V. Догонялки.

Седэна предупреждает, что у месье Невиллета перерыв, но Фурину все же пропускает, одарив ее дружелюбной улыбкой. Говорит, что если он снова задремал, то через пятнадцать минут его стоит разбудить. Фурина хмурится, проходя сквозь двойные двери и действительно видя Невиллета, лежащего на софе без движения. Ее бедному юдексу, рожденному в человеческом теле, точно так же, как любому человеку, требуется достаточное количество отдыха — правило, о котором он предпочитает упрямо забывать. Раньше была она, ногами пинающая его в сторону постели, но теперь… им надо будет поговорить о его режиме дня. Она вольготно устраивается в его кресле, засекает пятнадцать минут. Шестнадцать. Когда проходит двадцать пять, а Невиллет продолжает тихонько сопеть, ей приходится взять дело в свои руки. — Виль? — Фурина опускается на софу рядом с Невиллетом. Пальцами зарывается в его мягкие волосы, осторожно гладит. — Просыпайся, Спящая красавица. Невиллет сонно ворчит и подгибает колени к длинному туловищу, явно не желая выныривать из сладкой дремы в несладкую, отвратительно пресную реальность. Хотя, учитывая то, как он любит все пресное, наверное, стоит поменять эпитеты местами… За окном тихонько накрапывает дождь, но он не чета злому шторму, который опустился на город пару часов назад. С дождем она сможет справиться. — Ви-и-и-иль, — тянет Фурина вкрадчиво; снимает свои разноцветные перчатки, чтобы коснуться его непокрытыми ладонями. Перчатки она откладывает на кофейный столик перед софой, а голову Невиллета перемещает к себе на колени. Он ощущается тяжелым, материальным и плотным теплом, и это так успокаивающе и приятно, что она не может не улыбнуться. — Ну же, — Фурина тормошит его ещё раз, и он наконец недовольно приоткрывает один свой удивительный аметистовый глаз. Человеческий юдекс с острыми драконьими зрачками, уникальное создание, любящее разбавленный слабый кофе, красивую одежду и запах нагретого солнцем камня. Ее дорогой, благородный, невыносимый верховный судья, рожденный среди людей, но так никогда и не ставший местным среди них. Печальная рептилия с медленным сердцем и тяжелыми плечами. Кто обидел его, заставил плакать черным ливнем на крыши их возлюбленного города? Кажется, какая-то эмоция ускользает из мыслей Фурины и проявляется в выражении лица, потому что Невиллет беспокойно приподнимается. Он хочет уже начать задавать ненужные вопросы, но она, расправив плечи и вновь вернув себе хитрую ухмылку, не дает ему такого шанса: быстрой, немилосердной щекоткой пробегается по его животу, выбивая из него глупый высокий писк. Невиллет, деликатный дракон, брыкается и извивается под ее пальцами, как игрушка-трясунчик, и она не способна отказать себе в том, чтобы рассмеяться. Когда хихиканье Фурины перерастает в открытый, задорный смех, Невиллет пользуется тем, что она отвлечена и все-таки поднимается с ее колен, вырывается из ее удушающих объятий. Щеки его пылают очаровательным румянцем, а волосы всклокочены. Видя его таким, Фурина смеется еще сильнее, и в уголках ее глаз даже выступают слезы. — Не смешно, — ворчит он, поправляя отвороты плаща. — Значит, стоит усерднее работать над чувством юмора, — отмахивается от него Фурина. Невиллет стискивает челюсть, и она слишком поздно замечает мрачноватую решимость в его взгляде. Только когда его тело прижимается к ее телу практически вплотную, и она чувствует чужие ладони на ребрах. Фурина тут же дергается, пытаясь вырваться, но Невиллет держит ее крепко-крепко — не больно, но тесно и неумолимо. Ощущение заставляет ее замереть, словно она бездумная птица, попавшая в клетку. Индюшка, перед клювом которой нарисовали прямую полосу. Невиллет щекочет ее с таким рвением и сосредоточением, будто от этого зависит его жизнь — и это настолько плохо, что практически