II. Почему не стоит дразнить дракона.

Сначала Нёвиллет говорит ей «нет». Естественно, он говорит ей «нет», он не может позволить себе такой насмешки над залом суда. Потом она, пожав плечами, предлагает перенести место действия из оперы на званый ужин, устраиваемый торговой ассоциацией Фонтейна, и тогда он легко соглашается. Фурина лично снимает с него мерки, и этот процесс, конечно же, заканчивается сексом, потому что она физически не способна держать руки при себе, когда он обнажен. Она относит мерки своему портному, никогда не задающему вопросов, и в итоге, две недели спустя, во время перерыва на чай вручает Нёвиллету белоснежную коробку, украшенную симпатичной лентой цвета морской волны. Они сидят в его кабинете во дворце Мермония, часовая стрелка уходят за четыре пополудни, и мягкий апельсиновый свет пробивается сквозь полупрозрачные тюли. Чайная пара изящного костяного фарфора из Ли Юэ своим цветовым решением соответствует её подарку — она специально дала указание использовать именно этот сервиз. Янтарный дарджилинг просвечивает сквозь стенки чашек, по толщине напоминающие лепесток колокольчика, и всё так хорошо сочетается между собой: и этот кабинет, и их одеяния, и рыжие солнечные лучи, падающие на красноватые панели цуйхуа, и ленты, и содержимое коробки, и лёгкий персиковый цвет смущения на лице Нёвиллета. Идеальная сбалансированность оттенков наполняет её сердце счастьем. — Нравится? — спрашивает она ласково. Нёвиллет осторожно достаёт из коробки комплект изысканного нижнего белья, чёрный и элегантный: плоский лиф сшит точно по его пропорциям и не должен доставлять дискомфорт, как и эластичные чулки, как и пояс для них, и всё остальное. Нёвиллет снимает форменные перчатки и касается ткани кончиками обнаженных пальцев — задумчивая улыбка трогает его невыразительные губы, и Фурина считывает в этом скупом жесте знак того, что материал приятен его коже. — Ваш вкус, как всегда, станет предметом зависти любого, кто имеет глаза и чувство прекрасного, — наконец выносит свой вердикт Нёвиллет. — Льстец, — усмехается Фурина, но не возражает, — я желаю, чтобы ты надел это на сегодняшний вечер, под твой длинный-длинный тёмно-серый сюртук с искрой. — К чему столь странные ритуалы? — он поднимает взгляд на неё, взгляд абсолютно понимающий, весёлый в глубине зрачка, — почтенная публика всё равно не сможет оценить мое исподнее, поскольку не увидит его. — А это не для них, — парирует Фурина, — это для меня. Только мне дозволено видеть, как прекрасна твоя мраморная кожа, когда её касаются роскошные ткани и мои непокрытые ладони. — Было бы преступлением скрывать от честных людей достояния искусства, признанные таковыми лично архонткой, — отвечает Нёвиллет с ехидцей. — И что предпримет мой верховный судья, если я всё же осмелюсь их скрыть? Нёвиллет отставляет коробку в сторону и в жесте преувеличенной задумчивости складывает руки на груди: — Вне зависимости от того, что я скажу, вас это не остановит. Так что предлагаю просто проверить лично, что же я предприму. Фурина задорно хохочет, удовлетворённая его ответом. Смех у неё громкий и высокий, почти визгливый — но когда он искренен, Нёвиллет, наверное, даже не против столь грубого нарушения комфортной ему тишины. Она резко подрывается сместа, коротко чмокает Нёвиллета в щёку, и, довольная тем, что выполнила все цели своего визита, следует к двери, даже не допив чай. Она занятая архонтка, у неё много дел — месье верховный судья может отдохнуть ещё, если хочет, но она себе такого позволить не может! Нужно успеть забежать к Ризли и Сигвайн, чтобы, когда Ризли предложит ей чай, стащить из вазочки несколько тех очаровательных сливочных конфет в голубой обертке. Да и чай Ризли заваривает недурственный, было бы настоящим кощунством с её стороны не поощрять его таланты. — Ах да, — Фурина останавливается вдруг у самой двери, вспомнив важную деталь, — тот парфюм, который я подарила тебе в прошлом году: ирис, жасмин, сухое дерево. Идеальное сочетание. Дождавшись кивка Нёвиллета, она наконец покидает его кабинет. Коротать время в компании Ризли и Сигвайн оказывается неожиданно весело, так что, когда она все же добирается до загородной виллы хозяина торжества, гости уже вовсю танцуют и пьют фонтейнское. Нёвиллет, отстраненный и прохладный, как и всегда, ведет светскую беседу с группкой преподавателей из института, но, кажется, всё равно покоряет их своей неловкой скрупулезностью — те улыбаются. Это хорошо, не придется никого кошмарить. Люди расступаются перед ней, как никогда не расступались волны, и путь до Нёвиллета занимает от силы минуту. — Ваша справедливость, леди Фурина, — Нёвиллет церемонно кланяется, и учёные в соответствии с этикетом повторяют его движения. — Ваша честь, — Фурина весело щурится, отвечая