Друг

Поначалу, выкрикнув своё «Нет!» сумрачным облакам, Миллисента действительно двинулась куда-то наобум. Несколько раз она пряталась под какие-то козырьки, чтобы сыплющиеся с неба крупные капли не били в лицо, потом, стоило только чуть уняться ливню, опять принималась брести. В итоге, вопреки её первоначальным намерениям, Милли всё же вынесло в окрестности дома. Мысль о том, чтобы очутиться в своей комнате, закрыться там, раздеться и забиться под одеяло, спрятаться под подушкой от свадьбы, нелепой интриги, в которой она, любопытная кошка, сама себя запутала, от взрослых проблем и ответственности за благополучие семьи, казалась очень соблазнительной. Но нет. Ей не прошмыгнуть мышью от парадной двери через холл и наверх так, чтобы никто не заметил. Прислуга… Мама и папа… Вот и выходит, что почти уже добравшись домой, Миллисента сообразила: ей нельзя сейчас показываться там в таком виде. И дело было не только в том, что она промокла до нитки. Мать, особенно чуткая теперь к состоянию дочери, мгновенно поймёт: Милли перенесла нечто гораздо более серьёзное и неприятное, чем обычный холодный дождь. Меньше всего Миллисента Эшфорд хотела и была готова беседовать с родителями. Она совершенно потерялась, заблудилась в себе, устала, словно бегун-марафонец, добравшийся до финального отрезка трассы… нет, хуже – поскольку Милли понимала: для неё всё только начинается! Миллисенте казалось, будто она совершила преступление, предала кого-то – себя же, наверное. Ей было стыдно. Дочь как будто не сделала ничего плохого Анжелине Эшфорд… пока что – куда-то кривая дорожка заведет Милли позже? Но, если она окажется теперь в заботливых руках матери, то будет чувствовать себя там, словно Иуда, целующий Христа. Туда нельзя. Не теперь. Надо чуть успокоиться. Привести себя в порядок. Обсушиться - снаружи, да и внутри у Миллисенты тоже, если так можно выразиться, душа размокла. И потом… Но куда ей тогда податься? Девчонке-Милли хотелось к деду. В директорский кабинет, полный кажущихся волшебными диковинных разных разностей. Или в гостиную его особняка с креслом качалкой: когда-то лорд Эшфорд сажал свою внучку на колени, и они вместе словно бы отправлялись в плаванье на борту взрезающего океан клипера, мягко балансирующего на волнах. Дедушка – всемогущий чародей. Чего-то пугаться с ним просто бессмысленно. Миллисента расскажет. Он улыбнётся, воскликнет «Престидижити!», достанет кролика из шляпы, а потом за кружкой горячего шоколада в два счёта разберётся с любыми проблемами «его милой маленькой леди», прочитает и расставит по полкам всё скрытое, а главное – её саму. Объяснит, почему не получается, и как надо. Милли уважала Артура Эшфорда, верила в него, знала, что его вмешательство разом со всем покончит. Он даже наверняка найдёт способ как-нибудь успокоить и с осторожностью «приземлить» воспарившую на ветрах помолвки к старой пендрагонской мечте маму Миллисенты. И в то же время Милли понимала: отправиться к нему – значит окончательно проиграть. Поставить шах и мат чувству собственного достоинства. Если узнает дед, Миллисента Эшфорд, сжимаясь под взглядом его внимательных глаз в совсем уж мелкого и нелепого куклёнка, распознав не гнев – недоумённое разочарование, или воспламенится и сгорит на месте в пепел от позора, или смирится со своим проклятьем: она – женская версия Питера Пэна, которой не суждено стать по-настоящему взрослой вообще никогда. Мудрый Артур Эшфорд, не каждого пэра считавший полноценной личностью, доверял внучке как состоявшемуся, глубокому человеку. Почти. Разве только без самой малости, которую она ощущала себя в силах однажды обрести, заполняя лаг. Дед годами на вырост дарил внучке ещё ничем не заслуженное право быть в его восприятии полноценной собеседницей. Той, с кем говорят нормальным языком, которым общаются друг с другом равные люди. А вот тебе! Ошибочка вышла, дорогой дедушка. Я – не второй корабль, идущий в твоём кильватере, наращивая темп, а Джуди-марионетка из спектаклей про Панча. Старшие отвлеклись – и ниточки путаются, ножки и ручки дрыгаются. Какой играется спектакль? Ой, не знаю и сама. Всё куда-то движется, я зачем-то делаю глупости, но в конце истории умный кукловод же спасет меня от Панча с его палкой, так? И сразу в коробку: там можно не бояться. И не думать. Там дурашка-Джуди никак не наделает глупостей. Если Артур Эшфорд поверит, что она такая… А как же нет, если ты в теперешнем своём виде явишься к нему за спасением!? …Хорошо. Значит не к деду. Но тогда..? Мысли Милли вяло вертелись вокруг тех же географических ориентиров – особняк, Академия, только уже без привязки к её директору. Там живут Лелуш с Наннали и помогающая им Саеко. Они пустят, конечно. Лулу, пожалуй, будет достаточно деликатен и проницателен одновременно, чтобы не задавать вопросов. Но из-за этой же остроты ума Ламперуж просто так всю историю не оставит. Он будет искать – и наверняка найдёт. Лгать ему? Просить не вмешиваться? Да, просто чудесно: поддержи, прикрой, пригрей на время, а вот задумываться – не смей! Лулу – не дедушка, но перед ним, принцем, если позабыла, тоже нельзя, неправильно, позорно… А Нэн станет сочувствовать тебе как при настоящей беде, не подозревая, что это Миллисента сама накликала. Будешь сидеть и слушать, как слепой полупарализованный ребенок успокаивает тебя, героиню дня – после такого надо сразу идти в церковь каяться в исповедальне. Торчать в кабинете Студсовета, словно мокрая курица? А если кто-нибудь явится? Одно спасение – её, пожалуй, примут за призрака: ну не может веселая, активная, инициативная и уверенная в себе до вальяжности Королева и полновластная повелительница всех эшфордцев выглядеть так! Это тень, доппельгангер какой-то, занявший место оригинала. Гнать всех в шею, не открывая? Разбираться со взаимными претензиями секций и клубов как ни в чём не бывало? А сможешь? Теоретически, командовать можно и будучи до нитки мокрой. В этом даже есть что-то такое… пиратское. Да только не в одном внешнем виде дело. Главное же… Какая-то часть Милли, жестоко и справедливо обвиняя её саму во всех навалившихся на неё бедах, была готова двинуться по пути самоуничижения, заранее принимала любой позор в качестве неминуемой и даже необходимой кары. Однако в целом Миллисента всё-таки хотела сохранить хотя бы одну долю в обширном пространстве жизни, где она будет ощущать себя уверенно стоящей на ногах хозяйкой положения. Внутренне. Идти сейчас в студсовет значит самой вносить в это последнее прибежище свободной и сильной Милли Эшфорд собственную размазанную слабость. Как отраву. Миллисента не сомневалась, что надолго запомнит нынешний день – и потом, таская его с собой в голове, возвращаться опять в Академию? Да, не исключено, что Милли сумеет обмануть не особенно стремящихся быть проницательными спешащих по своим делам эшфордцев, привыкших к знакомой им Королеве с её повадками и хваткой. Но только не саму себя. Играть роль Президента студсовета, оставаясь в глубине души и чувствуя себя подспудно букашкой, которую волочет льющийся вдоль обочины мутный поток… Нет, не так – мухой, по своей же дури нырнувшей в суп, а теперь тонущей в нём! Здесь было нечто оскорбительное, в самой основе дискредитирующее… Глупо, однако Миллисента верила, что, попытавшись сесть на трон в текущем состоянии, она, переломив какие-то незримые душевные барьеры, навсегда разучится делать это правильно, естественно. Действительно царить, а не изображать властную уверенность. Так что? Друзья? У Милли Эшфорд, главы студсовета и внучки знаменитого лорда Артура, полно приятелей – но сколько тех, к кому действительно можно сейчас? Чтобы без страха? Без необходимости плести сети каких-то иллюзий? И чтобы не было мерзко… Да вот они, всё те же, из ближнего круга, причём часть ты уже отмела. Не Ламперужи. Тогда… Сузаку? Наш рыцарь, разумеется, не бросит даму в беде. Этот всё сделает, но потом, не переставая быть заботливым и открытым, впрямую и твёрдо потребует правду – и попробуй обмани такого! К тому же, он слишком близко от Ллойд-Асплунда – вызванные её с Куруруги встречей круги на воде непременно дойдут и до графа. Карен? Вроде неплохо, однако… Ты знаешь её слишком мало. Она-то примет, наверное. Да только Миллисента… Карен Штатфилд – болезненная девочка, регулярно пропускающая уроки из-за проблем со здоровьем: как воспримут её родители появление в своём доме шмыгающей носом Милли, которая не придумала ничего лучше, не нашла никого крепче… Они, приученные особым образом заботиться о своей дочери, обязательно сообщат обо всём папе и маме Миллисенты. Это уже плохо, а с учётом их подспудного раздражения – как-то Штатфилды обрисуют ситуацию Эшфордам? Что вообще потом будет за мнение у старшего поколения двух семей друг о друге? А сама Карен? Со всеми своими диагнозами, объективными, серьёзными бедами, от которых ей нельзя было, в отличие от Милли, уберечься простым умением держать себя в руках и думать головой, младшая Штатфилд ни разу не просила президента студсовета о помощи. Не добивалась для себя дополнительных поблажек по знакомству. И вот сидеть тебе, чистя перышки, у Карен, будто имеешь право. Да с какой стати!? Уже слишком близкая, чтобы тебе было наплевать на её мнение, но чересчур далёкая пока для полного оставления мыслей о всяких счетах. Нет, и не Штатфилд. Ширли? Она добрая. Шир пожалеет. Поймёт, или скорее почует больше многих – и именно потому промолчит. Миллисента бывала у неё не раз, никто не станет излишне беспокоиться. Но Милли же собственная совесть объест начисто, точно собака кость, в присутствии правильной и порядочной Ширли! И вообще… Со всеми нынешними событиями даже думать не смей об этом! Кому угодно, только не Феннет вешаться грузом на плечи. Остаётся… Рон. Всё то время, что Миллисента рассуждала и перебирала варианты, образ Кардемонда как бы сидел, скромно примостившись на краю её сознания, и задавал Королеве немой вопрос: ну, посмеешь, или нет? Милли не сомневалась: Рональд с готовностью примчится на подмогу, стоит ей только к нему обратиться. Он, конечно, заинтересуется подоплёкой происходящего, попытается что-нибудь вызнать – однако, если его любопытство натолкнётся на твёрдую и монолитную преграду, Рон вполне удовлетворится тем, что имеет: возможностью отыгрывать джентльмена и в известном смысле защитника Миллисенты. Кардемонд, искренне и сильно беспокоясь о благополучии Милли, никогда не ударится в панику, суетливое и говорливое квохтанье. Не станет бестолково носиться вокруг неё, точно курица с отрубленной головой. Он подбодрит без драмы. Рассмешит. Рональд вообще неплохо её изучил, и понимает, как правильно держаться в обществе повесившей нос Миллисенты Эшфорд. А ещё его поддержкой можно воспользоваться как будто без всяких последствий. Не надо обдумывать, рассчитывать, нет поводов сожалеть о том, что вот ты размениваешь несколько часов спокойствия и дружеского участия сейчас на всякие неприятности в будущем. Рон завтра останется точно таким же, каков он есть всегда: забавным влюбленным мальчиком, шалопаем без шика и блеска, вроде бы находчивым и порой остроумным, однако словно бы не подозревающим, что у вещей часто имеется второе дно. Кардемонд не боится пробовать, поскольку у него всё – немножко игра. Рональд хоть весь в неё может погрузиться, выдавая самые