Глава 4. Комната наказаний.

Ноябрь, 4-е, 1935 год. Приют имени Святого Вула.

Том ожидаемо обиделся. Он как обычно занимал место рядом на трапезах, но не подавал ей руку и молчал, лишь посверкивая глазами. Порой на его торчащих из-под рубашки запястьях Мэри замечала темнеющие синяки, иногда — он половину утра сидел с платком, пытаясь запрокинуть голову. И тогда Мэри тихо шептала, чтобы он дал крови вытечь — откуда-то она помнила, что при носовом кровотечении нельзя давать ей стекать в горло. Было ли это применимо к последствиям их особенности? Мэри не помнила, но могла порассуждать. Ей думалось, что в детях просыпается эта сила позже, спонтанно, как ответ на угрозу, и потому не могла понять — насколько опасно использовать ее сознательно. В одном она была уверена — Том уже обошел ее, начиная своей особенностью управлять. Война в мальчишеском крыле набирала свои обороты, но в этот раз — вероятно, из-за влияния Тома или «джентльменской чести» — Мэри в это не втягивали. В вынужденной изоляции от единственного человека, с которым она хоть сколько-то желала говорить, Мэри увлеклась делами: усидчивых девочек привлекали к вышивке, что дарилась попечительницам, или выставлялась на ежегодной ярмарке. Вряд ли кто-то всерьез пользовался льняными платочками с кривоватыми стежками и аляповатым изображением полевых цветов, но Мэри могла заняться чем-то, помимо чтения. С иголкой и цветными нитками на нее нисходило какое-то умиротворение. Она пришла к выводу, что в своей прошлой жизни была рукодельницей — ни схемы, ни подбор цветов не вызывали у нее сложности. Как ни странно, к ней присоединилась и Салли — усидчивости ребенку хватало. Да и это было приятнее, чем помогать на кухне или обстирывать малышей. Возиться с тканями, зашивать рубашки и штопать протертые на коленках штанишки Мэри казалось занятием более благородным, нежели чистить корнеплоды или возиться в грязной и мутной воде с тарелками. Откуда только в ней взялась эта тяга к благородному? Мэри гладила получившийся узор — на белом платке в уголке свился венок подсолнуха. Желтые нитки и бледная зелень стеблей свивались, точно корона, неся в себе ушедшее тепло Вест-Индского лета. Она спрятала платок в карман передника — потом, когда Том перестанет дуться, подарит. Впрочем, не только близнец вел свою камерную войну за главенство внутри спальни. Однако если у мальчишек все происходило шумно: с драками, разбитыми носами и обвинениями, пусть те и не выставлялись на обозрение воспитательниц, то у девочек в ходу были мелкие и неприятные пакости. Группа страдающих «лысянкой», пополнилась одной из соседок Мэри — Одри. Та почему-то полагала, что если разрезать нитки и заготовленные платки, Мэри сошлют на кухню за небрежность: но вышивка Реддл почему-то осталась нетронутой, а команду в белых косынках пополнило новое мышиное личико. На время соседки притихли: но Мэри догадывалась, что это не надолго. Что-то тихо зрело, точно подкожный нарыв, и она не хотела оказаться в эпицентре, когда гной вырвется наружу. Теплое лето сменилось дождливой и слякотной осенью, хмурое серое небо висело над Лондоном, без единого просвета среди темных туч. Шрам на щеке Мэри отшелушился, затянулся, но розовая, бугристая полоса нежной кожи страшно раздражала ее. А потому, воспользовавшись ножницами для кройки, она состригла часть волос у виска и лба, так, что они прикрывали щеку — и теперь ее не хвалили за аккуратную прическу. Скорее наоборот, каждая воспитательница норовила указать Мэри, что не дело ходить растрепанной. Получить в первый раз по рукам было обидно — на костяшках расцвели красные точки. Стало больно сгибать пальцы, чтобы натягивать ткань на пяльцы и управлять иглой. Но с этим можно было