хорошо. Фурина терпеть не может сюрпризы, и щекотку, и когда кто-то без предупреждения нарушает ее личное пространство — и дело даже не в том, что ей неприятно, потому что ей так-то нормально. Неожиданности случаются, а сюрпризов в жизни в целом избежать сложно, но, когда их создает Невиллет, ее мозг словно на секунду выходит из строя, оставляя ее растерянной и смущенной. Невиллету всегда хватает этой секунды, чтобы вырвать преимущество себе. Так и сейчас, несмотря на то, что она пинает его голени, они заваливаются на софу, и его ладони безошибочно находят все ее слабые места, и их слишком много, и он знает каждое из них. Щекотка ощущается жгуче и практически болезненно, и Фурина, не сумев сдержать жалкого хныканья, глушит постыдный звук в изгибе его шеи. Ее зубы, острые и крупные, впиваются в горло с яростью дикого зверя. Невиллет тут же отстраняется, смотрит беззащитно и непонимающе, как будто его несправедливо обидели. Фурина высовывает окровавленный язык и строит страшную гримасу, скрещивая руки на груди в защитном жесте. — Я тебя подбодрить хотела, а ты сразу… варвар, — говорит она с тщательно выверенной долей уязвленности в голосе. — Всего лишь ответил на ваши действия зеркально, мисс Фурина, — улыбается Невиллет одними уголками губ. — Никто не виноват, что в вас достаточно жестокости, чтобы защекотать до смерти беззащитного дракона. — У-у-у, беззащитного, тоже мне! И не до смерти, а до конца дождя, глупый. — Такими темпами начнется гроза, — замечает Невиллет. Он лукавит, старая ящерица. Дождь заканчивается, ему весело. Он гладит Фурину по обнаженной ноге, и пальцы его знакомым легким жестом скользят под колено, вынуждая ее заерзать и сжаться, как будто в предвкушении. Даже сквозь плотную ткань перчаток она чувствует, как горяча его кожа. — Сними перчатки, — приказывает она и лишь усилием воли не отводит взгляд. — Если уж устраивать дебош против собственной благодетельницы, то хотя бы со вкусом. — Это не дебош, — возражает Невиллет, тактично не заметив ее покрасневшие уши, — всего лишь приговор Линча. Око за око, примитивнейший из законов. И вы, прелестная мисс, кое-что задолжали мне. Он наклоняет голову вправо, открывая бледное горло. Широкий бордовый след от укуса расползается по его коже выше воротника рубашки, словно диковинный цветок. Белая ткань шейного платка пропитывается ярко-красной кровью, соленой и терпкой, как море. Рот Фурины наполняется слюной. Если она прислушается к себе, то сможет вновь ощутить, что под ее зубами и губами тело Невиллета на вкус как соль, мускус, свежесть дорогого парфюма. Что его рубашка пахнет прачечной, а его волосы пахнут дожделотосом и маркотом, галькой с пляжей Элинаса и книжной пылью. Ей хочется укусить его снова. И снова, и снова, и снова, пока он не заскулит. — Ни за что, — трясет головой Фурина. — Даже не думай. И не смотри на меня так. Не смотри, кому сказала! Невиллет опасно подбирается, будто рысь на охоте. Фурине приходится вскочить со своего удобного места на софе и переместиться за ее спинку, и на этот раз ей удается на секунду опередить Невиллета. Еще секунду он теряет, впечатавшись коленом в кофейный столик и не вписавшись в поворот. За это время Фурина успевает преодолеть половину кабинета, так что к тому моменту, как они оказываются у окна, их разделяет широкая поверхность рабочего стола, за преградой которой она прячется, словно принцесса за стеной замка. Невиллет делает выпад влево, она отшатывается вправо. Невиллет шагает вправо, она вновь перемещается влево. Так они крутятся вокруг столешницы несколько минут, пока Фурина не использует силу своего новенького, драконьего глаза бога, чтобы поднять в воздух воду из вазы с цветами, стоящей на подоконнике позади нее. Хищное лицо ее говорит о том, что она вооружена и готова защищать