искренние эмоции, это правда. Рон не кривляка-позёр и тем паче не лицемер. Однако Милли видится, что он всё равно подспудно верит: что-то завернуло не туда в общении с окружающими, вышел какой-то номер, или просто стало скучно, разонравилось, как оно идёт – не беда, пересчитаемся по-новой, обнулим, начнём опять, словно ни в чём не бывало, другую игру! На Кардемонде не видно эмоциональных синяков. Совсем и никогда. У него новый день как бы не вытекает из предыдущего, если ему этого не хочется. Любую оплошность можно захлопнуть и запереть в одном только сегодня, а дальше – уже совсем другой раунд неизменно веселых межличностных салочек. Потому у Рональда и мысли такие… нефильтрованные, и идеи безо всякого таможенного досмотра путешествуют от мозга к языку и рукам. Ему не страшно быть смешным, ведь нет ни истории, ни репутации. А на пять минут, да чтобы друзья улыбнулись – так ради бога, чего плохого!? Несерьёзный. Очень привычная для Миллисенты характеристика Рона. Настолько, что кажется – с ним и произойти ничего существенного, серьёзного, тоже никак не может. Отличная подушка для заплаканной изнервничавшейся девушки – раз ему не повредит, значит можно мять как угодно, лишь бы было удобно! Да только это ведь, всё-таки, не совсем верно. По крайней мере, гарантии точно нет. А значит и повода быть бессердечной эгоисткой. Вызывать питающего к тебе чувства парня для того, чтобы он помог прийти в себя после сказанного другому мужчине «Да»? Ну и стерва же ты, Милли! Позорище… Впрочем, стыд – её проблема. Положим, как-нибудь Миллисента Эшфорд со внутренним цензором договорится – не впервой. Другое важно. Вызвонишь Рональда – и в ту же минуту родится на свет Секрет с большой буквы. А всё тайное имеет досадное свойство однажды становиться явным. В романах, которые Милли читала, раскрытие подобных секретов вело к самым грозным событиям, вплоть до смертоубийства. Представить себе Кардемонда, душащего её, словно Отелло Дездемону, было трудно, сценка сразу скатывалась в комедию. У Рона в ней был густо измазанный ваксой карикатурный блэкфейс, Милли вместо последнего хрипа по-старушечьи сипела, а незримые зрители свистели и улюлюкали. На мгновение Миллисента даже усмехнулась эдакой нелепой ерунде – но тут же помрачнела. Тебе бы только всякую остросюжетную романтическую дурь в воображении перелистывать! А ещё Рональда считаешь ребенком. Да, не будет ни ножей, ни пистолетов, ни дуэлей, ни вообще физического ущерба. Зато Рон получит твоей милостью такой плевок в душу, который может потом не стереть с сердца до глубокой старости. Причем, что важно, этот никак не зависит от того, вывернешься ты из истории с графом Ллойд-Асплундом, или нет. Больно и обидно Кардемонду, когда правда выйдет не свет, сделается в любом случае. Может быть много-много лет спустя, когда они давно станут совершенно другими людьми… Но месяц, два, год, ты Милли будешь просыпаться, зная, что твоими усилиями в самую основу жизни другого, хорошего и многое для тебя сделавшего человека, заложена бомба. Зазеваешься, забудешь, проявишь небрежность – взорвётся. Никто не умрёт, а всё равно… И да, а не зря ли она это решила? Рональд – не убийца. Зато совершить в отчаянии некий трюк – чтобы разом посрамить Миллисенту и заставить её пересмотреть свои взгляды - это очень в его стиле. Нечто такое, где будет огромная вероятность свернуть себе шею. А Рону того и нужно: если погибнет, то это останется оказавшейся снежной Королеве Академии Эшфорд последним укором, которому нечем оппонировать и нельзя проигнорировать. Она ничего ему не обещала. Между ними, Милли и Кардемондом, нет и никогда не было отношений в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово. Любовных. Но дружба то есть! Да… И, если уж так вышло, что друг в тебя влюблён, это тоже нельзя не учитывать. Миллисента всё понимала, чувствовала правдивость своих умозаключений. И, тем не менее, заскочив под какую-то арку и распугав в процессе без того выглядевших недовольными голубей, вычищавших намокшие перья, она поспешно набрала номер Рональда. На Милли вдруг накатил – да так, что горло перехватило – душный страх при мысли: после Рона, если исключить и его, совсем никого не останется. Всё. Одна. Несправедливо! У преступников – настоящих, опасных – и то, как правило, есть те, кто их не чурается. Понимающие, сочувствующие, оправдывающие. Так что же она такого успела совершить, чтобы в мгновение ока очутиться буквально выброшенной из общества, отрезанной ото всех, кто её знает и ценит!? Нынешнее решение… оно будто бы похоже не то чудовищное «Да», сказанное Миллисентой в трейлере у Хайрама. Сбросить поскорее гору с плеч, сбежать, выскочить здесь и сейчас вон с вызывающего трепет экзамена жизни – и нет никакого будущего, где неминуема пересдача, или провал, а условия станут хуже. Проблемы не исчезнут, если зажмуриться, Милли! Однако имелась и важная разница. Тогда Миллисента просто резко и слепо соскочила с края горы, испугавшись каких-то призраков, чтобы оглядеть и осознать свое новое положение лишь очутившись внизу. Сейчас она неплохо представляла себе, чем потенциально чреват её выбор. Это было, пожалуй, подлее. Но, всё-таки и взрослее тоже. Вдобавок у Милли теперь имелась какая-никакая позитивная программа. Смутная, во многом опирающаяся на чувства в сочетании с интуицией, и, следовательно, жутко ненадёжная – в любом случае лучше, чем ничего, верно ведь? Она хотела не только выпрыгнуть из дождя, тоски, из начисто провалившейся ребяческой, девчоночьей интриги, чьи путанные обрывки-нити теперь липкой паутиной ложились Миллисенте на то и дело вздрагивающую от этих прикосновений спину. Ею верховодят эмоции? Милли не в состоянии хотя бы достаточно спокойно приблизиться к сути своей беды, окинуть ту внутренним взором, чтобы наметить пути выхода из ямы? Допустим. Так Кардемонд и нужен ей, чтобы ощутить себя и всё вокруг по другому! С ним станет теплее, но не как дома, где можно совсем убаюкать мысль. Рон… Она всегда считала, что психологически старше него. Это успело уже стать в сознании Миллисенты Эшфорд настоящей аксиомой. Вот так себя и держи! Он подаст руку, поможет подняться и выпрямиться, а потом… Не дочка, не внучка, с готовностью и в силу естественного порядка вещей отдающаяся на попечение заботливых рук родных взрослых – ты обязана соображать, беспокоиться и глядеть в оба, чтобы не навредить Рональду! Ни сегодня, ни в перспективе! И ещё, подспудно, в самом глубоком потайном кармашке души Милли знала, что нуждается в его любви. Именно Кардемонда! Родители любят по природе, во многом безотносительно личностных качеств. А вот противоположный пол… Уже разгоревшаяся любовь нередко одевает на охваченного ею человека розовые очки. Люди веками бьются над вопросом: как, почему иногда рождается страсть там, где её ну никак нельзя было ожидать? И не находят ответа. Тем не менее, железная в своей простоте идея гласит: раз полюбил, значит что-то да привлекло! Достоинства. Сильные стороны. Миллисента понятия не имела, чем покорила господина генерального конструктора, если уж окончательно поверить в истинность его намерений и слов. В случае с графом Ллойд-Асплундом всё было настолько темным, неясным, до пугающей болезненности странным, что гордится своей женской победой и тем, как быстро она завладела сердцем именитого ученого, у Милли не получалось. Испуг начисто вымел в душе Миллисенты Эшфорд мельчайшие семена, способные прорасти чванливым самолюбованием. А вот Рон… Королева столько раз, шутя, отталкивала его. Не особенно сильно, без унизительных пинков – и, однако, с каким постоянством он всегда возвращался обратно! Что-то же Кардемонд находит в тебе, причём явно не только фигуру и милую мордашку – Рональд стал оказывать первые знаки внимания Милли ещё тогда, когда та только начала перестраиваться в красивую девушку. Если Рон так явно их видит – какие-то плюсы, что-то хорошее - являясь при этом совершенно нормальным задорным юнцом… В его присутствии Миллисенте будет проще подобрать и наскоро склеить остатки самоуважения. По крайней мере, она в это верила, а потому пробовала, закидывала удочку. …Сомнительная тактика. А если только ещё больше проблем вытянешь, рыболовша ты недоделанная? Ну и чёрт с ним! Все сюда! Любо отобьюсь, либо последним в очереди и ухватить будут не за что – всё до них по кусочкам растащат. Кнопка зажата, с силой вдавлена ногтем. Гудки… Есть! Кардемонда предсказуемо не потребовалось просить дважды. Рональд молниеносно, едва только уловив суть, заявил, что выдвигается – причём ещё понятия не имея, куда конкретно предстоит ехать. Договорились встретиться на Ясеневой улице у большого магазина музыкальных инструментов. Милли казалось, что Рон, уже воображающий, как он красиво вылетит из-за пелены дождя а своём железном коне, чтобы подхватить и увезти застигнутую стихией Королеву Академии Эшфорд, вот-вот сам зарычит, набирая разгон, не хуже своих мотоциклов. Тем не менее, ждать его Миллисенте пришлось неожиданно долго. Впрочем, возможно это ей просто показалось. Слоняясь без дела, опрокинутая в себя, Милли не следила за ориентирами, будь то сменяющие друг друга кварталы, или стрелки часов. Ну а своего внутреннего содержания ей потенциально хватало, чтобы без остатка занять многие часы, разматывая гигантский мысленный клубок. Встав возле витрины с начищенными до блеска трубами, Миллисента, немного абстрагировавшись от мучающих её переживаний, заметила, как много всего происходит вокруг. Поспешно мигрирующие стада автомобилей, периодически мычащие клаксонами. Прохожие под зонтами и без. Интересно, какие диковинные и сложные предположения прозвучат, если сфотографировать только их лица, а потом дать снимки какому-нибудь психологу, физиономисту, или детективу и задать вопрос: в чём разница между двумя группами? Густые облака, распихивающие друг друга в споре за право именно здесь излить вниз свой груз, рассыпающийся в воздухе на мириады капель. Пузыри на лужах – их, наверное, сотня рождается и лопается каждое мгновение только на тех трёх, которые расположены к Милли ближе остальных. Наверняка, прошла масса времени – ну не уместится столько событий, пусть малозначительных, а всё равно перемен, в единственную минуту! Вдобавок Миллисента внезапно вспомнила, что у неё есть тело. Прежде стремление высушиться было больше связно с горячим желанием внести какую-никакую упорядоченность… да хоть во что-нибудь! Было неправильно, не так, как положено – а она взяла и поменяла, высушилась. Какой замечательный ориентир и пример для подражания! Теперь Милли весьма ощутимо мёрзла. А может действительно холодает? Или эффект понемногу накопился: тело всё остывало постепенно – и вот… Но где же Рональд? Миллисента знала, что звонить ему, когда он ведёт мотоцикл, бессмысленно – не услышит. Да и небезопасно это: говорить по телефону, управляя железным конём одной рукой. Королева терпела, понемногу всё более раздражаясь. От злости в голову, без того замученную, полезла какая-то безумная чушь. Милли начало казаться, что Рон вообще не появится. Он узнал обо всём – ведь мама же принялась активно хвастать помолвкой в своём кругу – почему бы новости не дойти и до Кардемондов? Рональд в курсе, а теперь решил наказать её. …А может его смыло дождём? Или в Новом Токио есть несколько Ясеневых