жить, лишь маленькое неудобство, в сравнении с взглядами детей на ее изуродованную щеку. Четвертого ноября Том попал в комнату наказаний. Это случилось вечером. Остатки света угасали за мутными окнами столовой. Тома и ватаги его соперников не было. Дети шептались, оглядываясь на пустые места за столом, а потом за дверью раздались глухие шаги и отрывистые, звонкие голоса. А потом — Том. Холодный ветер ворвался в столовую со скрипом распахнувшейся двери. В голове на миг стало легко, точно резкий поток вымыл все мысли. Но те тут же вернулись, стоило Мэри увидеть худую фигуру близнеца. Его втащили, отпустив лишь перед миссис Коул, и он резко выдернул руку, растирая запястье. Заведующая приюта, миссис Фэрк, все меньше выходила из своих комнат, и дети шептались, что скоро она отдаст богу душу. Мэри не знала, была ли рада новая директриса свалившимся обязанностям, но ее усталое лицо стало мрачнее, а медовый, острый запах, исходящий от нее, с каждым днём становился сильнее. Мэри перевела взгляд на Тома и вздрогнула. Его пиджак прилип к коже, потемнел, напитавшись влагой, волосы спутались, с кончиков капала вода. Голая, худая шея влажно блестела — без шарфа. Он поднял голову — мокрые пряди облепили лоб, подрагивающая синяя губа была рассечена. Но внимание ее привлекли глаза: тёмные, точно раскалённые, наполнялись наигранной растерянностью. Под носом багровела знакомая полоса — и Мэри готова была поклясться, что нос ему не разбивали. — Вы только гляньте на него, миссис Коул! — один из мальчишек, здоровый, лопоухий Денни, сжал свой мокрый пиджак в руках и тряс им так, что брызги разлетались в стороны. — В канал полез, как крыса! — В реку, — сипло поправил другой. — В реку?! — вскочившая миссис Коул дёрнула головой. Она медленно опустилась на стул, не сводя хмурого взгляда с Тома. — Хотел сбежать, — объявил третий мальчишка. — Врёшь, — перебил Том, его голос отчетливо прозвенел в столовой: — Тут Мэри. Мэри промолчала, когда всех повернулись к ней – и только прижала ладони к груди, как взволнованная сестра. Впрочем, она и впрямь была взволнована. — Что ты делал в реке, Том? — устало спросила миссис Коул, сжимая в пальцах складки платья. Том на миг повернулся к Мэри, сквозь лик несправедливо обвиненного ангела проступил его жесткий, требовательный взгляд. Его плечи трясло от холода, лицо было бледным, а разбитые губы — синими. — Я... подскользнулся, мэм, — Он поднял синие глаза на миссис Коул и вздернул подбородок. Зря. Миссис Коул резко поднялась, и, схватив Тома за плечо, потащила прочь из столовой. Мэри бросилась следом: ее взгляд метался по мальчишкам: Дэнни, Эрику, Джону, и нигде не мог отыскать простоватого лица и конопатого носа. Она подскочила к Денни, попытавшемуся дать деру, стоило ей вцепиться в ворот его рубашки. — Где Билли? — прошипела она. — Отвали, ненормальная, — Денни постарался сбросить ее руки, но только вцепился в запястья, — Какой еще Билли? В животе прихватило от волнения. Что-то мерзкое, холодное, свернулось там, а разум был способен на одну мысль: нет, нет, нет. Том не мог. Он бы не стал. Мэри разжала задрожавшие пальцы, отпуская воротник мальчишки, и бросилась следом за темной юбкой миссис Коул. — Билли пропал! — выпалила она, заставляя женщину остановиться, — Куда вы тащите Тома?! Миссис Коул медленно повернулась, ее губы были крепко сжаты. Равнодушные глаза скользнули по побледневшему лицу Мэри. Сбоку жег щеку горящий, злой взгляд, точно приказывающий не вмешиваться. Но Мэри не могла не вмешаться. Миссис Коул обернулась, отыскала в толпе шепчущихся воспитанников Марту, прижимающую руки к груди. Молча кивнула ей. Все разом зашевелились: глупая женщина угоняла детей из коридора и принялась звать