложе, ошарашенный, стоящий напротив Учихи, который смотрит на него как на книгу, которую собирается закрыть навсегда. И тогда — свет. Касание лба. Шисуи шагнул ближе. Вокруг них появилась вода, отражая чёрное небо и красные узоры шарингана. — Ты должен знать правду, — произнёс он спокойно, почти грустно. — Я не стер твоё прошлое. Я лишь спрятал его от глаз тех, кто мог бы обратить его против этого мира. — Зачем?.. — Тай едва выговорил, чувствуя, как горло сжимает от непонятного страха. — Почему я? — Потому что ты пришёл не из этого мира, — Шисуи смотрел прямо, без упрёка. — Ты несёшь в себе знания, которых здесь быть не должно. Я видел это, когда заглянул в твои воспоминания. Я видел… всё. И понял, что если они попадут не в те руки — всё закончится ещё до того, как начнётся. Тай отвёл взгляд. Его дыхание участилось. — Ты залез в мою голову. Изменил меня. — Нет, — тихо возразил Шисуи. — Я лишь дал тебе шанс. Я внушил тебе, что ты неуязвим к шарингану — и этим спас. Без этой защиты тебя бы разорвали те, кто охотится за чужими способностями. Даже Коноха не без греха. Ветер поднялся, разметав отражения. Из воды начали подниматься образы — лица, битвы, кровь, моменты, когда Тай едва не умер, когда сам не понимал, как выжил. — Всё это — следствие того, что ты выжил тогда, — продолжил Шисуи. — Я поставил блок. Барьер, который не даёт ни тебе, ни другим вспомнить всё до конца. Но… мир меняется. Акацуки уже двинулись. Твоя память трескается. — Почему сейчас? — голос Тая сорвался, он шагнул к нему, чувствуя, как реальность под ногами становится жидкой. — Почему именно сейчас ты мне это показываешь? — Потому что скоро ты вспомнишь всё, — глаза Шисуи вспыхнули сильнее, и пространство вокруг стало рушиться, превращаясь в осколки света. — И тебе придётся сделать выбор, Тай. Между знанием и правдой. Между тем, кем ты был… и тем, кем должен стать. — Я не понимаю… Шисуи коснулся его плеча — и в этот миг Тай ощутил, как холодный ток пронзил всё тело. В груди разлился огонь, будто изнутри кто-то вскрыл печать. — Поймёшь, когда увидишь всё, — прошептал Шисуи. — И вспомнишь меня по запаху дождя. Мир вспыхнул. Всё вокруг разлетелось в пепел, и в этой белой вспышке остался только шёпот: «Ты действительно не помнишь меня?» Шисуи. Имя, которое раньше ничего не значило, теперь образовало пропасть. Он вспомнил прикосновение — лёгкое, почти незаметное, как дуновение ветра. Тогда, много лет назад, когда он ещё только начинал осваиваться в теле этого мира. Вечер, лесная поляна, влажный воздух после дождя, отдалённый шум реки. И — взгляд. Глаза, сверкающие красным сквозь сумерки. — Ты ведь не отсюда, — тихо сказал тогда Учиха, будто просто констатировал факт. Тай тогда не понял, что его разоблачили. Только почувствовал, как будто весь воздух из лёгких выдавило. — Не бойся. Я не собираюсь тебя убивать. Просто хочу... понять. Память вспыхивала, как старый плёночный проектор: обрывки фраз, жестов, ослепительная вспышка света в глазах. Он видел, как Шисуи положил ладонь ему на лоб, и всё вокруг растворилось. Внутри сознания — как будто гигантская воронка света, потоки образов, имён, событий. Тай чувствовал, как кто-то — чужой, но в то же время спокойный, почти бережный — перелистывает его воспоминания, как страницы книги. — Ты знаешь... слишком много, — голос звучал отовсюду. — Если кто-то ещё увидит это... начнётся хаос. Поэтому я спрячу. И тогда — тишина. Полная, гулкая, затягивающая. Всё потонуло во мраке. Теперь, проснувшись внутри сна, Тай видел — он стоит в безликом пространстве, окружённый туманом, а перед ним — фигура в плаще. Лицо неясно, только алые зрачки с вращающимся томоэ. — Ты должен был забыть обо мне. Так было безопаснее и для тебя, и для мира. — Зачем? — голос Тая звучал глухо, как будто под водой. Шисуи не ответил сразу. — Потому что ты помнишь то, чего не должно существовать. Ты знал, кто мы, что будет... Ты видел всё наперёд. А значит, мог изменить. Слова прозвучали, как приговор. Тай чувствовал, как у него под ногами сжимается пространство — будто само сновидение пыталось вытолкнуть его наружу. — Я не позволил никому увидеть это через шаринган. Даже Итачи. Даже Мадара не сможет. Твой разум заперт для них. Но ты заплатишь цену — ты никогда не вспомнишь всё до конца. Мгновение — и перед глазами мелькнула сцена: силуэт Саске, и рядом — высокий человек с волосами цвета угля. Тень, в которой угадывались черты... Тай выдохнул: — Кажется, я знаю, с кем он ушёл... Шисуи поднял взгляд — и в его глазах мелькнула тень печали. — Тогда будь готов. Всё только начинается. Туман стал густеть, красные зрачки погасли, и сон провалился в темноту. Тай дёрнулся, резко вдохнул — и понял, что проснулся, сжимая в ладони одеяло. Воздух в комнате был неподвижен, Какаши и Наруто спали, а сердце билось так, будто он только что выбежал из боя.