улиц, и Рон кружится там, на одной из них, выискивая Миллисенту? Вдруг он даже её там встретил – настоящую, взрослую, умную, пока ты здесь… Мотоцикл появился из кисеи водного тумана точно хищный зверь из чащи. Умудрившийся оседлать эту бестию герой залихватски соскочил на мостовую, снял шлем и оказался Кардемондом, с лица которого мигом сошло самодовольство, стоило ему оглядеть Милли, серовато-белую на фоне прямо-таки горнего сияния многочисленных фаготов и валторн. - Привет. Ты как, в порядке? – поинтересовался он тихо. - А что, совсем скверно смотрюсь, да? – спросила его Миллисента с кривой ухмылкой вместо ответа. - Ты выглядишь… прекрасно, как всегда. Но мне кажется, что это именно та красота, которая требует жертв, - вывернулся Рональд со вновь прояснившейся физиономией. - Помолчи, знаток комплиментов! – откликнулась Милли с деланным возмущением. Её порадовал прежний уверенно-ироничный тон, то, что он так просто и стремительно возвратился к ней. Из-за этого Миллисента не сразу сообразила, насколько неудачную на самом деле выбрала фразу. Если она затыкает рот Рону, то логично предположить: дальше Королева будет говорить сама. А Милли с чувством взвившейся вверх, будто огненный сполох паники, вдруг сообразила, что самым идиотским образом не потрудилась придумать для беседы с Кардемондом подходящую историю. Да, Миллисента решила поменьше врать другу, уповала на готовность Рональда включиться и выручить её без длинных предисловий. Только вот хоть какую-то легенду изобрести, конечно, следовало. Он ведь наверняка повезёт Милли домой, к родителям, если та как-нибудь не упредит его. Но чем обосновать..? Миллисента лихорадочно силилась нащупать идею, секунды бежали, а Рон стоял перед её носом с видом верного пажа, из-за чего в душе Королевы уже сейчас, раньше, чем она рассчитывала, мощно всколыхнулся стыд. - Я никому и ничего жертвовать не собиралась. Однако высшие силы видно решили: раз уж небеса сегодня затянуты тучами, то и земным звездам следует светить не так ярко. Иду я себе, вроде ничего – и тут этот ливень. Меня просто как из ведра окатило. Попробуй поблистай тут красотой, когда тебя будто тот костёр гасят: были искры, а стала зола вперемешку с углями, что бы ты там ни говорил, хитрец сладкоречивый. Надо как-то выбраться из зоны стихийного бедствия. А домой нельзя – там, - Милли неопределённо взмахнула рукой – ничего стоящего она так и не придумала, - обстоятельства. В общем, даю тебе высочайшее дозволение увезти меня куда угодно, лишь бы там было тепло, сухо и не слишком людно, чтобы никто лишний моих, как ты их назвал, жертв не видел. Да, в идеале ещё хорошо бы там имелось кофе. Справитесь, о отважный всадник? А серьёзно: знаешь какое-нибудь место, в котором мокрой кошке можно спокойно вылизаться так, чтобы ни перед кем не краснеть? Если да, то поехали! - Ну… Ты бы лучше того, сразу... По телефону то есть… Погоди чуть-чуть, сейчас соображу, - пробормотал Кардемонд, натягивая обратно шлем. Ура, кажется, она смогла его заболтать! К сожалению, радость Миллисенты оказалась преждевременной. - А чего дома-то случилось, что туда..? – начал было Рон. - Я, конечно, могу тебе всю историю мира от Адама пересказать, но в процессе растворюсь окончательно, как кусок сахара в чае! Можешь пока обойтись без этого!? Окрик помог – Рональд, с забавным скрипом потерев ту часть шлема, которая временно заменила ему подбородок, помог Милли погрузиться в прицепленную к мотоциклу коляску, параллельно рассуждая вслух: - У меня тоже плохо – там как раз отцов партнёр по бизнесу из метрополии гостит. Наверное, у твоих похожее что-то, да? Академия? …Не очень. Если только Лелуш… А! Обойдусь и без… Можно подумать сам не могу… Клуб на Адмирал-стрит? Народ хороший, но раз она просит потише, то… Да! Там, конечно, не для леди, зато сейчас ни души не будет! А уж я как-нибудь быстренько… Да, решено! - Прекрасно. А теперь можно пояснение для тех, кто не обладает даром телепатии? - О великая и прекрасная Королева, не изволь гневаться! Мы отправимся в место, которому трудно подобрать название. Если мне это будет позволено, то я поименовал бы его Берлога Алибабы и сорока механиков. - Чего? Кардемонд, ты, конечно, выдающийся образчик красноречия… - Мы едем на фабрику отца. Там есть… Хм! Как ты говоришь, мы в жидкость под этим дождищем превратимся раньше, чем я обрисую нормально. Сама увидишь! Я, к слову, как раз оттуда. Миллисента слишком утомилась спорить с собой, чтобы теперь деятельно и настойчиво оппонировать вдруг взявшемуся темнить Рону. Пускай везёт куда знает – хуже не будет. Зря что ли выдернула в ливень человека, которому, храня свои тайны, всё равно можно доверять? Рональд, поняв, что ответной реплики на сей раз не будет, чему-то молча кивнул, угнездился на сидении, а затем пулей газанул с места в карьер. Они мчались по городу, напоминающему рисунок малыша, впервые взявшего в руки акварельные краски и переборщившего по неопытности с водой, из-за чего весь пейзаж так и норовил стечь вниз с листа. Из-за постоянно бьющих по глазам брызг Милли трудно было оценить истинную скорость мотоцикла, однако навскидку ей казалось, будто Кардемонд обгоняет всех. Встречный ветер, точно мокрой тряпкой хлещущий по лицу, быстро заставил Миллисенту продрогнуть. Холод, особая свежесть начисто промытого воздуха, свист в ушах и редкие реплики Рона, которые тот бросал, не поворачивая головы, породили у Милли внутри какое-то странное чувство. Она словно очутилась на борту корабля, участвующего в дерзкой экспедиции пионеров-первооткрывателей, пытающихся прорваться через приполярные воды – наверное, разыскивая знаменитый Северо-западный проход. Или даже стояла на вершине выступающей из моря скалы, где раньше обитали одни только крачки, впервые покорённой человеком. И в этом героическом антураже всё то, что заставляло тревожиться душу Милли и надрываться её разум, показалось младшей представительнице славной фамилии Эшфорд таким пустяковым! Согласившись без вопросов следовать туда, куда направлялся Рональд, Миллисента перестала думать. У неё не было ни малейшей догадки о том, где она вот-вот окажется, образа, чтобы любопытствующий ум мог за него зацепиться, а потом вертеть, как хитро устроенную головоломку. Страхи утихли, прежние умозаключения улеглись по своим местам, а новые, стоило только рассудку написать несколько первых знаков, ластиком стирала обрушивающаяся на лицо непрерывным потоком взвесь капель. Сердце Милли, неожиданно обнаружившее, что больше не скованно, мощно устремилось к тому видению арктического простора, которое вроде бы как позволило ему скинуть путы. Ну, или просто в новое, не заполненное ещё до конца силой чувства место, способное вместить много бурной, пенно-клокочущей страсти – так жидкость вливается в пустующий сосуд. Что-то рванулось, понеслось у Миллисенты внутри водопадом – и её охватило с огромной силой ощущение невероятной свободы. Лёгкая морозная дрожь обернулась подобием благоговейного трепета. Хотелось раскинуть в стороны руки, точно птичьи крылья, и даже заклекотать по-чаячьи. Она с жадностью вдыхала всё больше и больше, распрямляя спину – ничто меня не держит, никто не поймает! Мельтешащие по бокам серые прямоугольники зданий мешали Милли парить – и она с лёгкостью складывала их, как картонные коробки. Широко и привольно – ни на что не наткнёшься, нигде не оступишься! Фантазия Миллисенты галопом скакала впереди мотоцикла, легкие распирало и щекотало будто от настоящего бега. Что за граф Ллойд-Асплунд? Какая свадьба? Да что там! Кто вообще такая Милли Эшфорд? Нет её! Есть свобода… Когда Кардемонд, повернув, принялся заметно притормаживать, в первый момент Миллисенте захотелось обругать его. Или даже ударить, ущипнуть с гусиным шипением за бок. Но в считанные мгновения наваждение прошло. Из-за раскручиваемых бурей айсбергов вынырнула мрачноватая улица индустриального пригорода с многочисленными хозяйственными постройками. Странно, вроде бы она выбралась из царства вечной зимы, однако именно тут Милли нагнал и плотно стиснул холод. Ей аж на пальцы дохнуть захотелось. Она попробовала – и закашлялась. Громко – так, что услышал Рон, благо и двигатель теперь работал на меньших оборотах. - Мы уже почти добрались. Вон там возьмём правее, объедем старый склад – и как раз проходная. Миллисента лишь вымученно угукнула в ответ. Милли огляделась по сторонам – раза в два уменьшившийся темп езды позволял, да и дождь, похоже, слабел. Рыжевато-бурый кирпич, серый бетон с вкраплениями пестрых камушков – и ни единого человека. Причём чудилось, что их не только сейчас по случайности нет, а как бы и не должно тут быть, принципиально не предусмотрено. Заметив несколько растерянное выражение лица Королевы, Рональд, трактовав его по-своему, поспешно произнёс оправдывающимся тоном: - Прости, что не через главный вход. Просто там бы пришлось тебя регистрировать, заморачиваться, время терять. А тут, на третьем въезде, по этим датам Фил дежурит – он пропустит и так. Мягко шуршат колёса – мотоцикл ехал уже совсем неспешно, однако умудрился-таки шугнуть какую-то особенно беспокойную ворону. С возмущенным карканьем птица, сделав широкий круг над их головами, угнездилась прямо на большом металлическом символе Кардемонд-моторс, прикреплённом над массивными воротами. Позади распахнутых створок виднелся опущенный шлагбаум. Напоследок намеренно полихачив, Рон с рёвом подкатил к окошку маленькой, но основательно выстроенной будки. - Фил! Эй! Я вернулся, Фил! В ответ на призывы Рональда из проёма, нимало удивив Миллисенту, высунулась совершенно восточного вида круглая голова. - Здравствуйте, сэр! Сейчас открою! А это..? – поинтересовался азиат. - Со мной, - важно отозвался Кардемонд, - И давай без формальностей, хорошо? Иначе будет неудобно. - Как скажете, сэр. Только не забывайте про наш уговор. - Ты меня за кого держишь, а? Всё как условлено. Мой пропуск вот, если что. - Да, спасибо, - произнёс Фил, принимая у Рона карточку, - Ну, доброго дня вам и вашей спутнице, сэр. Поднимаю! Стоило только шлагбауму приподняться, как мотоцикл тут же устремился на обширный двор-плац, заполненный множеством стоящих штабелями контейнеров. В отдалении один из них как раз загружали при помощи подъёмного крана. Только теперь Милли подумала, что, быть может, поступила опрометчиво, не узнав заранее более точно, куда именно они с Рональдом отправляются. Миллисенте казалось – Кардемонд улавливает это возросшее напряжение, и, чтобы переключить на нечто другое его внимание, она поспешно задала вопрос: - А почему этого охранника на входе зовут Фил? Он же вроде бы… - Одиннадцатый? Да, он из местных. Просто у него фамилия с японского переводится как «любитель мудрости», или что-то в подобном духе. Вот его и прозвали Философ, а сокращённо – Фил. Хороший малый. Мы с ним уже давно приятельствуем. Хм, сказать по правде, всё началось с того, что я его крепко подставил. Хотя, с другой стороны, сам же и выручил потом. Ты слышала сейчас, как Фил про уговор вёл речь, но это больше так, для проформы. Он бы меня в любом случае впустил вместе с дев… молодой леди безо всяких там… Тем не менее, формально я ему за услуги плачу. Не-не-не, деньги тут ни при чём! Он коллекционирует – никогда не догадаешься… пакетики с чаем разных фирм и марок! Вот я их