в тон ему, — господа, приятный вечер. Вы позволите мне ненадолго украсть месье верховного судью? Танцы уже начались. Те, естественно, позволяют. Небрежный кивок головой в сторону дирижера, и тот меняет задорную кадриль на медленный, тягучий фокстрот. Танец, прибывший в Фонтейн издалека, уже не первое десятилетие покоряет душу Фурины — он плавный и свободный, и ей всё кажется, что сейчас она ощутит, как её легкие наполняет вода, а в груди сладко сжимается от возросшего давления. Ей стоило больших усилий научить Нёвиллета двигаться правильно, отбросить свою скованность и вернуться в море, но в конце-концов он полностью окупил её труд. Её верховный судья такой старательный, такой надежный и такой высокий, словно скала, способная спрятать её от жестоких ледяных течений. И пахнет от него так, как она хотела бы сегодня — ирисом, жасмином и сухим деревом. Солнечным берегом, трогательной нежностью. Нёвиллет кладет ладонь на её талию, а она кладет ладонь на его плечо, и если знать, где искать, то можно почувствовать узкую бретельку бра под слоями его одеяния. А если как будто бы случайно, мимолетным движением прижаться к нему всем телом, то можно ощутить, что член его напряжен слегка сильнее, чем того требует ситуация. Как хорошо, что на нем этот длинный камзол, который прекрасно скрадывает силуэт. Она такая дальновидная! — Какой скандал, — шепчет она на ухо Нёвиллету, когда тот уверенно ведет её в следующую фигуру танца, — вашей чести понравился наш маленький секретик? — Моей чести — не вполне, — усмехается он, но его скулы краснеют, — а вот мне по душе видеть вас столь оживлённой. — Неужели твоя реакция связана лишь с моими эмоциями? — она в жесте притворной обиды поджимает губы, но тут же вновь улыбается, хитро и открыто, будто рассказывает смешную шутку. — Тебе ведь нравится смаковать это — ожидание момента, когда мы останемся одни, и я стяну с тебя все лишние тряпки, а потом буду любить тебя так, как не способны любить ни люди, ни остальные боги. Господа и дамы, обменивающиеся с тобой репликами о погоде, и не подозревают, какое сокровище ты прячешь под своей изысканной сорочкой. Но я знаю. Я всё знаю и вижу, и чувствую, какое вожделение вызывает в тебе эта постыдная тайна. В глазах его на секунду вспыхивает что-то дикое, драконье. Фурина, поймав это выражение его обычно бесстрастного лица, едва не сбивается с шага, но Нёвиллет не позволяет ей споткнуться, он, её Нёвиллет, невыносимое создание, в каждом жесте которого заключена неумолимость бронебойного автоматона и нежность скульптора. Его ладонь сдавливает её талию чуть сильнее положенного приличиями, и так она понимает, что монолог достиг цели. Довольная собой, она легко выворачивается из объятий Нёвиллета, оставляя его в одиночестве, но весь вечер чувствует, что он смотрит на неё. Под его взглядом ей все кажется, что она обнажена. Ей нравится это ощущение. Они сходят с аквабуса, когда тот прибывает на конечную станцию у дворца Мермония. Круглобокий лифт, скрытый от обычных посетителей, относит их на самый верх, в пентхаус, и там Нёвиллет наконец целует её жадно и крепко. Первым делом она развязывает ленту, собирающую его волосы в высокий хвост, и они платиновым водопадом распадаются по его покатым плечам. В прихожей они избавляются от верхней одежды и обуви; Нёвиллет, всегда терпеливый и флегматичный, сегодня торопится, когда поднимает её на руки и быстрым шагом достигает спальни. Расправляясь с замысловатой шнуровкой её платья, он раздраженно шипит, и Фурине приходится положить свои ладони поверх его нервных, нетерпеливых пальцев. — Не торопись, — говорит она негромко и вкрадчиво, и Нёвиллет действительно замирает, — мы ведь не хотим, чтобы всё закончилось слишком скоро? Изводить его — её любимое хобби. Впрочем, перед тем, как толкнуть его на разобранную постель и оседлать бедра, она всё равно позволяет стянуть с себя платье, оставаясь в одном белье, которое по крою напоминает то, что скрыто под одеждой Нёвиллета. — Специально подбирала? — осведомляется он. — Может быть. Сравни, если хочешь. Пока Нёвиллет распутывает узел своего галстука, она успевает расстегнуть и снять с него жилет. Рубашка под ним — полностью полупрозрачная, воистину скандальная, и сквозь графитовую сеточку прекрасно видна черная ткань, обнимающая его тело. Фурина не давала ему конкретных распоряжений насчёт рубашки, значит, он выбрал её сам. Как пикантно. Он никогда не разочаровывает её. — Я думала, на тебе будет что-то вроде классической белой сорочки, плотной и скучной, — признается она честно, задумчивым движением прочертив линию от середины его ключиц к напрягшемуся животу, — однако ты не перестаешь меня удивлять. — Всё для леди, — говорит Нёвиллет серьезно. Его руки, прохладные и широкие, опускаются на её колени, и