свою честь до последнего. — Мы сегодня смелые? — спрашивает Невиллет таким тоном, словно он действительно впечатлен. Фурина молчит, не желая отвлекаться и размениваться на слова. Невиллет может быть преступно стремителен, и ей стоит сохранять фокус на нем, иначе она даже не заметит, как проиграет. Эманации гидро распространяются вокруг него волнами, но Фурина глушит их легким раздраженным выдохом, и капли падают на пол, больше не способные противиться гравитации. Они не могут позволить себе затопить кабинет и пару этажей под ним впридачу, поэтому приходится играться с маленькими пузырьками росы и конденсата, как в трехмерные шахматы: чья сила сожрет чужую первой? Наверное, это верх глупости — огрызаться на повелителя гидро, на того, кто подарил тебе глаз бога… особенно если ты просто не слишком высокая и не слишком сильная человеческая женщина. Но Фурина все равно огрызается. Какое-то время они молча сталкивают капли друг с другом, и те образуют в воздухе странные фигуры, похожие на каракули. Приложив немного изобретательности, Фурина без труда превращает эти дурацкие кляксы в одну большую, изображающую неприличный жест средним пальцем. Невиллет раздраженно закатывает глаза в ответ на ее блистательное остроумие, и так она получает окно возможности: водяная завеса, преодолев сопротивление чужой воли, влетает в лицо Невиллета, делая его голову и плечи безбожно мокрыми и унылыми. Фурина рассчитывает на то, что это заставит Невиллета обидеться и перестать пытаться охотиться на нее. Тогда она сделает вид, что ей очень жаль, и аккуратно высушит его волосы и одежду, и даже мимолетным жестом прикоснется ладонью к его щеке напоследок, чувствуя, как он робким движением подается ближе, стремясь продлить мгновение. В таком случае ей удастся утанцевать из щекотливой ситуации, и его нежная шея останется неотмщенной. Но у Невиллета другие планы. Он ощеривается, обнажая верхние клыки, и, не дав ей времени на поиск путей отступления, одним сильным грациозным движением перемахивает через собственный стол, не уронив в процессе ни одной бумажки. Фурина, вынужденная пятиться, оказывается прижата поясницей к высокому подоконнику, и там Невиллет настигает ее. Их губы сталкиваются в новом противостоянии. Фурина не может сдержать утробного рычания, и Невиллет рычит на нее в ответ, громче и злее. Иррационально и глупо ее бросает в жар от того, как они борются за лидерство, словно две неразумные псины. В ту же секунду она проигрывает ему. Фурина, приподнявшись на носочках, взбирается на подоконник, и надежные руки Невиллета поддерживают ее, помогая сесть удобнее. Его крепкая хватка на бедрах приносит с собой новую волну жара, кипящей в венах лихорадки. Она обнимает Невиллета худыми ногами за талию, привлекая ближе, пока их тела не сталкиваются. Оторвавшись от ее разнузданных влажных губ, Невиллет отстраняется, только чтобы через секунду припасть к шее. Фурина, чувствуя его обжигающе-горячее дыхание на своей коже, дрожит от предвкушения то ли боли, то ли удовольствия, и Невиллет, заметив это, ласковым жестом перемещает руку на ее спину, словно стремится успокоить, сгладить нервозность острых прямоугольных плеч. Поверив ему, Фурина расслабляется. Невиллет широким движением лижет ее горло, выводит мягким шершавым языком нечитаемые признания; коварно и немилосердно прикусывает кожу прямо над воротником, оставляя темно-розовый отпечаток зубов, и снова лижет, утихомиривая жжение. Будет синяк, деликатный и небольшой, но все же синяк — придется его замазывать. Фурина издает обиженный звук, обиженный и просящий одновременно, словно сама не может определиться, чего желает. — Око за око, прелестная мисс, первейший из законов, — смешливо тянет Невиллет. — И не нужно строить из себя оскобленную невинность, вы бы озвучили