и… Э, Милли, ты чего!? Миллисента, которая вроде бы сама начала открывать рот, чтобы заявить: Рон нагло пытается обвести Королеву Академии Эшфорд вокруг пальца со своими россказнями, внезапно вместо членораздельной речи застучала зубами. - Я… просто… Прохладно сегодня… - Так! Ну-ка сейчас припаркуемся… ага, вот. И давай быстрее за мной. Или… Видишь слева – это третий цех. Там у нас почти одни женщины трудятся. У них есть раздевалка и душевая: они же в основном работают с аэрозолями, напылением, им без неё нельзя. Иди туда в тёплой воде погрейся! Я придумаю что-нибудь со сменной одеждой. - Не надо. Спасибо. Но я не… - Ладно. Тогда двинули! Будем осуществлять профилактику простуды с помощью горячего кофе. С этими словами Рональд крепко ухватил Милли за руку, повёл её за собой. В другое время Королева не преминула бы возмутиться эдакой бесцеремонностью – скорее нарочито, играя, но тем не менее. Сейчас Миллисента на деле только радовалась шансу безропотно следовать чуть позади Кардемонда, даже не пытаясь разбираться в хитросплетениях коридоров, гудящих мастерских, технических помещений и прочих элементов утробы завода, оказавшегося по-настоящему громадным. Милли в принципе до некоторой степени страдала географическим кретинизмом, а уж тут, в эдаком лабиринте… Неожиданно они очутились перед потёртой дверью, на которой красовался знак в виде ухмыляющегося черепа с подписью «Осторожно, токсичные мужики. Посторонним не входить!». Проследив направление взгляда спутницы, Рон уверенно заявил: - Нет там никого, будь спокойна! – и с этими словами, достав откуда-то из заднего кармана небольшой плоский ключ, а затем дважды повернув его в замочной скважине, Рональд поспешно зашёл внутрь, - Я сейчас, ты всего минутку подожди. У нас как назло недавно чайник сломался. Мы не спешили менять, потому что кипятильником пользуемся, а кофе Эд всегда варит в турке. Но я сейчас… Садись пока куда хочешь. Однако Миллисента не спешила следовать совету Кардемонда, поскольку стоя ей было проще осматривать помещение, мгновенно захватившее всё её внимание. Пожалуй, она поняла, почему Рон называл его «Берлога Алибабы и сорока механиков». Потолок в комнатушке был очень низкий – наверное, метра два, да и в целом она размерами, мягко сказать, не поражала. И, невзирая на это, всё доступное пространство было с рачительностью, особенно удивительной при том, что в ней не просматривалось ни малейшей системы, использовано для размещения множества самых разных предметов. Их имелось столько и до того несхожих, что вся «берлога» напоминала туго набитую коробочку для мелочей – не теряя функциональности, а также своеобразного брутального уюта. Слева был длинный стол с парой верстаков и высящимися до самой потолочной балки полками приделанной к стене этажерки, забитой немыслимым количеством барахла от инструментов до книг и от виниловых пластинок до бутылок. Судя по едва доносящемуся запаху, как минимум часть из них заполняло что-то вроде ацетона, а другие, кажется, машинное масло. К дальнему концу одной из полок была шурупами привинчена выступающая перекладина, а на ней в свою очередь висел перевёрнутый кожаный мотоциклетный шлем, служащий люлькой для горшка с кактусами. Всего колючих растений в комнате было три – и каждое из них, невзирая на явную принадлежность к различным видам, поразительно напоминало мужской детородный орган. На правой стене размещался плакат с каким-то футболистом, ловко набрасывающим коленом мяч, радиоприёмник – почему-то на особой, отдельно подвешенной округлой дощатой платформе, напоминающей древесный гриб, а чуть дальше – тележка мороженщика, прямо с надписями и ярко намалеванным на борту эскимо, видимо заменяющая собой холодильник. У дальней стены располагались крохотная раковина, электроплитка с парой нагревающих поверхностей – как раз над ней вовсю камлал Рональд, а правее было нечто такое, что Милли хотелось назвать местом преступления Джэка-Потрошителя от автомеханики: со стороны казалось, будто мотоцикл просто растерзали, хаотично выверчивая из него первые попавшиеся части. Наконец, в центре комнаты, составленные вместе, находились малярные козлы в количестве трёх штук, видимо в совокупности заменяющие полноценный обеденный стол. Стульев имелось четыре – и все разные. Один так вовсе был барным: высоким, с характерным круглым сидением и без спинки. Вообще, как подумалось Миллисенте, описывать «Берлогу», вероятно, можно неограниченное количество времени. При каждом новом взгляде – втором, третьем, четвёртом – обнаруживались ранее неучтённые сознанием детали и элементы картины. За радио виднелся край приклеенного к стене чертежа какой-то машины, на не слишком просвещенный в этой сфере взгляд Милли довольно старинной, если ориентироваться по форме кабины и кузова. Прямо посреди требухи подвергнутого вивисекции мотоцикла высилась на подставочке самодельная шахматная доска – похоже с незаконченной партией. По крайней мере, фигуры стояли на ней разом обильно и хаотично, а собраны они были из здоровенных гаек и болтов, соединённых между собою в разных сочетаниях. К слову, тут и там в комнате, будто нарочно прячущиеся гномы, торчали ещё и металлические человечки, выполненные в очень похожем стиле, только чуток менее абстрактно-геометрично. Они высовывались из-за синего горшка с самым крупным фаллическим кактусом, качались на ниточках, точно елочные игрушки, около макушки улыбчивого футболиста с постера, осторожными разведчиками посматривали вниз с коробки из-под печенья с прикреплённым стикером «свёрла». Под самым потолком над тускло посверкивающими водопроводными кранами, здорово напугав Миллисенту, таращило глаза очень натурально сделанное чучело совы. Кружки – чистые и не очень. Огрызок яблока, судя по всему сорванного и съеденного где-то при королеве Виктории – так он засох. Крохотная и малость закоптившаяся репродукция местной непристойной гравюры с девушкой и осьминогом: Кардемонд при всей своей суете не забыл переставить компрометирующую картинку, однако Милли всё равно видела её левую часть. Зажмыханное полотенце с выгибающимися кошками, в котором тоже читался некий полускрытый эротизм. В «Берлоге» хватало вещей, чей облик в теории должен был вызывать у порядочной и воспитанной девушки из благородной семьи если не возмущение, то, во всяком случае, неодобрение. На деле же в Милли разгорелось любопытство такого накала, что ещё чуть-чуть - и им, пожалуй, станет можно воспламенять порождающие особенно много вопросов предметы. Она даже перестала мёрзнуть от этого внутреннего жара. Впрочем, в комнатушке стояло чуточку душное сухое тепло, да и полупоход-полузабег по извилистым тропам фабрики тоже поспособствовал разогреву. Тем не менее, когда Рон, довольный ролью радушного хозяина, преподнёс Миллисенте чашку крепко заваренной арабики только что из турки, она с благодарностью приняла напиток, а после едва не обожглась, спеша сделать глоток. Рональд трижды указывал Милли то на один, то на другой стул – в итоге, видимо сочтя интеллектуальные навыки Королевы тяжко пострадавшими вследствие переохлаждения, Кардемонд попробовал было снова взять Милли за руку, чтобы подвести и усадить её самостоятельно. Та, в последнюю секунду отодвинувшись, сделала пальцами обводящий знак и спросила: - Так, где мы? Что это за место? - О, это страшная тайна! – воскликнул Рон заговорщицким шепотом, - Даже не пытайся вытянуть из меня его истинное название и предназначение, иначе жди беды! Миллисента, разом вспомнив о собственных секретах, несколько сникла, а Рональд, заметив в ней перемену, поспешил уже обычным голосом признаться: - На самом деле тут действительно так просто не скажешь. По бумагам это – кладовая для готовящегося к списанию оборудования четвёртого цеха. Реально – что-то вроде комнаты отдыха, где парни предпочитают проводить перекур. Так-то есть и другая, официальная. Там чисто, кресла стоят мягкие, телевизор с меня размером. А ещё – висит камера. И всё-всё тихонечко пишет. Это вообще политика такая у моего отца на производстве. Тут много где камеры. Чуть задержался после начала смены – штраф. Отзывался неуважительно о начальстве – увольнение. Всё обязано быть в строгом соответствии с правилами корпорации – даже во время отдыха. Тут, как видишь, другие принципы. Начальник цеха Бёрнс, естественно в курсе, что здесь находится на самом деле. Но он не трогает Берлогу, поскольку парни убедили его: она положительно влияет на производительность труда, а если её убрать, то показатели мигом просядут. Опять же, стоит Бёрнсу нажаловаться, его, молчавшего не один год, непременно сдадут самого. С другой стороны, в Берлоге ведь не только попивают чаи, балагурят и играют в го или кости. Тут есть инструменты, ребята порой доводят что-нибудь сверхурочно, всякий брак по-тихому устраняют, чтобы из жалованья не вычли. Эд и Сатоши вообще изобретательством занимаются помаленьку. Однажды от имени Бёрнса внесли парочку предложений о модернизации поточной линии. Ему премия, а он сюда за это нормальные дрели отгрузил, а на всякие мелочи, вроде шурупов, винтов, или даже подшипников у нас считай безлимит – недостачу потом аккуратно покрывают. - Ну а ты то как? - Я? Да разное – то, сё. У парней всё же больше своя компания, они меня намного старше все, даже Эд с Дональдом, которым по двадцать четыре. Но так, помогаю помаленьку. Слушаю. Иногда новости рассказываю, предупреждаю, если гром скоро грянет, когда узнаю раньше остальных о каких-нибудь планах отца. Мною, пожалуй, гордятся… в известном смысле. Я у них что-то вроде талисмана – живой сын самого главного босса. Сатоши верит, что когда-нибудь всё перейдёт в мои руки, и тогда он сумеет запустить в производство свои модели. Кое-кто подтрунивает, но в меру. Особенно если им что-нибудь из жизни Академии озвучить. Порой веселятся, словно я им про путешествие на Луну толкую, или волшебные острова, как у Гулливера. Для них там – совсем другой мир. Милли, надо сказать, прекрасно понимала этих известных ей только по именам работников Кардемонд Моторс. Она тоже будто бы в какую-то параллельную реальность перенеслась, где у ближайшего знакомого Миллисенты вдруг обнаружилась совершенно другая дополнительная биография. Наверное, нечто похожее испытывают друзья разоблаченных шпионов. То есть Милли слышала, конечно, от того же Рона, что он периодически бывает на отцовой фабрике, чем-то там занимается, именно туда отвозит своего стального жеребца на починку, если тот начинает хворать, не доверяя автомастерским (и, вероятно, избегая таким образом вопроса об отсутствии у него водительских прав). Знала, как сильно влюблённый в неё мальчишка бредит двухколёсным транспортом, уважая также и собирающие его руки. Однако теперь перед младшей из Эшфордов предстала панорама во всех смыслах слова давно и прочно обжитого Рональдом места, со здешними приятелями, не менее значимыми, чем друзья студенческого круга. Само пространство и Берлоги, и в целом завода… оно для Миллисенты то казалось слишком взрослым, требующим ответственности, знаний, соблюдения техники безопасности в конце концов! Она ощущала себя здесь самозванкой, нахальным и бездумным ребенком, выскочившим за укатившимся мячиком на самую середину автомобильного шоссе. А Кардемонд, всегда видевшийся ей мальчуганом, оказывается, плавает