на секунду Фурина готова сдаться, лишь бы они поднялись чуть выше. Но у неё другие планы, а планов следует придерживаться. Мелкие пуговки поддаются только через усилие, так что Фурина, осилив лишь половину, просто стягивает рубашку через голову Нёвиллета. С брюками приходится разбираться более основательно, но в итоге она справляется и с ними. Нёвиллет оказывается полностью перед ней, открытый и доверчивый, готовый играть в её игры и даже делать это по правилам. В его крепких бёдрах она видит скрытую мощь, способную крошить скалы, в его плоской груди — древнее медлительное сердце, непокорённое и вместе с тем покорное. Долгое ожидание делает с ним странные для человека вещи, однако Фурина — не человек: чешую, пробивающуюся сквозь кожу, она встречает щекотной лаской, укрупнившиеся клыки — поцелуем в уголок рта. Стон, переходящий в утробное рычание, когда она сжимает его член через ткань белья, заставляет её желать всех грехов одновременно. Нёвиллет толкается в её ладонь, сучит длинными ногами по постели, не способный найти точку опоры — и замирает, жалко всхлипнув, стоит ей кончиком ногтя надавить на головку, почти касаясь впадинки уретры. — Тш-ш-ш-ш, — успокаивающе шепчет она, наконец высвободив его член из плена кружев, — побудешь хорошим драконом для меня? — Думаю, в данной ситуации у меня нет выбора. — Почему же? Выбор есть всегда, — Фурина широким движением облизывает свою ладонь и снова опускает её к паху Нёвиллета. Скользкое, мимолетное трение заставляет его прикрыть глаза, и в том, как дрожат его ресницы, а между бровей залегает вертикальная морщинка, Фурина различает трогательную податливость, — тебе просто нравится быть хорошим. Особенно когда я прошу тебя об этом. Он ничего не отвечает, её упрямый дракон. Но это ничего — она знает много способов, способных его разговорить. Например, свободной рукой можно сдвинуть вверх полую чашку бра, всего одну, и оставить след зубов вокруг его соска, а после сразу же заботливо зализать это место. Чего Фурина не учитывает — так этого того, что в её игру вполне реально играть вдвоем. Поэтому, когда чужие деликатные пальцы без прелюдий приникают к её промежности, собирая и размазывая естественную смазку вокруг клитора, она сжимается и оказывается не в силах сдержать задушенный стон. О, коварный верховный судья! Вот, значит, каково это — замереть, не имея ни силы, ни воли уклониться от настойчивой ласки, и полностью доверить себя чужому властному напору. Фурина прикусывает нижнюю губу и прячет лицо в изгибе плеча Нёвиллета, надеясь, что он не заметит, какими слабыми враз стали её конечности. Но он, конечно же, замечает — совсем небольшого давления на поясницу хватает, чтобы она прижалась к нему всем телом; подалась назад, чувствуя, как член скользит вдоль её губ, раздразнивая, но не погружаясь внутрь. Они столь стремительно меняются местами, что Фурина не успевает толком зафиксировать тот момент, когда уже не изводит Нёвиллета с недоброй улыбкой, а открыто, похабно притирается к нему, желая получить хоть чуть-чуть больше и не получая этого. Нёвиллет рокочет что-то умиротворяющее, как совсем недавно поступала она, но, естественно, лучше не становится. — Ты-ы… — выстанывает она низко и гортанно, — в следующий раз… свяжу тебе руки. — Неужели вам не по душе то, что они делают? — чужие пальцы, почти холодные на контрасте с остальным телом, быстрым дразнящим движением вновь обласкивают клитор, и ей хочется взвыть. Какие, к Бездне, планы? Нет больше никаких планов, только бы он не отстранился, не оставил её одну. Полцарства в обмен на оргазм. А Нёвиллет будто угадывает мысли Фурины и, нехороший человек, не дает то, что ей так нужно. То, как двигается его член, заставляет её чувствовать себя слабой и нуждающейся, но этого недостаточно, совсем чуть-чуть недостаточно — и Нёвиллет прекрасно об этом осведомлен. Подлец — его бедра мелко дрожат. Фурине кажется, что ещё немного, и она заплачет от такой несправедливости: горячая сперма пачкает её складки, а ей остаётся только обиженно стучать кулачками по его груди, когда его глухой стон исчезает в её макушке, и он прижимает её к себе всем телом крепко-крепко, почти больно. — Мерзавец! — всхлипывает Фурина, наконец найдя в себе силы выпутаться из его объятий и сесть. Ей хочется скатиться с его широкого торса, закрыться и больше никогда не подпускать его к себе, но Нёвиллет целует внутреннюю сторону её запястья трепетно и деликатно, и это вообще-то запрещенный прием. Пока она дезориентирована, он лихо опрокидывает её на постель и опускается между её ног, чтобы убрать весь тот беспорядок, который сам же и устроил. Фурина быстро сменяет гнев на милость, и это, в общем-то, тот исход, который устраивает их обоих. Правда, всего одним раундом они не удовлетворяются.