Инкубация

Ядущий мою плоть и пиющий мою кровь пребывает во мне, и я в нем. Евангелие от Иоанна 6:56

Ее кровь на предметном стекле словно искрилась, отражаясь в линзе микроскопа множеством крошечных огоньков - алая, будто он вскрыл ей сонную артерию, а не уколол палец. Дотторе поморщился, подкручивая ручку фокусировки в тщетной попытке получить четкую картинку - привычную, как по учебнику, розовую рябь эритроцитов и темные лейкоцитарные вкрапления - но добился лишь того, что беспорядочный свет вспыхнул еще ярче, ощутимо обжигая чувствительную радужку. Он отшатнулся от объектива резче, чем планировал, задев рукавом халата тревожно зазвеневший штатив с пробирками, прикрыл глаза, раздраженно массируя переносицу. В темноте под опущенными веками продолжали вспыхивать искры - словно звезды в ночи. - Не получилось? В голосе Коломбины, звеневшем хрустальным колокольчиком, не было ни разочарования, ни огорчения - только слегка отстраненное любопытство ребенка, рассчитывавшего на новую игрушку. Дотторе взглянул на нее исподлобья, зная, что за маской она не прочтет выражения его лица. Сидя на краю стола, опасно балансируя, она болтала тонкими, как у жеребенка, ногами, обратив к нему бледное личико - столь безмятежное, словно пришла сюда на очередную развлекательную прогулку; впрочем, в ее парадигме, вероятно, так оно и было. - Нет, - сдержанно ответил он, выключая микроскоп и бросил бесполезное теперь уже стеклышко в мусорное ведро. О лейкограмме, очевидно, придется забыть, общий анализ сыворотки крови не дал ничего - кроме сгоревшей схемы анализатора, которую теперь придется заменить; оставался анализ СОЭ, на который он тоже не слишком рассчитывал - в отрыве от всего прочего это мало что давало, если не сказать "ничего". Дотторе чувствовал, что зашел в тупик - причем как будто с самого начала - и от этого раздражался больше обычного; и то, что девчонка, из-за которой это все было затеяно, не слишком стремилась ему помочь, не прибавляло ему приязни к ней. Термометры, которые он дал ей - и электронный, и допотопный ртутный, которые в Снежной почему-то до сих пор были в ходу - вышли из строя, лишь оказавшись в ее лилейных ручках, не издав даже писка на прощание; в стетоскопе не было слышно ни единого звука, когда он приложил его головку к бледной коже между ее острых лопаток, и когда попросил ее повернуться к нему лицом, и даже когда, совершенно отчаявшись, прижал холодный металл к животу над самой лобковой костью - ни глуховатых тонов сердца, ни тихого шуршания кишечных шумов, ни даже прерывистого вздоха. Коломбина только хихикнула, глядя на его вытянувшееся лицо и безропотно протянула руку, позволив вонзить иглу в нежную плоть предплечья, в голубоватую венку, трепещущую под кожей совершенно по-человечески; но и это, как выяснилось, не давало ему ровным счетом ничего. Это и напрягало его - отсутствие какого-либо результата. Он с радостью провел бы несколько долгих часов, дней или недель, изучая состав ее клеток, разбирая на молекулы кровь, слюну или пот; всматривался бы в объектив микроскопа, пока не поплывет перед глазами, вычленяя то неуловимое, что разнило ее с людьми, но оказалось, что работать ему не с чем, не считая собственных субъективных ощущений и ее уклончивых ответов; это-то его и раздражало, злило до зубовного скрежета, вызывая желание не то стиснуть до боли ее худые плечи, вытрясая из нее слова одно за другим, не то - бросить эту изначально малоперспективную затею, оставив Субретке ее секреты, а себе - редкие минуты свободного времени. Он, конечно, не сделал ни того, ни другого - просто глубоко вдохнул и размеренно выдохнул, прежде чем повернуться к ней снова. - Вы не слишком мне помогаете. - Нет? - эхом отозвалась Коломбина, удивленно приподнимая брови и чуть округлив рот; в ее исполнении эта гримаска казалась театральной, почти карикатурной. - Нет. - Дотторе покачал головой, вычеркивая еще один пункт из своего скудного списка; лист угрожающе промялся под агрессивным нажимом пера. - Я бьюсь над вами с самого утра, и до сих пор не