тут, посреди, вообще говоря, тайного мужского клуба, точно рыба в воде. Держится как тот, кого давно и прочно приняли в круг своих, пускай и на правах младшего. Милли не помнила, когда в последний раз ощущала к чему-то такой искренний интерес – достаточно мощный, чтобы сходу отбрасывать с пути любые мысленные укоры. Впрочем, не мудрено, ведь под маской чистой любознательности скрывалось и нечто ещё. Она с охотой вгрызалась в историю чужой судьбы, заранее радуясь новому вкусу, только бы не пережевывать лимон собственных печалей, не возвращаться к трудностям, ждущим Миллисенту на столе её сознания как давно остывшая овсяная каша. Странное место, где Милли очутилась – фигурирующее на планах и схемах под ложным именем, оберегаемое его обитателями от лишних ушей и глаз – подсознательно порождало в Миллисенте веру, будто и она сумеет тут спрятаться. Или даже скорее так: обязательства внучки Артура и дочери Филиппа Эшфордов принадлежат совершенно иной вселенной, а тут их нет, и, пожалуй, вовсе никогда не бывало. Она чувствовала себя сказочным рыцарем, задремавшим на опушке волшебного леса, а пробудившись обнаружившего, что дорога, по которой он сюда приехал, ведёт вовсе не к фамильному замку, да тот и в принципе куда-то пропал, истаял и стёрся с горизонта. Так что теперь всё по-новому. Конечно, Милли не верила этим фантомам всерьёз. Однако в моменте они здорово овевали сердце теплым и отдающим нездешними пряностями дыханием приключений. Ты ведь за этим обратилась к Рону – чтобы подсушиться, разве нет? Ну и дерзай, пользуйся, проветривай душу! С чего бы только ей..? - А здесь…? – начала Миллисента, машинально прихватив пальцами оборки на платье, с которых обильно брызнула вода, но Рональд тут же прервал её. - Одни. Не беспокойся. Никто, кроме нас, сюда не зайдёт. Я бы иначе… Страховщики, обслуживающие фирму грузоперевозчик, с которой у отца был контракт, из-за наших последних событий без пары пенни вдвое взвинтили цены. По правде я их понимаю отчасти: заместитель главного менеджера этой конторы побывал заложником в Лотосе. Может ты даже его видела – такой толстый и бородатый. Кампания-судовладелец попыталась целиком переложить на Кардемонд Моторс новые издержки. Папа послал их всех к дьяволу на пару со страховой. Он сейчас перестраивает логистику, перезаключает договоры. А фабрику до поры перевели на сокращенный график работы. С попутными попытками урезать выплаты в этом месяце. Парни злятся, Бёрнс юлит. В первом цехе хотели было написать коллективную петицию, так их просто задушили всякими превентивными мерами. Впрочем, многие отнеслись с пониманием. Не надо заводу пока шумных историй. Недавно целую бригаду со складов арестовали за то, что они левачили продукцией. Дело типичное, и, тем не менее, некоему до невозможности бдительному гаду пришло на ум: это не просто так, а в интересах подполья. Фактов нет, но всё равно мы оправдываемся, бумаги кипами шлём. Отец считает, что конкуренты, пользуясь кризисом, решили притопить нас посильнее. …Ладно, то – отдельная история. Рон вещал так уверенно и ладно, что Милли до его собственной первой паузы просто не отваживалась прерывать друга. Но теперь: - Понятно. Я про другое хотела… Как ты вообще сюда попал? - В смысле? Ключом открыл. Ты ведь видела вроде. - Да нет же! Ты… Мы с тобой оба пока юридически несовершеннолетние. Даже сейчас, хотя почти выпустились, многое знаем и вообще без пяти минут полноправные самостоятельные люди. Если я верно поняла, ты тут подвизался уже несколько лет назад – где-то в пятнадцать. - В четырнадцать. - Ну вот, ещё раньше. Как тебе позволили..? Это твой отец организовал? Благодаря ему ты можешь вести себя на фабрике, словно уже… - Взрослый? – закончил за Миллисенту Кардемонд с заметным унынием в голосе, - Да. И нет. Тут вот как вышло. Папа… Он строит империю. Великую бизнес-державу. У него получается, ему нравится. Но отцу в принципе всё равно, из каких кубиков её возводить. Сложилось в силу разных причин, что это мотоциклы и авто – строит с их помощью. Обернись дела чуть иначе – торговал бы самолётами. Или телефонами. Нефтью, алмазами, сакуродайтом – не важно. Растущие прибыли, грамотно организованная система управления, маркетинг: тут для папы вся суть. Меня, единственного сына, он видел своим наследником, когда я ещё говорить не умел. И, вроде как, растил с таким прицелом. Только мне никогда не было интересно… Просто когда потенциальному хозяину крупного промышленного конгломерата лет эдак восемь, понять, что искусство деловых людей ему не по вкусу, довольно сложно. Особенно если главный воспитатель по необходимости часто был вынужден перекладывать львиную долю своих обязанностей на других – жену, няню. Да и в принципе проигрывать не привык... Когда мне стукнуло четырнадцать, папа впервые взял меня с собой на фабрику. Ему хотелось, чтобы я получил представление о том объекте, которым однажды стану удалённо управлять. Самое общее. Достаточное лишь чтобы не стать жертвой примитивного обмана и простейшего очковтирательства. Потом предполагался быстрый переход в королевства юристов, бухгалтеров, аналитиков рынка и прочих в таком роде. В ходе той первой экскурсии сын бродил вокруг и около разнообразных агрегатов с круглыми глазами, радуя батюшку своей вовлеченностью, а также не самыми глупыми вопросами. Но на следующем шаге, попав в его истинную обитель, отпрыск хваткого и умеющего во всём находить профит создателя Кардемонд Моторс зачах просто на глазах. Мда… Было разочарование. Внушения, сперва побудительно-мягкие, а потом назидательно-строгие. Попытки подкупа – у всех ведь есть свой интерес. Помню, как отец дарил модельки машин за каждый мой вдумчиво проведенный визит в головной офис. Но к чему мне были игрушечные авто, когда тут, я знал где, собирают самые настоящие!? Папа стал «прикармливать» меня. Предлагать рыбе то, что она любит. Пусть де прикипит пока к заводу, чего-нибудь полезного всё равно наберется, а позже, когда поумнеет, оттуда сына будет проще втащить-таки в бизнес. Но я подвёл папу. И совсем, вот ни чуточки не поумнел – это если в его понимании. Мне нравились мотоциклы, а не уравнения математические и длиннющие цифры в отчетных документах – их и в Академии хватало. В бухгалтерии нельзя было ничего сделать всерьёз, а не в качестве теста. Ни пользы, ни радости, ни ценного результата. Тут – можно. Стивен Фишер научил меня пользоваться паяльником и популярно объяснил про электричество. Боб Бочонок за пять фунтов в месяц целые лекции рассказывал о принципах устройства двигателя внутреннего сгорания, передачах, подвеске. Сэну и платить не требовалось – он мне щелбаны пробивал за каждый неверный ответ, когда я взялся правила дорожного движения зубрить: где б ему ещё вот эдак с урождённым британцем, а здесь я и сам не против… Сэн теперь в Киото, а Стива и Боба отец уволил, когда мы с ним вроде как воевали. Папа решил, что хватит Кардемонду играть в чернорабочего. Завел кучу репетиторов – специально, чтобы время отнять, хотя всегда говорил: мол, в Академии Эшфорд дают лучшее образование в колонии. Да. А я завёл первый мотоцикл – и мотался по всему Новому Токио. Полицию отец привлекать опасался, боясь скандала. Были ссоры. Он в сердцах два раза грозился, что наследства меня лишит, перепишет всё на членов совета директоров – хотел меня пронять, а в итоге сам испугался сильно, когда понял: сын вовсе не против. Сейчас не так уже, папа всё по-тихому отменил, а год назад до всех ответственных сотрудников фабрики было доведено распоряжение о том, что меня сюда впускать запрещается. Только ведь объявления же такие над конвейером не повесишь и по громкой связи оглашать тоже не станешь. Несолидно. Это всё равно, как если б у нас не ты иногда на всю Академию, скажем, мяукала, а твой дедушка. Но я уже к тому времени легко тут ориентировался. Мне не требовались провожатые. Парни к моему присутствию привыкли. В общем, хотя отец убрал несколько человек, про кого знал, что я с ними общаюсь, остальные тоже не выдали. Сидел здесь. Однажды даже ночевал. Папа перестал давать карманные – так мы тогда с Лулу договорились: я его катаю по городу, вообще помогаю игры организовывать, а он берет в долю. Думал – так и будем до самого выпуска. Мне бы только аттестат получить и до 18 дотянуть. Но отец сдался. Или понял… что-то, по крайней мере. Рональд ненадолго умолк. А Милли… Пока Рон говорил, она успела многое передумать. И в первую очередь – о себе. Ей было даже немного неловко от того, что сам Кардемонд, раскрывающийся с новой, неожиданной, заслуживающей внимания и осмысления стороны, стремительно отошёл для Миллисенты куда-то на второй план. Она ещё вернётся к нему, оценит, как поменялась в сознании картина, изображающая Рональда, какие теперь в ней проступили черты. Потом. Прямо сейчас же Милли мысленно отфыркивалась от последних капель наивной надежды на сказку. Ей хотелось убежать от себя, запутаться и закружиться в дебрях других, не связанных с нею событий, образов и переживаний. А вместо этого слова Рона, твёрдой рукой вытащив разум Миллисенты за шиворот из-под мягкой перины эскапизма, поставили его перед зеркалом: большущим, чистым – никак от правды не отвертеться. Пожалуй, Милли ощущала лёгкую обиду – так ребенок порой расстраивается, когда казавшийся истинным чародеем ловкий фокусник, только что вслух обещавший показать чудо, раскрывает карты, разоблачает удачно сработавший трюк. Досадно - хоть специально уши затыкай! Он же ломает, рушит… Тебя учат: на, попробуй. Нет! Не буду назло! Знать и уметь не хочу – верните непонятное, а потому и неохватное: во что угодно можно поверить, всякого насочинять на свой вкус! Но это ведь именно детское чувство. Ребяческое, инфантильное поведение. Когда противоречишь из голого протеста, уже понимая: оно работает совсем иначе. Отбрасываешь в сторону действительность, расшвыривая то ценное, что она даёт, стремясь удержать дивные сокровища, столь ярко сиявшие в мечтах и фантазиях. Вместо обычной сказки Милли вместе с Рональдом в качестве провожатого очутилась в дидактической – из тех ненавидимых всеми младшими школьниками книжек, где за ширмой легенды о прекрасной принцессе вдруг могут протащить назидательное наставление о пользе мытья рук. Но что же теперь: падать на пол, сучить руками и ногами в заведомо бессмысленном бунте? Магический портал опять перенёс тебя в класс, где пишется экзаменационный тест, вместо Неверлэнда? А кто-то обещал иное? Всё, хватит прятаться и из вредности показывать язык своему же рациональному мышлению. Давай, приступай! В этот раз у тебя есть помощник: знающий, как оказалось, через многое – и схожее – прошедший, а также определённо желающий тебе добра. Цени возможность! Миллисента разглядела, что же находится в центре её лабиринта. И, предвидя - дальше будет нелегко, задала Кардемонду необходимый вопрос: - Послушай… Не знаю, такое же у тебя мнение, или нет, да и в любом случае странно, наверное, будет услышать это от меня – той ещё эгоистки, но я думаю, что мало есть на свете более важного, чем семья. Очень трудно найти людей, которым ты по-настоящему нужен. Не как инструмент, чтобы чего-нибудь достигнуть, не в качестве развлечения, эдакой жевательной резинки, что мусолят во рту пока она сладкая, а как меняется вкус – так сразу плюют. Безотносительно