I. Буря в стакане.

Фурина открывает ему дверь и, пока он снимает ботинки и стягивает с себя пальто, уплывает куда-то в комнаты. Нёвиллету стоит лишь переступить порог её пентхауса, и он тут же чувствует поверхностный укол раздражения — вечернее представление в драматическом театре начнётся через полтора часа, а она разгуливает в своем чёрном шёлковом халате без исподнего и, судя по плавности движений, никуда нынче не торопится. Но, как полагает Нёвиллет, ей на самом деле плевать на пьесу, так что это даже немного оправданно. Совсем чуть-чуть. Нёвиллету так-то тоже плевать на пьесу, однако, во-первых, опаздывать нехорошо, во-вторых, данные другим обещания следует держать, а в-третьих, его во всё предприятие втянули, не спросив предварительно разрешения. Просто — Нёвиллет, мы с тобой, закрытая ложа в оперном театре — цепко схватить его под руку и потащить прочь от осмысленного бытия. Возможно, с этого стоило начать перечисление причин, по которым он все же пришел к ней. Нёвиллет, расправившись с пуговицами тяжелого макинтоша, следует за Фуриной в сторону коридора. В коридоре её не оказывается, и в гостиной, и в спальне, и в кабинете тоже; одиноко и в громадной гардеробной. Значит, на террасе: Нёвиллет покидает крытую часть пентхауса и выходит на крышу, придерживая дыхание, не желающее сталкиваться с духотой неслучившейся грозы. Свинцовые тучи висят над городом вот уже часов двадцать, не в силах разродиться ливнем, и воздух наверху, как обычно, более тёплый и затхлый, чем у земли. Он не понимает, откуда в Фурине столь неприятная любовь к высоте и пустым пространствам — его мнением, впрочем, снова не интересовались. Под изящным навесом из тонкого дутого стекла бурлит наполненная до краёв массажная ванна, тоже на вид пустая. Однако Нёвиллет принюхивается, открыв рот и слегка высунув язык, — и чует, что от джакузи пахнет гидро, пахнет бедой. Так ощущается Фурина. Он подступает на два шага ближе, собираясь заговорить с водой, или даже, если вода не будет огрызаться, присесть на корточки и коснуться её кончиками пальцев без перчатки. Но не успевает: вода все-таки огрызается, вздыбливается бурей в стакане, слизывает Нёвиллета с искусно выделанного мозаичного пола. В первую секунду Нёвиллет даже забывает, что вода эта — гидро — ему не страшна, а потому задерживает дыхание и жмурится. Сразу же, впрочем, расслабляется — давление накрывает его тяжелым одеялом, зовёт ко дну; Нёвиллет не находит причин сопротивляться его — её — ласковым рукам. Жабры раскрываются под рубашкой причудливыми цветами, и Невиллет может наконец вдохнуть полной грудью. Одежда сползает с него так же легко, как с Фурины сползает её тщедушное тело, и они оба остаются обнажены, как полноводная река по весне, избавившаяся ото льда. Нёвиллет попадается, проваливается в полынью. Гидро у Фурины солёный настолько, что дохнут все рыбы, рачки и водоросли — один только Нёвиллет почему-то не дохнет, но его не спрашивали, желает ли он умереть, так что, как обычно, выбора нет. Нёвиллет нормально справляется в густом, чёрном смоге города, что ему немного солёной воды? Разве что вымоет угольную пыль из ушей и уголков губ, нужно лишь позволить ей это сделать. Нёвиллет стискивает зубы — не позволяет. Пока что. Ему по долгу службы положено следить за бурями в стакане, которые считают, что дебоширить приятнее в приятной компании. Приятнее… а вот упругие волны гидро, прицельно обласкивающие член, никто туда не приглашал, и Нёвиллет пытается лягнуть воду пяткой. Ожидаемо ничего не выходит — его только переворачивает вниз головой, и приходится глупо дрыгать плоскими человеческими подошвами, чтобы лоб был ближе к поверхности, а не к твердокаменному дну. Не успевает. Поток швыряет его вниз, и он ударяется плечами и лопатками. Тело сжимается от шока, а рот, наоборот, раскрывается — пытаясь глотнуть застоявшегося кислорода поверхности, Нёвиллет постыдно булькает и напускает полный желудок соленого гидро. Гидро оказывается внутри и снаружи, мягко циркулирует по его гортани и пищеводу, пузырится изнутри в альвеолах, обнимает за бедра и живот, за торс и беззащитную шею. Это казалось бы унизительным, не будь заседания суда унизительными втройне; казалось бы непристойным, не будь таким естественным для них обоих; казалось бы злонамеренным, не будь таким желанным. Нёвиллет позволяет себе закрыть глаза, отдавая своё тело во власть шторма. Шторм баюкает его, как мать баюкает свое дитя. Ну, может быть… это не лучшая метафора. Фурина, как всегда, добавляет собственный особый почерк в изначально платоническое, безличностное слияние вод, танец медуз и водорослей на мелководье. Она, наверное, чувствует его каждой каплей — Нёвиллет втягивает гидро сквозь сжатые клыки, греет в горле, выдыхает обратно. Он всё не может напиться, как странник в пустынях Сумеру, — но