VIII. Зрелище.

— Иди ко мне, — зовет Фурина, как водяные зовут детей в топь. Невиллет, застывший перед ее столом, краснеет — но подчиняется. Подогнув свои длинные тонкие ноги, он садится на выделенную специально для него милую собачью подушечку у ее кресла. Складывает руки на коленях, как послушный школьник-семинарист. — Ты такой хорошенький, ты знаешь? — спрашивает Фурина, любуясь его правильными, деликатными чертами. Невиллет отводит взгляд в кокетливом смущении, а на губах его расцветает глуповатая улыбка. Фурине не нравится, когда он прячет от нее свое чудесное лицо, так что она за подбородок разворачивает его обратно к себе. Невиллет мелко дрожит под ее рукой. — Чш-ш, не перегревайся пока. Расстегни воротник, да так, чтобы я видела ошейник. Невиллет выполняет команду, вытаскивает три верхние пуговки из петель, открывая не только шею с изысканным кожаным ошейником, но и ключицы, и даже впадинку мощной груди. Фурина закидывает ногу на ногу, сжимается бедрами — возбуждение проходит через все ее тело, как жестокий разряд электро. Не позволяя себе выйти из роли и дать Невиллету знать, насколько велико ее воодушевление, она лениво скользит носком ботинка по его горлу, легонько давит на кадык, приглаживает подошвой ямку идеальных ключиц. Невиллет прекрасен, ее мягкий, покорный дракон. Ей хочется осыпать его золотом, хочется одеть в лучшие инадзумские шелка и прикрепить к его ошейнику драгоценную цепь. Хочется опуститься на колени рядом с ним и поцеловать. Но вместо этого можно разве что спросить: — Желаешь больше? Зная, что он не знает о том, какой смысл в действительности скрывается в этих словах. Он кивает тяжелой головой, ожидая, что Фурина уделит ему внимание там, где он жаждет этого больше всего, — и даже не подозревает, что она посадила бы его на трон и сама легла бы щекой на его бедро. Так думать нельзя — опасно, запретно. Фурина — богиня, склонять голову — грех, и Фонтейн ей этот грех не простит. — Сними перчатку. — Фурина вытягивает вперед левую руку. — И поцелуй. Невиллет слушается, Фурина чувствует его горячее дыхание на своей нежной коже, легкое прикосновение влажных губ. Будь у нее сила гидро — наверное, она смогла бы считать эмоции Невиллета, попробовав на вкус его слюну. Но силы гидро у нее нет. А Невиллет все равно слишком открытый для своего же блага — дурной восторг в его лиловых глазах сложно перепутать с чем-то другим. Так что, не целуя и не пробуя его слюну, даже не смотря ему в глаза, она просто опускает ногу ниже, вклинивает стопу между его бедер. Невиллет открыто стонет. Фурина елозит подошвой по его промежности, обводит очертания напряженного члена под узкими брюками. — Можешь начинать, — говорит она, желая вознаградить его за податливость, и лениво откидывается назад в кресле. Невиллет покачивает бедрами вперед-назад, опускаясь ниже на ее ботинок. Его щеки и острые уши пылают, ресницы подрагивают от удовольствия. — Не закрывай глаза, — приказывает Фурина, пальцами обнаженной руки вцепляясь в волосы на его затылке, — смотри на меня. Невиллета встряхивает, как от удара молнией. Его глаза широко распахиваются, взгляд — уже полубезумный, далекий. — Умница, — подбадривает его Фурина. — Ты такой рьяный… Прямо как щенок в его первый гон. Невиллет сжимает бедра вокруг ее ступни, хмурится. А потом толкается сильнее. Конечно, делать такое с ее ботинком — не слишком удобно, но на его лице расцветает такое выражение, будто это лучшее, что с ним случалось в жизни. Однако Фурина не была бы Фуриной без ее божественной щедрости — так что сильным, уверенным движением она тянет его за волосы наверх, заставляя податься вперед всем телом. Теперь ее нога проскальзывает еще глубже, и Фурина голой кожей чувствует жар и тяжесть его члена даже сквозь несколько слоев ткани. Ее рот наполняется слюной, когда она представляет, как этот член выглядит, не скованный шершавыми тряпками. Невиллет обнимает ее икру ладонями, правая сжимает лодыжку, левая поддерживает колено с внутренней стороны. Прикосновение ощущается щекотно, и Фурина ерзает на месте, чем провоцирует Невиллета на еще несколько экстатических толчков. Его движения находят ритм, быстрый и мелкий, практически животный. Фурина чувствует, как от зрелища уже ее собственные щеки разгораются огнем довольного румянца — великий юдекс Фонтейна, гидро владыка всех драконов, вишапов, змей и ящериц, трахающий ее ногу, как бездумный перевозбужденный пес. О, что за вид. С потерянной нежностью она перемещает ладонь с его затылка на щеку, кончиками пальцев снимает с брови капельку пота. — Скажи, месье Невиллет, тебе не обидно? — спрашивает она с ликующим злорадством в голосе. — Ты, наверное, так хочешь, чтобы я приласкала тебя хотя бы рукой… Представь, как здорово это бы ощущалось. Я бы крепко обхватила твой член ладонью, и, возможно, мои пальцы не сомкнулись бы вокруг него до конца. Я бы игралась с чувствительной головкой и яйцами, пока ты не начал бы ныть. А потом, в самом конце, даже разрешила бы тебе двигаться самому, чтобы ты пришел к удовольствию на своих условиях. Невиллет скулит, и этот звук, вырывающийся из его глотки вместе со сбитым дыханием — жалкий, сорванный, — заставляет Фурину трепетать. Она могла бы даже дать ему трахнуть себя, и при мысли об этом все внутри нее сжимается вокруг пустоты. Но она не даст. Все, что она планирует делать, — это смотреть, как он трется членом о ее худую обнаженную ногу, даже не прикасаясь к ней напрямую, только через барьер из собственных брюк и белья. Потому что даже ее щедрость имеет границы. Но, когда Невиллет всхлипывает и падает лицом в ее бедра, Фурина не может отказать ему в утешении. Непрошенная деликатность окрашивает движения в неизвестную ей мягкую эмоцию, когда она гладит его по волосам, шепчет на ухо разные клишированные глупости из любовных романов, которые его затуманенный удовольствием мозг даже не заметит. Она могла бы позволить ему прижаться к себе по-настоящему, научить вылизывать себя так, чтобы от стонов ее голос срывался и превращался в субтильный скулеж. Но их отношения богини и склонившегося к ее ногам грешника должны оставаться односторонними, так что Невиллет никогда не увидит и не почувствует, какой жалкой и мокрой она становится, когда он цепляется за нее, словно от этого зависит его жизнь. Оно и к лучшему. Возможно, однажды она прикоснется к нему ладонью. Но пока Невиллету хватает ее ступней и лодыжек, их примитивного трения. Его так легко перекинуть за край самой простой стимуляцией, что это было бы смешно, не будь так жалко. Покорность, какая бывает только у ягнят и псов, примиряет его с унизительной перспективой каждый раз спускать в штаны, вздрагивая и практически плача от того, как немилосердна к нему грубоватая ткань. От того, как немилосердна к нему Фурина, которая, даже зная, что он кончил, не дает ему отстраниться, опуская его задом на пол и сильно прижимая носок туфли к влажному пятну на штанах. Конечно, потом она достанет из нижнего ящика шкафа запасной комплект белья и чистые брюки; поможет ему переодеться. Все же она щедрая, милосердная богиня. Но пока… О, что за вид.