мистера Кортни, удаляющиеся звуки донесли имя Билли и что-то о поисках. Внимание миссис Коул вернулось к Мэри. — Мальчик попытался сбежать, — хватка на плече Тома стала крепче, белая рука с ухоженными ногтями казалась хищной лапой птицы, вцепившейся в жертву, — Мальчик заслужил наказание. С подбородка Тома капала темная кровь, на мокром пиджаке растекались бурые капли, делая серую шерсть чернильно-черной. В комнате наказаний, в подвале, было промозгло и сыро. А ее брат гордо нес свою дурную голову, точно думал, что его минует и это. — Он не сбегал, мэм, он бы не ушел без меня, — Мэри обогнула женщину, становясь перед ней и затараторила, — Он весь вымок! Он заболеет! В холодных глазах женщины не было понимания. Только усталость, злость и ужас, прячущийся в сухих складках сжатого рта. — Может, это научит его подобающему поведению, — бросила миссис Коул, шагнув вперед. Мэри замерла, сердце в глотке заколотилось, бешено и быстро. Мэри помнила, откуда-то помнила удушающую боль, когда каждый вдох поделен на четверть, а легкие точно вырываются из груди прямо с кашлем. — Мэм, он правда заболеет! — её голос обвиняюще задрожал, но она не умолкала, цепляясь за каждое слово: – Вы же качали его на руках! Вы его кормили! Рука мёртвой хваткой сжимавшая плечо Тома, чуть дрогнула. Миссис Коул не остановилась. — Он ребёнок! — отчаянно выдохнула Мэри. Том молчал, позволяя увлекать себя дальше по коридору. Лицо его оставалось каменным, но что-то в глазах полыхнуло — тяжёлое, гневное. Он скривился, почти оскорбленно, но Мэри не было дело до его мелочных обид. Куда больше ее волновало, как тряслись его плечи, от чего рука директрисы подрагивала в такт. Его колотило. Миссис Коул продолжала шагать. Тёмный коридор закрутился вокруг, стало страшно — он заболеет, у них нет лекарств, он просто умрет здесь. Он оставит ее одну, без какого-то смысла и цели в этих серых стенах. Она останется одна. — Боже, вы же приняли его на руки! — закричала Мэри. Её пальцы сами сомкнулись на запястье миссис Коул, сжимая изо всех сил. — Вы были той, кто положил его на грудь мамы! Как вы можете поступать так?! Мэри отчаянно задрала голову вверх. Тяжелые веки миссис Коул удивленно распахнулись, в зрачках вдруг заплескался обомлевший страх. В коридоре стало до ужаса тихо. Лишь капли воды, стекая с мокрой одежды Тома, падали на пол с тихим стуком. Мэри вглядывалась в лицо Берты Коул, в эти строгие морщины, в распахнутые глаза. Боковым зрением она уловила неверие на лице близнеца, как сложились его губы в озадаченную букву «о». Но она не могла оторваться взгляда от расширенных зрачков женщины, не тогда, когда лишь ее воля — и оставалось надеяться, что не отчаянность — отгораживали Тома от чего-то ужасного. — Не будьте жестокой, — прошептала Мэри, чувствуя, как дрожат соленые губы, — Вы не хотели быть такой. Тишина затянулась. И вдруг рука миссис Коул разжалась. — Принеси ему сухую одежду. — Резко бросила она, как будто самой себе, – И умойся. Мэри резко вдохнула. Воздух, сухой, но совершенно сладкий сейчас рванулся в грудь со свистом. Она метнулась прочь, не оглядываясь, не глядя в озадаченное лицо Тома, неслась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Сердце гулко билось, ноги дрожали. Она вбежала в спальню, толкнув плечом какого-то мальчишку и распахнула дверцы шкафа. Схватила теплую рубашку, старый свитер, брюки и шерстяные носки. Подхватила идеально расправленное полотенце с изголовья — только у Тома могла быть так ровно заправленная кровать, мелькнула ненужная мысль. «Где Билли?» — вновь вернувшимся волнением закрутилось в голове. Она не позволяла себе думать. Не сейчас. Мэри зажала одежду в дрожащих руках и кинулась обратно, вниз, к подвалу.

