Глава 5. Брат.

Ноябрь, 5-е, 1935 год.

Приют имени Святого Вула.

Утром за Томом пришла Марта. Вечером, после малость сумбурного разговора, Том прогнал Мэри спать: все воспитанники в десять должны уже быть в постелях. Гадать была ли то забота, чтобы она не промерзла в холодном подвале, или желание пережить момент падения в одиночестве, Мэри не стала — сил осталось на то, чтобы натянуть ночное платье и упасть лицом в кровать. А стоило рассвету забрезжить в окне их спальни, как Мэри уже была на ногах: наскоро сплела косу, переоделась, отпихнула девочек на пути в ванную, и сбежала к Тому. У двери она застала Марту — та уже гремела связкой ключей. Мэри ужом протиснулась мимо ее пышного бока в холодную комнатушку. Том не проснулся от шума их шагов, хотя обычно всегда приподнимал встрепанную недовольную голову, стоило кому-то зашевелиться близко. Кому-то, кто не был ей. Она опустилась на край тощенького матраса и легко коснулась его лба. Тот был необычно теплым. Почти горячим. — Том, — позвала она, вынуждая его что-то промычать, — Том, вставай, надо выйти и поесть. Темные ресницы приподнялись, смазанный взгляд синих глаз уставился на нее. — Не хочу. — Ты не ужинал, — возразила Мэри, пока давнее волнение поднималось изнутри. Конечно, бывало, Том чихал и простужался, и был вялым от температуры, особенно когда резались зубы. Но ни разу еще он не заболевал от холода, от ветра или дождя, и потому она принялась осторожно тормошить его за плечо под встревоженным взглядом Марты. — Отстань, — вяло отмахнулся Том, — Нет! Она стащила с него полотенце, которым близнец укрылся ночью в отсутствии одеяла. Том сел, обхватив себя руками — лицо его было бледным, порез на губе запекся коркой, а лицо было в разводах: попробуй в потемках оттереть потеки из носа. — Ты простыл, — Мэри взглянула в синие глаза, накрывая его холодные руки своими. Неожиданно он поддался, уткнулся ей лбом в живот: — Холодно, — неразборчиво пожаловался он. — Надо поесть и в тепло, — пробормотала Мэри, осторожно отстраняясь и тяня его за собой. Он неохотно поднялся, недовольно зыркнул на Марту, комкающую кухонный передник: женщина была здесь лишней. Видать, это ощущала и добродушная воспитательница — она никак не вмешалась в их разговор, только между ее белесыми бровями залегла морщина. Они медленно двинулись наверх, и Мэри пришлось задержаться на ступеньках. Том пыхтел, один раз качнулся, задел ее плечом и уперся ладонью о стену, переводя дыхание. Мэри молча взяла его за руку. Холодная, вспотевшая ладонь сжала ее едва, точно близнец берег силы. — Я в порядке, — негромко выдал Том, шагая на следующую ступеньку. Сделал глубокий вдох и закашлялся. Мэри почувствовала, что вчера надо было приложить чем-то миссис Коул. Хоть до обморока довести, ведь происходило именно то, чего она боялась. Какой отвественный взрослый отправит искупавшегося в ноябрьской реке ребенка в карцер?! Мэри сцепила зубы, почти пнула дверь в столовую. Тишина ударила ей в лицо, вязкая, как холодный кисель. Впереди, за длинными деревянными столами, воспитанники замерли. Кто-то держал ложку на весу, кто-то застыл с надкусанным хлебом. Знакомая конопатая морда виднелась посреди лавки, но вокруг нее не было друзей. Мэри обомлела. Из уголка рта Билли тянулась тонкая нитка слюны, капая в тарелку с остывшей кашей. Его глаза, пустые и мутные, едва фокусировались на них. Дженни, без платка, с легким пушком на голове, точно стриженная тифовая больная, сжала руки в кулаки. Эрик и Денни, сидевшие с краю, переглянулись. — Миссис Коул, мы не хотим с ним жить, — вдруг сказал Эрик. Голос у него был напряженный, словно ему понадобилось много сил. Мэри сжала руку Тома крепче. — Что ты несешь? — Мы не будем, — вмешался Денни, отводя взгляд. — Нам страшно. — Он больной какой-то. Голоса раздавались со всех сторон. Дженни всхлипнула и буркнула: — Это нечестно! Мы тоже не хотим с ней жить! Мэри резко вдохнула, а Том сжал ее пальцы в ответ. Впервые за утро в нем мелькнуло нечто привычное — острое, стойкое. Он расправил плечи. — Нам нельзя с ними жить, — тихо произнесла другая девочка, тоже из тех, кто облысел. — Миссис Коул, не заставляйте нас. Мэри почувствовала, как внутри все холодеет. — О чем вы говорите? Салли отводила глаза, будто не было ничего интереснее трещины на тарелке. Их окружали взгляды, и под их прицелом Мэри впервые стало неуютно. Только холодная, подрагивающая ладонь в ее руке придавала ей сил. — Да плевать, — сипло выдал Том, — мне.. — Довольно! — резко оборвала его миссис Коул. Миссис Коул отложила газету, обвела взглядом молчаливые, решительные, боязливые лица… Она выглядела хуже, чем вчера, как будто и сама не спала. — Марта, что с Реддлом? — бросила директриса, не глядя на него. — Заболел, кажись, мэм, — робко сказала женщина, — Простудился, небось, он ж в реку-то. Мэри увидела, как дрогнули веки заведующей, как она быстро, отрывисто вдохнула. — Тогда нечего ему находиться рядом со здоровыми детьми, — ровно произнесла она. Мэри вскинула голову. — Вы же не серьезно?! Миссис Коул посмотрела на нее — долго, тяжело, как будто не знала, с чего начать. — Мистер Кортни, — женщина повернулась к седому дворнику. — Освободите кладовку на втором этаже, там есть место. Перетащите туда кровать. Глухая тишина. Только звякнула ложка: мистер Кортни отложил ее и поднялся из-за стола. — Вы хотите запереть его в кладовке?! — голос у Мэри задрожал, и позабытая от удивления ярость поднялась в ее душе. Ей захотелось сейчас же, сию минуту, разорвать эту женщину на самые мелкие кусочки, выцарапать эти холодные, избегающие ее глаза… но рука Тома предупреждающе сжалась. — Я сказала «место». — В голосе миссис Коул прозвучал металл. — Я не могу заставить детей жить… так, и допускать новые конфликты. Она потерла переносицу. — Раз уж так вышло… Пусть живет отдельно. — Две кровати, — хрипло выдал Том. Выдох прервался кашлем, он уткнулся в рукав. Мэри повернулась к нему резко, как будто ослышалась. Том выдернул свою руку из ее пальцев и покачнулся. В глазах у него мутилось, но он, сцепив зубы, упрямо шагнул вперед. — Не оставлять же тебя жить с этими, — вяло улыбнулся он и бухнулся за свое место. Мгновение никто не шевелился. А потом дети отшатнулись — как единое целое, цепной реакцией. Джон, сидевший рядом, встал так резко, что лавка чуть закачалась. Кто-то сполз подальше, Билли выронил ложку и выпустил изо рта новую ниточку слюны. — Да что с вами? — раздраженно бросил Том. Он взял ложку и принялся есть, как ни в чем не бывало. Мэри встала за его спиной, почему-то не решаясь сесть. — У…ди, — выдавил Билли. В его мутных глазах мелькнуло что-то испуганное. — Нет. — Уйди! — завопил он и швырнул в Тома стакан. Тот скорее качнулся, чем отклонился — стакан врезался в край стола и упал на пол, разлетевшись на куски. Стеклянная крошка брызнула во все стороны, осколок закатился Мэри под ступню. — Господь, успокойтесь! — всплеснула руками Марта. Миссис Коул закрыла глаза, сжала переносицу двумя пальцами, и на несколько мгновений в столовой повисла мертвая тишина. А потом: — Мистер Кортни, будьте добры…— седой мужчина обернулся в дверях, молча глядя на директрису, — Перенесите туда две кровати.