солёная вода не утоляет жажду, лишь разжигает её. Ему хочется вдохнуть больше, опуститься глубже, чтобы гидро заполнило его полностью и хлынуло наружу, а он хлынул бы вместе с ним, и слился бы с ним в единое течение. Нёвиллет прижимается к плиткам пола, скользит по ним к противоположному краю бассейна почти наощупь, ведомый каким-то недоступным никому, кроме него, обонянием. Туда, где рождаются все волны. К глазу бури. Вода проскальзывает сквозь его кулаки, смеясь — а вот сквозь зубы не проскальзывает, красится в красный. Кровь на вкус даже солонее, чем гидро. Фурина издает короткий обиженный визг и тут же пинает Нёвиллета коленкой в бок. Воды в ванне враз становится раза в два меньше, и Нёвиллет снова задыхается, когда его жабры внезапно оказываются на воздухе — приходится сесть задницей на холодное скользкое дно, чтобы уместить всё, кроме головы, под поверхностью. Тело Фурины, вновь ставшее материальным и видимым, напитывается гидро — Нёвиллет с отстраненностью художника наблюдает, как всё отчетливее проявляется круговой след укуса на её левой груди. Широким движением он слизывает кровь со своих губ и подбородка, пытливо глядя Фурине прямо в разноцветные глаза. Фурина в ответ скалится. — Грубиян! — восклицает она своим высоким манерным голосом, — как тебе не стыдно кусать мадемуазель за самые уязвимые части тела? — А похищать джентльменов, раздевать их и трогать за причинные места у нас, значит, в порядке вещей? — с прохладной улыбкой парирует Нёвиллет. — Обычный вторник в Кур-де-Фонтейн, чего ты вздыбился так? — Уведомляю вас о том, что буду требовать правосудия. — Да пожалуйста, да на здоровье, — машет ладошкой Фурина, — верховный суд затребует с тебя компенсацию морального и физического ущерба. Нёвиллет тут же театрально тушуется. Впрочем, вскоре придвигается чуть ближе: — Быть может, мадемуазель умерит свой праведный гнев, если… — пальцы его тактильной щекоткой пробегаются по коленке Фурины, а затем следуют выше, к бедрам. Фурина не препятствует, — если мне удастся как-то загладить свою вину? — Лечи, — бескомпромиссно велит она. — Боюсь, я не обладаю должными компетенциями. — Кусаться он, получается, с радостью, а как взять ответственность — так сразу не обладает должными компетенциями. Какой же ты нахал, господин верховный судья… Как умеешь, так и лечи. Получив вербальное разрешение, Нёвиллет припадает губами к её холодной белой коже, тщательно слизывает кровь. Обводит языком бугристую метку укуса, а затем опускает голову ниже, уделяя внимание темному соску. Одна рука его ложится на талию Фурины, привлекая её ближе, вторая сминает и гладит правую грудь. Фурина изящно прогибается в спине, стремясь прижаться к нему, и смеётся — ей щекотно. Смех прерывается судорожным, дрожащим вздохом, когда Нёвиллет с непристойным влажным звуком вбирает её сосок в рот. — Ладно, верховный судья, — ухмыляется Фурина, забираясь на его бедра, — лекарь из тебя недурственный. Может, у тебя есть ещё какие-то скрытые таланты, о которых мне следовало бы знать? Навязчивое трение члена о её промежность едва не заставляет Нёвиллета забыть об осторожности — но он тут же представляет дискомфорт от проникновения в соленой океанической воде и, подхватив Фурину на руки, выходит из джакузи и шагает в сторону дома. В её громадной купальне — несколько душевых леек в потолке, а у дальней стены — утопленная в полу ванна, больше походящая на небольшой бассейн. Голубая и тёпло-серая плитка напоминают о морских глубинах: на полу можно разглядеть рисунок непокорных волн, на стенах и потолке — косяки рыб, подводные скалы, медуз и драконов. Нёвиллет взмахом руки включает лейки, и их окатывает пресной горячей водой. Фурина спрыгивает с его рук и, прижавшись к нему всем телом, наклоняет его голову к себе, чтобы поцеловать. Целоваться под водопадом, когда между вами ещё и сантиметров тридцать разницы в росте, оказывается не слишком удобно, но очень-очень захватывающе. Фурина наконец свершает свою месть, укусив его за нижнюю губу и тоже пустив кровь. Кровь смешивается с каплями воды, размазывается по их подбородкам, становится прозрачно-розовой на цвет и сладковатой на вкус. Под руками Нёвиллета в такт с бегущими струями бьётся родничок чужого сердца; густой пар клубится вокруг них и оседает на ресницах, и Нёвиллет зачарованно глядит, как прозрачные потоки обнимают тело Фурины, делают его хрупким и подвижным, живым; глаза её, обычно скучающие, кажутся необычно влажными и блестящими. Стремясь задержать наваждение, Нёвиллет падает перед ней на колени и не поднимается до тех пор, пока не становится свидетелем и причиной низкого, открытого стона. Потом они, конечно, добираются до постели. К тому моменту драматический театр уже поднимает бархатный занавес, и вечернее представление начинается, но им обоим, в общем-то, плевать на пьесу.