вербально, если бы действительно имели что-то против. Да. Стоит признать, она бы озвучила. Были дни, месяцы и годы в начале их отношений, когда она не позволяла Невиллету оставлять никаких следов, хотя сама эгоистично и чуточку двулично создавала на полотне его идеального тела целые созвездия принадлежности. Они находились в таком статус-кво довольно долго, а потом Невиллет, пытаясь сдержать грудной стон, прикусил тонкую алебастровую кожу под ее ухом вот так же, как сейчас, и она чуть не утонула в новом ощущении. А потом попросила снова. И снова, и снова, и снова, пока с ее губ не сорвался жалкий, абсолютно неприемлемый для дамы ее статуса скулеж. Так что, без сомнения, Фурина дала бы Невиллету понять, если бы ее что-то не устраивало. И все же Невиллету стоило хотя бы сделать вид, что он джентльмен. — Даже если это и так, — отвечает она на его беззлобную шпильку, — ты мог бы оставить мисс немного достоинства! — По моим наблюдениям, мисс обычно не слишком беспокоит ее достоинство в подобные моменты, — парирует Невиллет. — Думаю, это упущение с моей стороны. С этими словами, зная о том, как Фурина любит целоваться, он снова целует ее, теперь более вдумчиво и медленно. Их перемазанные в крови бледные губы сталкиваются, повторяют рельеф улыбок друг друга. Фурина тем временем игривым движением скидывает с себя фрак и ослабляет узел шейного платка. Невиллет отстраняется, чтобы снять собственный длинный плащ, а затем повесить их верхнюю одежду на вешалку, стоящую в углу кабинета: день в самом разгаре, не стоит лишний раз мять вещи. Возвращаясь, он оставляет на столе перчатки и жабо с драгоценной брошью-каплей; расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Рубашку, думает Фурина, можно не жалеть. Соединяет взглядом кровавый след на воротнике и побледневший уже засос под ключицей, преступную улику их связи. Вновь притянув Невиллета к себе, она без труда расправляется с оставшимися пуговицами: изысканная ткань расходится в стороны, открывая ей не менее изысканный доступ к виду его сильной груди и узкой талии. Невиллет тут же запахивается обратно, и на его острых скулах расцветает румянец. — Что такое, мой дорогой юдекс? — спрашивает Фурина, склонив голову влево. — Внезапный приступ стыдливости перед лицом небес? Поздновато ты как-то, уже не поможет. — Мы напротив окна, — поясняет Невиллет негромко, куда-то потеряв всю мощь своего хорошо поставленного голоса. — Вдруг увидит кто-то.? — Кто-то, с любопытством заглядывающий вглубь цветных и зеркальных витражных стекол? Так уж и быть, я защищу твою честь. — Ладонь Фурины прижимается к его влажной щеке, прохладной от вылитой на него воды. — И лично обвиню его или ее в нарушении неприкосновенности частной жизни, чтобы тебе не пришлось брать самоотвод для этого дела. Невиллет трогательно жмурится, замерев под ее лаской. — А вдруг… фотокамеры? — продолжает допытываться он, не вполне убежденный. — Зеркало, — фыркает Фурина, с легким раздражением потянув сизую прядку его челки вниз, будто в попытке отвлечь. — Либо проблемы Клоринды. Она разберется. А теперь прекрати думать и иди ко мне. Фурина целует его крепко и требовательно, не давая сосредоточиться ни на чем, кроме себя. Невиллет, кажется, вспоминает о том, что был недоволен, а потому втискивает ее своей тяжестью в плоскую поверхность окна, лишая свободного пространства, заполняя все собой. Снова начинает кусаться, терзает своими звериными клыками ее блекло-серые губы, делает их розовыми и чувствительными, почти болезненными. Фурина не против. Пальцы Невиллета играют с лентами подвязок вокруг ее бедер, тянут и скручивают, и ткань сдавливает и растирает нежную кожу. Тут же Невиллет сгибается, сутулит плечи и прижимается открытым мокрым ртом к саднящей красноватой полосе; приласкивает языком, успокаивая