успехов, костюмов, ролей. Просто ты – всякий, любой, если только совсем себя не предал и человечность в землю не зарыл. Впрочем, некоторые даже в этом случае всё равно… Рон чуть вздрогнул при этих словах, однако Милли не стала делать на это скидку и уклоняться от той главной мысли, которую ей и без того непросто было облечь в понятные цельные фразы. - Любовь иногда никаких доказательств не признаёт, с очевидным спорит. Однако она, убеждена, всё-таки не слепа, кто бы чего ни говорил. Ну, может за редкими совсем исключениями – это если взять пары, мужчин и женщин. Люди, сходясь, оглядывают, прикидывают – и договариваются. Я не про юристов и бумаги, конечно. Чаще – вообще с собою же в первую очередь. Обязуются: если дорог, то вот это, неприятное, принимать. Хоть сквозь зубы, а признавать. Поскольку весь он, или она – твой необходимый человек – больше и дороже деталей. У родителей часто по-другому. Не приходилось притираться, непривычно складывать плюсы, вычитать минусы и выводить сумму в том, кто так сильно менялся у тебя на глазах. Супруга ищешь, а ребенок есть, его воспитываешь, лепишь. Всё уже давно затвердело? Не беда – ещё точно можно аккуратно согнуть, если приложить побольше усилий… Заставить тянуться не к тому, что греет, а туда, куда положено. Направляют, выворачивая до хруста – часто на ту дорогу, намеченную тогда, когда тебя живого вообще ещё не было. По их склонностям. А ты - гибкое молодое деревце. Можно, наверное, распрямиться, хлестнуть тонкой веткой: не трогай! Но жалко. И страшно, защищая своё пространство для свободного роста, ударить так, что они, незаменимые – других отца и мать никому, никогда не отыскать на всём свете – уйдут куда-то за край видимости. А ты так-то знаешь ещё совсем немного, буквально пару-тройку надёжно правдивых вещей о самом себе. Причём таких, обыкновенных, без высоты и размаха. Неправильно, просто чудовищно вот на них разменивать… С другой стороны, если не ломать своим буйным ростом теплицу, то можно насовсем остаться комнатной. Маленькой. Так и не придумать, не найти ничего своего. И ведь сердце ж временами ещё и подначивает – руки теплые, заботливые, свои: доверься! Ты вот нашёл себе дело, бился с отцом за него. А если есть только против? Однозначное такое, очевидно, но и всё. Допустимо ли делать семье больно, если после отказа никаких контрпредложений нет? Причём это из-за тебя всё так далеко зашло, тебе все верили, но закончить всё равно надо. И вообще… Ладно, я нагрузила, накидала в кучу всего. Извини. Давай попроще. Вот ты знаешь, что должен сделать нечто – и по семье пойдёт трещина. Как тут лучше себя вести? Каким способом действовать? Существует оно здесь это «лучше» вообще? - Ну ты и наговорила! Хоть в книге печатай, – выпалил Рональд с совершенно детской интонацией и какой-то дурацкой улыбкой – и тут же добавил уже серьёзным, обеспокоенным голосом, - У тебя что-то случилось? Чего ты задумала такое, что родители… - Это я про… старые времена – мы тут недавно с дедушкой обсуждали. Когда папа был мальчиком. Я пытаюсь доказать, что дед тогда поступил неправильно, но догадываешься, наверное, как трудно с ним спорить! Мне не помешали бы дополнительные аргументы. Ну и в принципе интересно знать твоё мнение. Тебе же удалось, как я поняла, настояв на своём, примирить с этим выбором старших. - Слушай… Я бы, может, и хотел как мудрый советчик… Кхм! В общем, начну с того, что Кардемонды – не Эшфорды. У меня папа купил себе баронетство, да и то скорее для солидности, чтобы в некоторых случаях тыкнуть им в нос какого-нибудь особенно привередливого сноба на деловых переговорах. Без большого желания. А твои родители и лорд Артур в частности - они ж с императором, небось, открытками обменивались на День Воссоединения. Отцу печально, что я хочу в первую очередь делать мотоциклы и только во вторую – деньги, а не наоборот, как он. Однако в принципе в моём выборе ничего недостойного Кардемондов нет. Вреда от него сейчас папиному бизнесу тоже никакого. Нобили по-другому живут. Не той ложечкой разбил кончик у яйца – и всё, навеки исторгнут из числа приличных уважаемых людей. …Прости, Милли. Такой себе юмор – как раз потому, что я не знаю, чего в подобной среде реально принято. Тяжело рассуждать о том, в чём не смыслишь. Вернее, наоборот: легко и даже очень – если ответственности нет. Ты же точно про давнишние дела? Миллисента поспешно кивнула. - …Наверное, одно скажу: надо чтобы они могли разделять. Родители. У меня отец не просто злился, что я не хочу шагать туда, куда он указывает. Главное – папа был убеждён: это ж всё равно не всерьёз. Желание покопаться, разъять на части, понять, как устроено. Атмосфера завода: шум, движение, механизмы крутые шестернями ворочают – полная противоположность школе. Там сиди, слушай, учи. Тут – руками шевели, всё больше сам кумекай по образцу – люди заняты, придумывай своё: соберешь рабочее, значит молодец, двойки да тройки ставить некому. Понятно, что больше придётся по нраву мальчишке. Но потом я непременно наиграюсь, захочу всякого… ну, такого, для чего важно уметь ставить сети и вытягивать у жизни свою выгоду. А время упущено. Отец не верил, что я смогу не по его проекту построить какую-то полноценную биографию. Ну и вообще считал – тут просто подростковый бунт: лишь бы настоять на своём, а дальше и нет ничего, никакого плана. Всё изменилось, когда папа понял: я могу стать инженером. Работаю над этим, в том числе сам по себе, ничего нарочно ему не демонстрируя. Не рассказываю, как я однажды того и другого добьюсь безо всякой его поддержки, не картины будущих триумфов рисую, а учусь, осваиваю основы профессии. Отцу и сейчас его вариант больше нравится. Просто он теперь видит ему альтернативу. Настоящую, в которую сыном уже много чего вложено, а не вытащенную наскоро из-за пазухи, чтобы с вызовом бросить ему в лицо. Опять же, работник должен быть мотивированным – папа это отлично знает. Свободный труд эффективнее подневольного. Он бы, наверное, мог всё же меня заставить, вынудить – а толку? Если оно мне всё будет противно до тошноты, то я в любом случае стану паршивым бизнесменом. Там – невпопад, тут – спустя рукава. Ну, или прямо совсем дрессировать бы меня пришлось, как собаку. Но как тогда гарантировать, что ровно в день вступления в права наследника я, сорвавшись с цепи, не отправлюсь со счастливым лицом рушить всю громадину Кардемонд Моторс, проматывая где только можно эти капиталы, ради обслуживания которых из меня делали бобика? Во что лучше вкладываться? Проект, которого нет – и воплощать его никто не хочет? Или в то, что уже работает? Это я папу так убеждал в понятной ему бизнес-логике. Да, у меня пока товар для него бесполезный, но ты поддержи, дай развиться. А я как налажу основную линию, так потом и выпуском побочной продукции могу заняться – под нужды спонсора. Мне хочется заниматься проектированием техники. Но лучше ведь это делать, имея ресурсы, базу, чтоб её выпускать, а не мыкаться по заказчикам. Откажут совсем? Возьмут, но потребуют так переиначить, что считай, начинай заново, а исходной идее, ради которой и трудился, заказывай гроб? Опять же, где создавать проект? В гараже? Вообще в голове? В технике без опыта, испытаний натурных, такого нагородить можно! По совокупности, мощности Кардемонд Моторс мне – не фабриканту, инженеру – всё равно ой как нужны! Живые, нормально функционирующие. Так значит, сошёлся пасьянс! Я, если стану новым хозяином фирмы, буду её беречь – по своим причинам, отличающимся от отцовых, но результат же один! Дальше – всего-навсего вопрос компоновки. Как у тех же автомобилей. Можно от двигателя идти в качестве центрального элемента. Или трансмиссии. От рамы. Детали меняются, перемещаются, не всегда выходит скопировать уже хорошо себя зарекомендовавшую модель, приходится идти к аналогичной цели иными средствами. Но ведь при изрядных внутренних различиях функция может быть одинаковой. Один конструктор облизывает до упора аэродинамику. Другой вписывает в кузов мотор, здоровенный, как шкаф. И в обоих случаях добиваются повышения скорости. Вот стал бы я дельцом, специализирующимся на выкачивании прибылей, знатоком экономики и юриспруденции – мне же потребовалась бы команда: специалист, разбирающийся в технических вопросах, эксперт в станках и работе заводских цехов, отдельный человек, способный оценить эргономичность нового изделия, то, как конкретные решения станут ощущаться на практике потребителем. А будет наоборот. Вот эти все вещи я сам знаю, без помощников! Зато вместо них – бизнес-консультант, адвокат, маркетолог. Так одну половину бы дополняли, эдак – другую. Велика важность! Всё-всё-всё же одному охватить в любом случае не выйдет. Да, отцу хотелось бы, чтобы события развивались по его, давно взлелеянному в голове сценарию. Но… Это опять же как два автомобиля. Первый – превосходный, прямо машина твоей мечты, сидеть комфортно, знаешь её отлично. Только она не едет. Второй – плохонький на твой взгляд, неудобный, чужой, да ещё и со странными попутчиками. Зато на ходу. И в какое авто сядет любой адекватный человек, если ему по-настоящему требуется до цели добраться? Что папе надо? Сохранить, а лучше преумножить достижения фирмы, да меня поставить на ноги, чтобы твёрдо держался в жизни. Его лимузин сломан: я, если реализуется отцов план, точно счастливым не буду, разве только переиначу потом всё по-своему, когда он помешать не сможет, да и для Кардемонд Моторс перспективы сомнительные. А у меня оно кое-как едет даже без папиного участия. Хотя, конечно, его бензин пригодился бы, чтоб разогнаться. Карта дорожная имеется. Я с тем разобрался, это изучил. Умею чего-то ценное: мне бы аттестат зрелости – и хоть завтра мастерскую открывай, опыта хватит. Будет возможность дальше развиваться – оттолкнусь от уже давно ставшей прочной опоры, сам себя подниму куда надо. Мы сейчас как раз планы обсуждаем: где дальше учиться, в какой форме? Есть мысль, что лучше заочно, чтобы без отрыва от производства. Отец часто критикует, делает замечания, порой горячится. Но именно потому, что относится серьёзно. Признаёт – оно реалистично. По частностям можно дискутировать до хрипоты – когда нечто новое строишь, собственно, почти всегда это и происходит. Зато проект в работе. Чем больше папа тратит сил, приводя его в пристойный вид, тем теснее с ним сживается. Начинает ценить. А как ещё, если вовсю душой и умом вкладываешься? Изредка ворчит – только уже не требует, а жалуется. Прощается с той, сугубо собственной задумкой, которую можно было вертеть туда-сюда, ни с кем не стыкуясь, доводя до идеала – для себя. Меня ведь в ней по-настоящему никогда не было. Скоро совсем смирится. Пожалуй, когда первые новые ходы окажутся предприняты после выпуска. - А как ты в самом начале? Когда он ещё не верил? - Хм! Да никак! Время нужно… Представь, что пружину растягиваешь. Не знаю, всем оно подходит, или просто у меня так получилось… Я мог слушать, переживать, но делать. Просто словами нипочём бы не убедил. А тут выходило, что от раза к разу у меня прогресс имелся небольшой. Когда отец достаточно остывал, чтобы слышать, он замечал… У меня самого отдушина. Злишься? Ну вот, давай, вкалывай активнее! Берешь кардан – и вышибаешь им из мозга папин упрёк. Муфты, шарниры… Карбюратор не завтра чистишь, а прямо