выяснил ничего. Ничего из того, что можно было узнать, не разобрав ее на составные части. Коломбина лишь пожала плечами - беззаботно, словно это вообще ее не касалось, и Дотторе вновь ощутил смутный укол раздражения. Он с самого начала догадывался, что бесполезно ждать от нее особенной вовлеченности, но рассчитывал, по меньшей мере, на минимальное сотрудничество; выходило же так, что он в одиночку колотился в закрытые двери, расшибая в кровь лоб и зарабатывая многодневную головную боль - в который раз? Он перестал считать после того, как распрощался с Академией. - Если вам уже наскучило, - сухо произнес он, отложив перо, - не смею больше вас задерживать. - О? - Коломбина склонила голову набок каким-то совершенно птичьим жестом; крылья у ее висков нервно встрепенулись. - Но мне совсем не скучно, Доктор. - Мне вы не кажетесь заинтересованной. - Голос его прозвучал резче, чем он рассчитывал; Дотторе досадливо нахмурился, но не нашел в себе сил промолчать. - У меня не так много времени, чтобы тратить его на бессмысленную работу. Если вы не готовы отвечать даже на простейшие вопросы... Коломбина вдруг подалась вперед - резким, едва ли не хищным движением, склонилась над столом так, что ее длинные черные волосы мазнули по его щеке; крылья, до того чинно сложенные у нее за спиной, зашелестели, расправляясь, и Дотторе непроизвольно откинулся назад, глядя на купол из белоснежных перьев, раскинувшийся над их головами. Она была так близко, что его обдало лихорадочным жаром - пустынным суховеем, почему-то исходившим от ее кожи; и даже с такого расстояния казалась практически зыбкой, сотканной из тумана и стекла, невесть как и зачем облаченной в эту странную, почти человеческую форму. - Вы меня не слушаете. В ее голосе - впервые за все время, что он знал ее - слышались нотки если не гнева, то возмущения. Дотторе вскинул бровь, не отстраняясь. - Простите? - Я сказала вам с самого начала, - выражение ее лица оставалось нечитаемым, не подлежащим разгадке, как бы он не всматривался, - так у вас ничего не получится, Доктор. Так никого узнать нельзя. - И что вы предлагаете? - На сей раз он даже не потрудился скрыть насмешки в голосе. - Сделать вам лапаротомию?Трепанацию черепа? Или, может, задержать вас здесь на несколько дней - для наблюдения? Уверен, Царица будет... Коломбина, скривив губы, бесцеремонно прижала палец к его рту - жест настолько внезапный, что он, растерявшись, замолчал от неожиданности. Капля крови, выступившая из крохотного прокола, размазалась по его губам; Дотторе почти рефлекторно облизнулся, вместо хорошо знакомого ему привкуса соли и металла ощутив тягучую, почти приторную сладость - словно сумерская карамель растеклась по языку; а сразу после этого горло обожгло так, будто он вдохнул пригоршню аарского перца, и он откинул голову назад в тщетной попытке вздохнуть, но жидкое пламя свинцом растеклось по гортани, стекло в трахею и вспыхнуло - жарко и колюче, будто новая протозвезда - где-то в области солнечного сплетения. Он судорожно сглотнул, открывая рот, словно выброшенная на берег рыба; сердце, всегда стучавшее ровно и размеренно, пропустило пару ударов - а потом застучало об ребра с такой яростью, словно намеревалось их сломать, и Дотторе грузно осел на стуле, чувствуя, как с каждым новым вздохом глотку словно раздирает изнутри. Сквозь стук крови в ушах он слышал - хотя это казалось нелепым - гудение потолочной лампы, и чуть учащенное, возбужденное дыхание Субретки; она наклонилась к нему так близко, что он чувствовал сухой жар ее дыхания, смотрела с жадностью голодного зверя, и золотое сияние за повязкой на ее глазах, казалось, обжигало почти физически. Дотторе успел мимолетно подумать о том, что это, пожалуй, довольно оригинальный способ убийства - куда лучше ножа в рукаве, который он забрал недавно у одного из новоиспеченных лаборантов вместе с рукой до локтя - прежде чем понял, что сжавшееся, как кулак, горло вновь пропускает воздух, а сердце, пусть и стучащее быстрее привычного, уже возвращается к привычному, слегка замедленному