раздражение. Фурина ерзает, и ее ноги напрягаются, стремясь сойтись в коленях: Невиллет не позволяет ей этого сделать. Привычным плавным движением, отточенным до совершенства, он подхватывает ее под колени и стягивает шорты вместе с бельем. Его лицо наконец оказывается там, где оно и должно быть. Фурина жмурится и одобрительно мычит, запрокинув голову назад. Ее бедра экстатически сжимаются вокруг Невиллета, словно стремясь удержать его, только он и не думает, не желает отстраняться — приникает ближе, теснее, пока его бурное дыхание не отпечатывается ожогами на нежной коже. Прохладные губы голодно целуют её внизу, а длинный горячий язык скользит между складок в упадническом, безжалостном темпе. Это настолько хорошо, что практически плохо: Фурина вся выгибается, подается ему навстречу, желая толкнуться бедрами вперед и вверх; ладони Невиллета стискивают ее тело крепко и жестоко, не давая пошевелиться — только покорно принимать его. Фурина ерзает в гневе, не в силах смириться с такой вселенской несправедливостью — за что тут же получает предупредительный укус в живот. Невиллет, ее невыносимый дракон, тем временем перестает торопиться: варварский темп замедляется, когда Фурина беспомощно хнычет и тянет его за пепельные волосы прочь от себя, больше не способная справиться со слишком острым, слишком стремительным наслаждением. Он гладит ее дрожащие ноги успокаивающе, зацеловывает бедра мягко и трепетно; держит ее близко к краю, но больше не стремится с силой толкнуть за него. — Чш-ш-ш, — шепчет Невиллет, — все в порядке, ты в порядке… В его голосе слышится низкое урчание, идущее откуда-то из глубины груди. Фурина терпеть не может чувствовать себя маленькой и слабой, потому что это не то, как должны чувствовать себя богини или актрисы, и пусть она больше не богиня и не актриса, поддаваться ему все еще непривычно. Однако, падая лопатками на оконное стекло и вверяя свое маленькое и слабое тело в руки Невиллета, она не ощущает в себе внутреннего протеста. Ее дракон идеален, и именно это делает его невыносимым — то, с какой легкостью она позволяет ему все, что не позволяла никому и никогда. Кусаться и царапаться, контролировать ее оргазмы, играться с ней часами, не оставляя других вариантов, кроме как сдаться и в голос умолять его наконец взять ее. Невиллет вылизывает ее старательно, вдумчиво. Непередаваемо медлительно, мучительно нежно. С таким темпом можно жить, по крайней мере первое время, но его бессердечно мало. Достаточно лишь для того, чтобы она нетерпеливо вздрагивала каждый раз, когда давление на ее клитор слегка усиливается. К тому же, Невиллет из принципа отказывается использовать сегодня свои пальцы, оставляя ее невыносимо пустой. Он, скверная рептилия, прекрасно осведомлен о том, как нравится ей, когда он гладит ее изнутри и снаружи одновременно, как легко она в такие моменты разбивается на осколки и потом долго не может восстановиться — и именно поэтому не дает ей того, в чем она столь отчаянно нуждается. Спустя какое-то время, ощущающееся часами, Невиллет все же отстраняется и поднимается обратно на ноги. Фурина обнимает его за шею, притягивая к себе, и целует алчно и глубоко. Соскользнув с подоконника, она разворачивается к нему спиной и прогибается в пояснице, притирается к его паху яростно, бесстыже. Невиллет коротко усмехается, но не находит в себе сил отказать ей — многообещающе звякает пряжка его ремня, шуршит грубоватая ткань форменных брюк, касаясь ее обнаженной разгоряченной кожи. Невиллет прижимается к ней всем телом, привычно устраивает подбородок в изгибе ее шеи. Дразнит, изводит, скользя членом вдоль влажных губ, но не погружаясь внутрь. Фурина сводит бедра теснее и приподнимается на носочках, чтобы каждое неторопливое движение в своем финале приводило к давлению широкой