сейчас. Тут возился. С Лелушем мотался. За уроки взялся… ладно, попробовал. Другое ещё было важное, - в этот момент вертевший в пальцах где-то пойманного металлического гнома Рональд кинул быстрый взгляд на Милли, - Особенно некогда бояться. А часы тикают, оттягивается пружина, ты грузик по чуть-чуть утяжеляешь. - И что, совсем не страшно было порвать? - Ну почему - случалось… Я, пожалуй, говорить из-за этого старался поменьше. Бывает, знаешь, цепляется слово за слово крючком: вроде не хотел, а получилось, что дёрнул сильно – и покатилось. В ответ почти не бил. Только когда уж совсем обидно делалось. Мама на всё как будто проще смотрела, но пугалась порой куда больше папы. Когда я уходил – сбегал по сути. С нею да, прямо очень осторожно, бережно нужно было. Газовать не стоит чересчур, когда дорога скользкая, вот чего! Вернее, я бы может и рванул, покатил, если б сам за себя, без… пассажиров. Просто вперед. Спокойно, стараясь обходить колдобины, не включая лихача. Стой на своём, а нарочно не обостряй. Они сами о твою твёрдость руки себе разобьют. И время… Вот так как-то. У меня – а был бы я Эшфордом… Кардемонд запнулся, осознав, каким многозначительным и сосем не в ту сторону, куда планировалось, указывающим намёком должна была прозвучать эта реплика. Рон самую малость побледнел, сжал в кулаке металлическую фигурку, точно некий талисман, поспешно отвернулся к тележке мороженщика и принялся копаться там, очевидно сам толком не зная, что же ищет. Со стороны это смотрелось очень забавно. Миллисента улыбнулась и хотела было пошутить, но тут же осеклась, испугавшись, что, взяв несерьёзный тон, уже не сумеет правильно подвести Рональда к прерванному разговору. А ей очень хотелось задать ещё несколько вопросов. Важных. И пусть у Кардемонда действительно многое принципиально не так устроено в жизни, но тем не менее… Милли рассуждала о своей семье. О помолвке с графом и её расторжении. Главное чтобы не было одного всё разрушающего скандала. Разрыва пружины. Когда дедушку, никак не причастного – первая новость и тут же удар – враги Эшфордов сочтут достаточно уязвимым, чтобы разом облить его всей и всяческой грязью: авось что прилипнет на фоне «подвигов» внучки. Отец, привыкший к размеренному существованию, не умеющий плавать в новых водах, подстраиваться под перемены погоды, вдруг вместо праздника получит мощнейший шторм – он же потом будет вздрагивать от малейшего шороха с таким опытом, выпадет из колеи и прежнего круга. Не захочет признавать виновность дочки – и потому, не понимая сути, придумает нечто страшное. Прежний образ мысли, но другой знак: раньше никакие террористы и прочие ужасы не могли разбить раковину доброго незлобивого сибаритства Филиппа Эшфорда, а теперь никакие маленькие радости не заставят его поверить в благополучие мира вокруг. Ну и конечно мама. Изгнанная из Эдемского сада Ева, которая обрела надежду – нет вечных проклятий, можно вернуться: не самой, так хотя бы потомкам. И тут дочь своими руками рушит, сжигает чудесный мост, над чьим возведением Анжелина бесплодно, но упорно трудилась годами вплоть до недавнего внезапного чуда. После такого в пору всё на свете возненавидеть. Или впасть в апатию, рухнуть, разом обессилев, утратив внутренний завод, в преждевременную беспомощную старость. Жуткие образы. Выбраться ещё можно. Рубить сплеча – недопустимо. Будешь медленно, по волоску вытягивая. Долго? Тяжко? Сама виновата! …Ссора, растянутая, может быть, на год. Звучит отвратительно. Примерно как медленно отпиливать пораженную гангреной конечность, вместо того, чтобы отсечь разом. И есть ли разница? Да, должна быть! У тебя и пример перед глазами. Ты просто не смеешь в один удар… Ха! А можешь ли ты вообще вот эдак, быстро и смело? Горазда рассуждать! Ты уже показала волю – сказала «да», когда ничто, ничем оно тебе… Ладно. Другое: а чем оправдывать задержку? Почему откладывается свадьба? Первый шаг – самый страшный, наиболее сложный. Пусть Рон расскажет! С путеводной нитью Миллисента справится. Сформулировать бы! Не попросишь ведь: научи меня правильно причинять боль близким. Или просто пускай всё перескажет? …Да он может вовсе не помнить деталей. Зачем бы ему? Думай, Милли! Вы уже на удивление глубоко забрались – наверное, это «Берлога» так действует. В Академии, или просто на улице ты бы нипочём не отважилась так с ним беседовать. Думай! Наверное, стоит начать с… Как вдруг зазвонил телефон! Миллисента вытащила его, стиснув, словно норовящую ускакать лягушку – вроде потому, что мокрый и скользкий, а на деле из-за настороженного раздражения. Никто ей не нужен! Только не сейчас! Родители, вероятно – теперь что-то им врать. И вообще… Но тут Милли увидела на экране номер генерального конструктора. У младшей из Эшфордов ощутимо екнуло сердце. Она едва не выронила трубку. Ну почему!? Что там ему понадобилось!? Всё здание странной, полуинтимной доверительной атмосферы, благодаря счастливому случаю выстроенное Миллисентой и Рональдом, стало стремительно осыпаться, обращаясь в ничто. Милли разом почувствовала на теле всё ещё влажную, тянущую вниз одежду, разглядела грязный пол, паутину на одной из полок этажерки, а в первую очередь – заново осознала саму себя. Сидит, играет в глубокомысленность на грани философии, планы долгосрочные строит. И на первом же камушке! Что теперь делать будешь? Решишься отозваться? Говорить с ним, не предвидя заранее тему? Девочка, играющая со взрослой косметикой: кто-то увлеченно раскрашивает по подобию старших лицо, а ты – мысли. Наставника себе нашла. И кого – Рона Кардемонда – первостатейного остолопа, да ещё влюблённого в тебя: истинный светоч мудрости! Вообще Миллисента, растеряв доверие к Рональду как эталону, вдвойне прониклась к нему человеческим сочувствием. Бессовестная же ты! Втянула его в игру: он тебе едва не всю душу на блюде выложил, приправив искренней заботой. А Милли спрятала правду за щекой, точно хомяк зерно. Ох, не получается нужные вопросы задать! Не всё ещё из Рона выскоблила ложкой! Только о себе: в самом начале же, на улице, знала – нельзя, неправильно. Потом хоть бы раз всерьёз поменяла точку зрения, оценила со стороны. Что ж, где одно там и другое: потребуй от Кардемонда новую чашечку кофе, а потом пускай в уголке постоит, пока Королева Академии Эшфорд общается со своим нерасписанным мужем. Того она, конечно, тоже обманет. Полюбопытствуй у Рональда: доводилось ли ему лгать всем вокруг, какие он знает способы сохранять в процессе хорошее настроение и здоровый сон? …Первостатейное, дистиллированное предательство. Телефон звонил. Миллисента бездействовала, словно бы скованная параличом. - Это кто? - Ааыыыммм… Тревор из нашего клуба нумизматов. - А чего не берешь тогда? - Надоели! Пускай уже, наконец, разберутся с чем-нибудь без моего участия. - Ясно. Просто это пиликанье… О, перестал! Ты голодная? У нас тут есть неплохая замороженная пицца… Милли радостно закивала прежде, чем поняла суть вопроса – от облегчения. Стыд всё ещё жег её, слегка побаливала голова. Миллисента представлялась себе мышью, в последнюю секунду умудрившейся улизнуть от выпустившего уже когти кота в щелку под половицей. Какими-то такими сделались внезапно и мысли. Мышиными: коротко-маленькими, тонко-писклявыми. Прислушиваться к ним жутко не хотелось. Она поняла, что видит Рона – ярко, цельно, безо всякой мути. Вот в него и будет всматриваться дальше! Он заслужил. Вроде бы это казалось очередной потачкой трусости, попыткой спрятаться от грозных дилемм, да и то не полноценно, присыпав себя хорошенько словесной листвой, а так, совсем инфантильно, сложив руки над головой и выкрикнув: всё, я в домике. Но, как ни чудно, способ оказался рабочим! Глядя на то, до чего ловко Рональд управляется с пиццей, произнося простенькие слова благодарности, Милли быстро успокаивалась. Даже стыд проходил. Всё, уже и совесть довела до забастовки? Миллисенте прежде мнилось, что это – фигура речи, когда человека называют испорченным, однако теперь ей со смутной тревогой пришло в голову: вдруг тут безо всяких эпитетов, вполне буквально? Творишь себе разную дичь, ломаешь подлостью душевный механизм, а затем раз – и конец? Зубы гнилые меняют на коронки, вместо ампутированной ноги ещё в стародавние времена умели приспособить деревяшку, но каким протезом заменить вышедшее из строя чувство справедливости? Милли и правда ощущала, что у неё внутри словно бы некий тумблер переключили. Прежде всё внешнее служило лишь топливом для всяческих замкнутых на себя рассуждений. Теперь любое шевеление души как бы стремилось прикрепиться к чему-нибудь из окружающего мира, чтобы дальше расти уже вместе с ним, точно цепкий ползучий вьюнок. Все переживания, для которых в моменте не нашлось гвоздика, куда их можно подвесить, одно за другим засыпали, отправлялись на перекур в уме. Однако это не воспринималось как признак поломки. Просто другой режим. К Миллисенте помаленьку ручейком талой воды возвращалось хорошее настроение. Кардемонд балагурит, пахнет сыром и салями, волосы окончательно высохли на волнах исходящего от электроплитки жара. Чего плохого? А остальное… Нету его! Ты в домике, пещере, берлоге. А то всё надо снять у входа, как стягивают грязную обувь. Иначе наследишь – и Рон обнаружит, догадается по отметинам. Почти уже! Нет, нельзя. …Думай о друге. Он тебя любит – значит будь собой, это наилучший вариант. Милли по собственному почину вымыла чашки, наскоро протёрла их сложносоставной стол. Потом они ели пиццу - действительно вкусную-превкусную. Ну, или Миллисенте хотелось её такой считать. Милли шутила, объявила себя Белоснежкой в гостях у раз, два, три, четыре, ой не знаю скольких и сбилась со счёта гномов. Грозилась провести через Студсовет положение об обязательной производственной практике для всех студентов из секций, занимающихся работой с техникой. Ну, или просто посулами и зуботычинами вперемешку пригнать сюда своей королевской волей народ на генеральную уборку. Рональд с горячностью защищал девственную грязноту священной мужской обители и, потрясая указательным пальцем, сулил ответный набег мото-кочевников на Академию с собою в ранге верховного Аттилы. Миллисента, картинно стеная, призывала Кардемонда смилостивиться, обещая честно платить могущественному вождю дань в виде всего техно-хлама, который сыщется у эшфордцев в закромах. Они разыграли в шахматы отыскавшуюся в морозильнике заиндевевшую шоколадку, благо той всё равно требовалось хоть немного оттаять из твердокаменного состояния. Просадив кучу фигур, невзирая на благородно данную Роном фору, Милли заявила, что ей всё равно надо компенсировать калории, которые она потеряла, таская такие тяжести. Действительно, даже пешки ощущались как маленькие, но увесистые гирьки. Рональд со смехом признался, что шахматный набор по его просьбе ребята соорудили для Ламперужа – ему предстояло стать необычным товарищеским подарком на восемнадцатилетние Лелуша. Однако, когда всё было готово, и Кардемонд получил шанс физически потрогать металлических ферзей и коней, он малость засомневался, стоит ли обременять друга такими… массивными знаками внимания. Миллисента молниеносно предложила новый план: от доски отказаться, а из фигур сделать нечто вроде папской тиары – знак абсолютного и непревзойдённого шахматного величия. И заставить