***

Шисуи сидел в тени оливкового дерева, глядя на горизонт, где пустыня и небо сливались в один сплошной серо-жёлтый свод. Ветер шевелил листья, и каждый его вздох казался важнее обычного: будто мир готовился к перелому, а он — всего лишь наблюдатель на краю великого ожидания. Рядом молчал Саске. Он вырос. Не просто физически — в нём теперь была та холодная глубина, которую редко увидишь в молодых. Взгляд стал твёрдым, как закалённая сталь; в нём — скрытая готовность, отточенная как лезвие. Когда он улыбался (а это случалось редко), улыбка была слегка горькой, как у человека, который уже видел цену выбора. Его движения стали экономны и стремительны — будто каждая трата энергии теперь была просчитана заранее. Шисуи ловил его взгляд, и в нём — молчание планов. Они не такие, что можно проговорить вслух; они сидели глубоко, как корни старого дерева. И чем больше он видел, тем яснее понимал: Саске готов. Человек, который ушёл искать силу, нашёл её — но не диковинный всплеск, а ту сосредоточенную, холодную искру, что не гаснет в бурю. И тогда Шисуи почувствовал это — едва заметный сдвиг в эфире, тонкий вибрационный отблеск, как эхо от чьего-то пробуждения. Это было не зрение и не слух, скорее — внутреннее предупреждение, интонация, знакомая с тех пор, как он научился читать мира не глазами, а чутьём. Яд. Вспомнил. Шисуи не стал торопить события. Не сейчас. Было слишком много глаз и ветров, чтобы суетиться. Но в душе — смешанные ощущения. Радость от того, что барьеры дают трещины; тревога — потому что трещины означают, что кто-то может увидеть то, что должно оставаться спрятанным. Акацуки начали двигаться. Шисуи чувствовал, как их тень скользит по миру, и это было не просто слухами — были движения, сигналы, исчезающие силуэты. Их методичность — как шепот по пустыне: едва слышно, но неотвратимо. Новое поколение тоже набирало силу; не просто талант, а решимость. Люди, которые вчера ещё были учениками, сегодня готовы вступить в игру, где ставки — жизнь и судьбы. Саске сидел рядом, сложив руки. Он не говорил много, его мысли были острыми как инструменты. Иногда он смотрел в ту сторону, где виделись очертания далёких стен — возможно, представляя сцену, где всё ещё может измениться. Иногда — опускал глаза и терялся в тишине, в которой я слышал отголоски его прошлых шагов. Они вдвоем были далеко от Страны Огня, и именно в этой изоляции музыка мира звучала иначе: без шумов столицы, без привычного гула, оставалась только суть — решения, подготовка, облако надвигающейся битвы. Шисуи держал свою роль, не раскрывая карт, наблюдая и чувствуя: мир меняется, и теперь от них зависит, успеет ли он измениться так, как нужно. Время чувствовать — и действовать, когда придёт момент. И пока что Шисуи просто сидел в тени, слыша: мир дышит иначе. Где-то там, в глубине этой перемены, Саске был готов столкнуться лицом к лицу с давними страхами и наконец обрести покой.