головки на клитор. — Вот так, — выдыхает она одобрительно и вслепую кладет ладонь на бедро Невиллета, стремясь направить его внутрь себя; тянет ближе и теснее, плоть к плоти, волна к волне. Невиллет прикусывает ее за мочку уха, снова безмолвно предупреждая, но все же исполняет ее желание. Медленно, с оттяжкой погружается внутрь в несколько мощных, но беспрецедентно аккуратных толчков. Замирает ненадолго, дышит прерывисто, навалившись на Фурину всей своей тяжестью; одна рука его находит путь под ее черную рубашку, чтобы мягко сжать грудь, в то время как вторая опускается между бедер и приласкивает клитор. С каждым движением он входит в нее так глубоко, как только может, и это невыносимо и настолько же хорошо, особенно учитывая тот факт, что, во-первых, до этого они занимались сексом практически неделю назад, а во-вторых, сегодня он пренебрег тем, чтобы хоть немного подготовить ее с помощью пальцев. Теперь Фурина понимает, почему. Ей не больно, совсем наоборот — но ощущение тесноты и заполненности внутри всегда перегружает ее мозг и тело, особенно сейчас, когда она успела слегка отвыкнуть от ощущения. И особенно когда Невиллет, ее жестокий дракон, и не думает дать ей время привыкнуть обратно, сразу толкаясь всей длиной сенсуально и тяжело. Не спеша, практически лениво он двигается мелкими, отрывистыми толчками в самой ее глубине, каждый раз вжимаясь в наиболее чувствительную и уязвимую часть внутри нее с такой силой, что Фурине кажется — еще немного и у нее из глаз посыплются звезды. Или она заплачет. Или кончит позорно быстро. Возможно, все сразу. Возможно, даже одновременно. Очень скоро она понимает, что кончить позорно быстро ей все же не удастся — и это осознание рождает в ней укол обиды. Невиллет снова держит ее у самого края, заставляя теряться в ощущениях, кусать губы и придушенно, скуляще стонать. Безнадежно напрягаться, пытаясь подаваться бедрами вперед и назад ему в ритм — только чтобы быть прижатой животом к выступающему краю подоконника и потерять возможность даже ерзать. — Виль, — Фурина, улучив момент, ловит пальцами пряди его длинной щекотной челки, и направляет его голову так, чтобы он сосредоточил свое внимание на происходящее за окном. — Смотри, опять чайка забрала у Айюна его ланч. Она кокетливо, нарочито легкомысленно хихикает — как будто нет для нее ничего важнее, чем печальный рохля Айюн и его распотрошенный бутерброд с сардинами. Подается всем телом вперед, прочь от Невиллета, ближе к стеклу — стремится получше разглядеть происходящее. Это производит на Невиллета ожидаемую реакцию — он недовольно ворчит. — Ты уверена, что обращать внимание на другого мужчину сейчас — мудрое решение? — спрашивает Невиллет с горячечной ревностью в тоне. Его музыкальные пальцы, до того мягко поглаживающие клитор, вдруг сжимаются вокруг него практически болезненно, и Фурина не может сдержать высокого, громкого стона. — М-м, ну я же не виновата в том, — Фурина решает продолжить играть с огнем, — что мужчина, на которого мне следует обращать свое внимание, делает все, чтобы утомить меня? И не в… не в хорошем смысле! Под конец предложения ее голос ломается звонким крещендо, экстатически прыгает вверх на пару октав. Невиллет, не переставая двигаться в своем беспощадно ласковом, сокрушительном темпе, щекотным касанием рисует круги вокруг ее соска, и это совершенно не помогает ситуации. — Я вижу, чего ты добиваешься, — говорит он, и Фурина может почувствовать улыбку на его губах, когда он целует ее горло. — Чтобы я взял тебя быстро и грубо, прямо сейчас, не ожидая ни секунды. Моя нетерпеливая принцесса, как же ты ненавидишь терять контроль и становиться покорной и плаксивой, когда я люблю тебя так, как сам того желаю… Вопреки воле Фурины, слова Невиллета горящими угольками падают в самый низ ее