Лулу носить его, если он ещё хоть раз пропустит заседание Студсовета, оправдываясь перед президентом очередной игрой. Рон легкомысленно согласился взять на себя часть ответственности за прегрешения друга, ведь он получал от них долю выгоды – Милли без тени сомнения провозгласила: сейчас Рональд Кардемонд начнёт отбывать трудовую повинность. Рону было приказано привести в божеский вид измученный мотоцикл, или, как минимум, разложить в нормальном порядке раскиданные детали. В процессе Королева пожелала узнать о назначении некоторых особенно чудно выглядевших узлов. Рональд объяснял, Миллисента важно соглашалась невпопад с выбранными наобум кусками, говоря нечто вроде «Да, всё так». И тут же выдавала собственную версию, где в недрах двигателя внутреннего сгорания сидел прикованный феникс, эжектор служил священным огнём целому народу гремлинов, а клаксоном заведовал неупокоенный дух, который при каждом нажатии получает у себя в параллельном измерении оплеуху. Разговор давно перескочил на другие предметы, а Милли обнаружила, что прониклась к выдуманному ею незадачливому призраку подлинным состраданием. У неё тоже имеется свой портал в иную вселенную, откуда может внезапно прилететь весточка, затягивая, выбрасывая вон из самого себя. Или, напротив, возвращая к реальности загостившийся в астральных пространствах аватар. Миллисента не решила точно, к какому классу опасных тёмных артефактов отнести собственный телефон. Тем не менее, некая чёрная магия в нём крылась точно. Милли помнила, как выбирала вполне приятную и мелодичную тему, однако сейчас каждый звонок вызывал у неё ассоциацию с будильником, зудя просверливающим дырку в таком сладком, красочном и до боли коротком сне. Да, именно этот звук. И одновременно – вот как бывает, он же наводил на мысль о тикающем часовом механизме готовой взорваться бомбы. Их было ещё несколько – этих звонков Ллойд-Асплунда. Каждый - будто нарочно, назло в самое неподходящее время. Вибрации… Миллисента испытывала к ним отвращение, словно к ползающим по коже тараканам. И именно поэтому, испытывая мазохистское удовлетворение, не нажимала отбой, терпела до упора. А вот бояться она перестала. Даже подтрунивала над назойливыми куржковцами, которые скоро до обезьян деградируют без постоянного руководства Королевы. И натужно хихикала, проталкивая смех от диафрагмы вверх через переполненную позором грудь. Любопытство робко интересовалась: чего ж там понадобилось Хайраму? Милли шикала и цыкала на несмышленыша – не трогай, не наступай, иначе как провалишься, ухнешь с концами под лёд. А в итоге ей изменило то, от кого она никак не ждала подобного коварства: платье высохло. Совсем. И Миллисента Эшфорд поняла, что пора уезжать. Лучше бы добираться до дома самой, в одиночестве, но она совершенно не знает района, да и Кардемонд не поймёт. Пускай для него глава этого дня окончится на мажорной ноте. Едем! На мотоцикле! С ветерком! Заполярных видений на этот раз не было. А вот морская тема в целом не отступала. Вечер, как причаливший к берегу рыбак лодку, затянул на сушу пахнущий водорослями выдох океана. Милли немножко укачивало. Захотелось свернуться по-кошачьи, прикрыв ладонью нос, прикрыть глаза. В голове, словно маракасы негромко заиграли – наверное, это заполнивший голову песок так пересыпается на поворотах: от уха до уха, а на извилинах мозга застревает и шелестит. Миллисента, не давая векам сомкнуться, смотрела на Рона, когда тот был слишком занят дорогой, чтобы это заметить. Довольный. Горделивый. Знал бы он! Ты не Белоснежку вовсе везешь, а Мачеху, ведьму. Хотя… Вот если знаешь, что яблоки у тебя отравленные, а их едят безо всякого вреда с хрустом и добавки просят, то это как? Будет или нет злодейством вручить ещё одно? Милли решила, что да, а потому попрощалась с Рональдом за квартал от дома довольно сухо. Кардемонд, определённо ждавший чего-то большего, умчался с таким звуком, точно им из пушки выстрелили вместе с мотоциклом. Миллисента осознала: разговора с папой и мамой она этим вечером не выдержит, биться начнёт, будто эпилептик в припадке. Долетевший до носа густой запах выхлопа заставил Милли чихнуть. Ух! Брызнули слёзы из глаз – и ведь сейчас польются дальше, ещё, пробила ты по неловкости плотину… Ну уж нет! Сколько можно жидкой беспомощности!? Везде тебя чуть! К родителям возвращаешься, а объясняться с ними не станешь. Роном, зная, что стыдно, воспользовалась – и ради чего? Передохнула, подкрепилась – а результат? Даже графу не отвечаешь: нервничает, наверное, женишок. Сделай уже что-нибудь полезное! Хотя бы начни… Так, свадьба должна быть отложена, потому что тебе… надо… доучиться! Да, именно! Вот-вот выпуск. Если праздник, хлопоты, медовый месяц, то они просто вытеснят из сознания любые школьные предметы. И вообще ты, взглянув на Хайрама Ллойд-Асплунда ближе, решила поработать над собой. Нельзя идти недообразованной в пару к великому уму. С другой стороны замужней Миллисенте придётся съехать, но не в трейлер же! Да, Пендрагон, но это если пригласят... А так надо подыскивать особняк, обставлять его, разбираться – обязательно самой, ведь она будет вьющей гнездо хозяйкой при обреченном службой на разъезды супруге-перелетной птице (мда, первом описанном представителе вида Очкастых альбатросов!). В колонии сейчас неспокойно, следовательно, всюду придётся перепроверять дважды. Милли предстоит выбирать, отвечая перед старой и новой семьёй за крупные деньги, которых она близко никогда в руках не держала. В принципе требуется подготовиться к самостоятельности. Есть друзья, но они тоже юные, да и непросто им. Вообще на фоне новостей о смертях не получится свободно радоваться, а их с графом сочетание… Некуда спешить! Ещё пару месяцев, ещё полгода, ещё… Хм, ещё одну минуточку, господин палач, как говорила какая-то из фавориток Людовика XV, когда её в годы революции приговорили к казни на эшафоте: им как раз недавно задавали в Академии перечитать всё, связанное с якобинцами, термидором и приходом к власти Бонапарта. Хорошо, у Миллисенты есть аргументы, чтобы купить себе время. Как им воспользоваться? Глядя на такой основательный подход, все только больше поверят в непоколебимость твоих намерений. …Будешь аккуратно демонстрировать родителям генерального конструктора с таких ракурсов, которых они ещё не видели. Отца станешь раскачивать сомнениями и пугать близостью потенциального зятя к военной сфере, полигонам, полям недавних сражений. Мама… с ней трудно. Надо чем-то постоянно закрывать для неё пендрагонские панорамы. Больше всякой бытоустроительной суеты, вкапывания в японскую почву. И чтобы подспудно читалось: Милли окажется одинока в браке, обреченная ждать краткого промежутка от одной командировки мужа до другой. Всю романтику пришибёт какой-нибудь упавший и сломавшийся найтмер, нуждающийся в срочной починке. Не будет двора, блеска, лёгкости пузырьков от шампанского. Разве только Миллисента Эшфорд вскарабкается туда сама по себе, но так ли нужен тогда граф в качестве трамплина? Примерно таким образом. Осторожно. Скромными шажками. Милли не будет рассказывать дедушке прямо, однако лорд Артур – человек достаточно мудрый, чтобы, имея приемлемый срок для наблюдений, догадаться самому. Тогда он превратится в её союзника… хочется верить. В самом конце Миллисента объявит, что не ощущает в себе достаточно дарований и мужества, чтобы принять такую большую ответственность: стать суженной гения. Если же пойдёт совсем плохо, изобразишь, мол тебя начали посещать кошмары, связанные с Лотосом – может, дадут чуток покоя, если лечением не замучают до всамделешнего нервного срыва. Милли оставалось метров пятнадцать до знакомого заборчика и дверей, из которых она выходила только сегодня утром, а кажется – в другой жизни. Внучка лорда Артура отделила в сознании твердь от вод, наклеила бирки на разные флуктуации хаоса, но стоило только гордости отправляющегося отдыхать демиурга чуток просочиться младшей из Эшфордов в душу, как ей внезапно глумливо подмигнула вывеска булочной с той стороны улицы. Так ты просто затолкала всё в будущее, точно одежду кучей на самую большую полку платяного шкафа. А сейчас что? Ничего! Нуль. Не тот, который зеро – без всякой многообещающей загадочности. Простецкий. Тот, который без палочки. Разом вскипевшая, поднявшаяся в сердце Миллисенты волна протеста тяжко рухнула ей же на плечи. Разве неправда? Вернув на место уже занесенную ногу, Милли поклялась себе, что не переступит родного порога, пока не предпримет что-нибудь. Нечто определённое, имеющее конкретные последствия в реальном мире, а не только наливающейся тяжестью голове. …У тебя из расчётов несколько выпал Хайрам. Ты по-прежнему не знаешь, зачем ему..? Если всё-таки не от любви, то вдруг у его плана со сватовством есть жесткие хронологические рамки? Ему скажи, что придётся потерпеть. А затем погляди на реакцию. Тебе вообще лучше привыкать следить за ним со вниманием. И в первую очередь – прекрати пугаться! При ближайшей встрече… Так почему бы самой и не назначить её? Завтра. Допустим, в нашем парке. Хорошо… Значит не рассуждай: бери да звони ему! Миллисента достала телефон. Небольшой, прохладный, плотный – и до чего много всего сконцентрировалось в нём для Милли! Прямо философский камень какой-то! Она припечатывала звонком точку в затянувшемся, адски сложном дне. Испытывала себя на прочность перед грядущей долгой дистанцией и разом рассчитывала создать задел, пример преодоления, к которому станет возможно потом возвращаться. Толкала валун с горы, чтобы он покатился, отрезая любой путь к отступлению. Сбрасывала наваждение, первой идя навстречу тому, что почти превратилось для Миллисенты в монстра-преследователя прямиком из кошмара. А под всеми этими слоями теплилась неистребимая девчоночья надежда: вдруг, выстрелив наобум, получится попасть в десятку – и Ллойд-Асплунд откажется сам? Ну!? Невозможно же совсем исключать!? Что если завтра она, пусть не понимая его, сломает графу план – и тот отступится сам!? Все аспекты слились в какую-то многоцветную радугу. Милли нажала на кнопку. Взяли не сразу. - Здравствуй, - она заговорила с генеральным конструктором своим нормальным, обыденным голосом. Решила, что может это себе позволить, - Давай встретимся завтра. Мне непременно нужно сказать кое-что. Да. Завтра в парке, что в квартале от моего дома. - Хорошо, - ответила трубка кратко. Миллисенту почему-то очень обрадовала эта немногословная готовность. Боясь спугнуть сама не зная что, младшая из Эшфордов поспешно окончила вызов. Уже затворив за собой калитку, Милли сообразила: время стоило бы обозначить поточнее. Портить по-прежнему кажущийся драгоценным лаконизм новым звонком не хотелось до мурашек. Всё! Раз ты теперь перехватила руль, то так и держи. Пускай приходит, когда Миллисента назначит. Давай, не для одних же эшфордцев быть Королевой – пора осваивать новые горизонты. Милли, прикинув с минуту и выбрав умеренно раннее утро, когда все проснутся, собачники завершат свой вынужденный забег, а других гуляющих почти не будет, написала графу СМС: «Буду ждать в 10 утра. Скамейка возле дальнего пруда». Теньк! Отправлено. Миллисента выдохнула, медленно провела левой ладонью по лицу. Завтра… Увидим! Завтра ещё предстоит наступить. А сегодня Милли Эшфорд ждёт дом. И она войдёт в него налегке…