ритму. Он сглотнул вязкую слюну, не торопясь распрямляться; Коломбина улыбнулась ему - словно оскалился маленький зверек - и Дотторе задним умом отметил, что это выходит у нее куда более естественно, чем вчера. - Вот так, - сказала она, и в голосе ее звучала искренняя радость. Ее ладонь коснулась его лба - Дотторе стиснул зубы, жалея, что ему недостает сил сбросить ее руку - почти заботливо смахнула испарину. - Так лучше, правда? Дотторе не ответил, прерывисто дыша. Нисколько не задетая его молчанием, она поднесла кончики пальцев ко рту, облизнула их мелким, быстрым движением - и удивленно поморщилась; он ощутил, как затылок покрывается острыми холодными мурашками от этого зрелища. - Солоно, - озадаченно сообщила ему Коломбина. - Словно слезы. Люди умеют плакать кожей, Доктор? Если бы у него оставались силы, он бы рассмеялся. - Что... - собственный голос, хриплый и скрипучий, казался скрежетом плохо смазанных шестеренок. Дотторе поморщился, раздосадованный собственной неожиданной слабостью. - Что... с вами... не так? Он собирался сказать совсем не это - но не стал выбирать слова. Коломбина посерьезнела, отстранилась, чинно сложив руки на коленях; ни дать ни взять - фарфоровая куколка, поставленная на стол вместо привычной полки. - Все, - просто ответила она. Дотторе кивнул, словно это и ожидал услышать. Медленно, преувеличенно осторожно распрямившись, он вдохнул полной грудью - и холодный, пропахший химикатами воздух лаборатории показался ему много слаще ее крови на языке. - Вы сказали, что хотите изучить меня. - Коломбина рассматривала его с совершенно неясным упорством, с любопытством ребенка, впервые увидевшего диковинную зверушку, и то, как ее руки теребили подол платья, выдавало ее неожиданную нервозность. - Изучить - значит "познать", правильно? Дотторе не ответил, подумав только, что со словарным запасом у нее меньше проблем, чем с поведением. - Нельзя познать кого-то, если просто на него смотреть, - заявила Коломбина с неожиданным пылом, всплеснув руками. - Разве вы не знаете? Разве те, другие, которых вы изучаете, понятны вам так просто? Он промолчал и в этот раз - не столько потому, что не знал, что ответить, сколько из неожиданного желания послушать ее. Она не была такой разговорчивой ни разу на его памяти - и пусть из ее слов Дотторе по-прежнему понимал лишь малую часть, что-то уже начинало проясняться: крошечные пятна света в бесконечно черной комнате. Если ее раса "знакомилась" с другими через кровь, это могло означать, что у них чрезвычайно чувствительные рецепторы на языке, позволяющие распознать химический состав или, быть может, особо развитые Т-лимфоциты, не только обнаруживающие антиген, но и реагирующие на чужеродный биологический материал; это также могло быть всего лишь плодом их культуры - но о такой возможности он не задумывался, отбросив ее за неперспективностью. - Теперь вы меня знаете? - Коломбина вопросительно заглянула ему в лицо, полускрытое маской. - Нет? О. Может быть, вы поймете позже. Ее голос прозвучал почти сочувственно. - Но я не знаю вас. Дотторе не выдержал и хрипловато рассмеялся, невзирая на свою решимость молчать, пока ей не надоест этот односторонний диалог. - Нет? - спросил он, неосознанно передразнивая ее манеру односложных ответов. - И на что вы рассчитываете? На то, что я нацежу вам пробирку своей крови? Быть может, если бы она обратилась с этой просьбой до того, как заводить свою муру про познание, он бы не отказал - ему было совершенно безразлично, даже если Субретка этой кровью питалась; что имело значение, так это исследование, так и не вывернувшее из тупика. Вместо того, чтобы ответить, она вдруг наклонилась и быстрее, чем он успел отреагировать - или хотя бы понять, что ей нужно - прильнула горячими сухими губами к его рту. Ее зубы, острые, как у ласки, оцарапали его нижнюю губу; язык жадно скользнул по ранке, собирая капельки крови; ее горячие, как пекло, ладони сжали его лицо требовательным жестом, не давая отвернуться, и он, к своему сожалению, сдался куда быстрее, чем рассчитывал.