живота. Невыносимо. Невыносимо, ужасно, неприлично, слишком хорошо — так неподобающе для умудренной опытом леди. Ласка, не слишком замысловатая по своей сути, все равно заставляет ее вздрагивать и выгибаться в его руках, стремясь не то уйти от жгучего прикосновения, не то прижаться ближе. — Ничего страшного, — продолжает Невиллет успокаивающе, — ты была такой хорошей для меня сегодня, не сопротивляясь, приняла мое воздаяние… Он разворачивает ее к себе лицом, целует широкую скулу легко, почти целомудренно. Тянет ближе, в сторону рабочего стола; направляет, предлагая присесть. Фурина подчиняется, и, устроившись удобно, вновь призывно разводит бедра, приглашая его. Они сходятся в объятии, слушают сердцебиение друг друга, а потом Невиллет снова любит ее так, как сам того желает, и она не против, совсем не против, потому что как можно противиться столь оглушающей, ослепляющей заботе? Фурина ложится спиной на прохладную поверхность стола, закидывает обе ноги на его левое плечо, сведя их вместе. Невиллет тут же обхватывает ее узкие щиколотки ладонью, прижимается щекой. Оставляет короткий поцелуй на выступающей косточке, и Фурина чувствует, как его неравномерное, сбитое дыхание остается жаром на ее коже. Свободная рука его вновь проникает между бедер, терзает и тут же успокаивает, подстраиваясь под его собственный темп, становящийся непоследовательным и жадным. — Ты похудела, — замечает он, и в его белых зрачках Фурина видит призрак тревоги. — Мне стоит приставить к тебе мелюзину, чтобы она следила за твоим питанием? — Глупости какие, — фыркает она, — я сплю большую часть дня, мне не нужно много энергии. — Не согласен. Прямо сейчас ты… тратишь довольно много энергии. Невиллет гортанно стонет и жмурится. — Иди сюда, — улыбается Фурина, протягивая к нему руки, — поцелуй меня. Невиллет склоняется над ней, и ее бедра оказываются зажаты между его телом и столом — и внезапно этого оказывается много, слишком много, греховно много. Они целуются снова, дико и совсем по-звериному, и Фурина наконец падает за край, практически плача от того, насколько оглушающим, ослепляющим оказывается ее удовольствие. Невиллет издает короткое рычание и двигается быстрее, жестче, стремясь догнать ее — и это приводит к тому, что ее тело сжимается и дрожит экстатически, не в силах выдержать чрезмерную стимуляцию. Следующее, что Фурина помнит — тяжелая голова Невиллета на ее груди, и его пальцы, мягко, успокаивающе касающиеся ее талии. Он прижимается к ней крепко-крепко, снаружи и внутри, теперь расслабленный и мягкий, и отчего-то это ощущается правильно, так, как нужно. Его деликатные губы целуют ее между грудей, поднимаются выше, к разлету острых ключиц. Следуют через шею, вдоль линии челюсти, наискосок по подбородку и щеке. Он прижимается носом к ее влажному виску и тяжело вздыхает, чувствуя, наверное, запах ее травяного шампуня и пота. Фурина негромко гудит что-то успокаивающее, одну из тысяч мелодий, хранящихся в ее голове. Невиллет улыбается — она может сказать это по тому, как изгибаются его губы напротив ее кожи. — Ты голодна? — спрашивает он, когда они наконец одеваются и Фурина вновь устраивается на его столе, на своем самом любимом месте в этом кабинете. — Я всегда голодна, — кокетливо отвечает она, имея в виду, естественно, голод не физический. Невиллет тяжело вздыхает. — Я попрошу Седэну принести чай, — говорит он бескомпромиссно. — А когда закончу с работой, мы пойдем обедать. — Сначала смени рубашку, деловой, — скалится Фурина, стреляя глазами в сторону его заляпанного кровью воротника. Она вытаскивает из нижнего ящика маленькое зеркальце, быстро поправляет свой макияж; замазывает след зубов, оставленный Невиллетом. Закончив, зовет его к себе — замаскировать укус на шее и заново нарисовать стрелки. День продолжается.