***

В комнату наказаний Мэри ни разу не попадала. А теперь не желала и подавно. На подвальном этаже было тихо и сыро. Где-то рядом была кладовая, на два этажа тянулась кухня, но здесь, перед старой грубой дверью с выбитым вверху, куда не дотянуться восьмилетнему ребенку, витражным окошком Мэри отчетливо мерзла. Тяжелый навесной замком поскрипывал в расшатанных петлях. Том шуршал за дверью, переодеваясь в перекинутые в окно вещи. Она слышала его сопение и шлепки сброшенных на пол мокрых тряпок. — Разотри кожу, особенно руки и ноги, — пытаясь отдышаться, посоветовала Мэри. Она прижалась спиной к двери и сползла: силы покинули её. Пол был ожидаемо холоден — пришлось подогнуть под себя ногу в шерстяном чулке. Сопение на миг стало громче, а затем послышался шорох полотенца. Мэри представила бледное лицо, точно наяву — нахмуренные темные брови, хмурый взгляд синих глаз, и как он упрямо растирает скомканным полотенцем пятки. — Сам разберусь, — послышался бурк из-за двери. Мэри против воли улыбнулась. Дыхание постепенно успокаивалось, как и ее нервно бьющееся сердце. Шорох полотенца вскоре затих, зато послышался шелест одежды. Вот короткий свист — руки пролезают в рукава рубашки, вот тихий щелчок пуговицы, и шорох двух ног, вползающих в штанины. Мягкое, почти неслышимое шуршание шерсти и выдох — явно напялил свитер. Пара шагов, и дверь клацнула за Мэри, словно Том оперся об нее спиной с другой стороны. — Я не ребёнок, — раздался шепот. — Тебе восемь, — прошептала в ответ Мэри. Почему-то захотелось улыбаться. — Тебе тоже. Том умолк. Мэри перебирала складки на юбке, голова была до странного чиста. Она откинулась назад, упираясь затылком в будто потеплевшее дерево. Даже холод не так покусывал. Можно было притащить Тому одеяло, но то вряд ли пролезет через выбитое окошко, а отпирать дверь ради этого никто не будет. — Замерз? — Нет. И шмыгнул носом. Послышался шорох, тихий выдох. Точно, у него же опять нос кровил. Мэри закопалась в кармане передника, а потом поднялась и подпрыгнула к окошку: — Лови. Снова опустилась, подпирая спиной дверь — замок лязгнул, покачиваясь в петлях. Том, судя по всему, оттирал лицо. Мэри натянула рукава свитера на остывающие пальцы, обратившись в слух. — Подсолнухи, серьезно? — пробормотал он. Улыбка все же тронула губы. Вряд ли он запомнил ту картину — закатное солнце, он с палкой в руке чертит на земле буквы, а на макушке золотится венок. Дети ведь быстро забывают, верно? Но тот момент отпечатался в памяти Мэри, оставаясь там навечно. Том тихо копошился за дверью. Она могла ощущать как он ерзает, то ли пытается устроиться удобнее, то ли хочет задать какой-то вопрос. Том редко мялся, её он спрашивал прямо. Раздраженный вздох предшествовал шепоту: — Что, даже не спросишь о Билли? — в голосе прорезалось что-то колкое, — Ты ведь так волновалась. Мэри пожала плечом, прежде чем вспомнить, что Том ее не видит. — Он… жив? — Сорвалось тихое с губ. Том шумно втянул носом воздух. Мэри прикрыла глаза. Каждый шорох ввинчивался в ее уши, и она подумала, что одно короткое «да» что-то отсрочит. Что-то, с чем она не готова столкнуться. —…считаешь, что я на это способен? — Развеял тишину его приглушенный голос. Мэри попыталась представить его лицо сейчас: удивление? Гнев? Довольная усмешка? За дверью стихло. Вдруг показалось, что ответ ему очень важен. Что Том также приник ухом к двери, ловя каждый звук. — Я верю… что ты способен на многое. — осторожно подбирая слова, ответила Мэри. А потом тихо выдохнула, вкладывая уверенность пополам с надеждой: —...но не это. «Пока» — так и осталось не озвученным. Том тихо хмыкнул. А у Мэри на душе вдруг стало легко.