***

Кладовка и впрямь оказалась скорее маленькой комнатой — узкой, длинной, с одним вписанным в простенок окном. Вид радовал стенами двух соседних зданий и небольшим зазором меж ними, где угрюмо висело серое Лондонское небо. Мистер Кортни с помощью одного из старших парней, жалующимся, что опоздает на подработку, споро перетащил туда две кровати и унес ворох разномастных коробок и потрепанной мебели. Они попытались сдвинуть и здоровенный шкаф, примостившийся слева, за дверью — но тот так выразительно скрипнул, что дворник просто махнул ладонью. Том сразу упал на одну из коек, ту, что поближе к окну и завернулся по нос в одеяло, и лишь следил равнодушным взглядом за перемещениями людей. Вторую кровать поставили прямо у входа, узкую койку почти задевала гуляющая туда-сюда дверь. С откуда-то взявшейся наглостью Мэри потребовала оставить один покачивающийся стол и стул. Туда же поставили простую керосиновую лампу, наказав позвать Марту, чтобы зажечь фитиль. Но спичечный коробок остался на столе, выложенный Джори. Она глядела на него и понимала: не отказали ей лишь потому что Джори поглядывал на старенькие наручные часы и пытался сбежать, а у мистера Кортни разболелась спина. Их одежда и вещи горкой лежали на кровати Мэри, куда она забралась, скинув туфельки, чтобы не мешаться мужчинам. Предстояло разложить это все в шкаф, вымыть пол, протереть от пыли подоконник и стол, но она зависла в странном оцепенении. Скрип мебели, шаги, покашливание Тома, ругань Джори и ворчание дворника — все доносилось будто через толщу воды. Волос вдруг коснулась теплая рука — лишь на миг встрепав — а затем дверь щелкнула. Закрылась, обрубая звуки снаружи и заперев их здесь. Мэри моргнула. Ладонь непроизвольно коснулась макушки, по которой ее потрепал, уходя, мистер Кортни. Стоит быть осторожней с этим мужчиной: в внезапные приступы доброты она не верила. Но Том вновь закашлялся, и все мысли выветрились из головы. Было нечто куда более важное, чем странный жест мистера Кортни. Она спрыгнула на пол, сунула ноги в обувь и подобралась к его кровати. Присела на пол, тревожно разглядывая близнеца. В завернутом куле сверкали темные глаза, торчал нос и кусочек губ. И Мэри вдруг поняла, что Том… улыбался. —…оя комната, — прошептал он, разлепив губы. — Что? — Мэри подалась ближе, почти сталкиваясь с его горячим лбом. — Своя комната, — широко улыбнулся Том. Мэри со свистом втянула воздух. Детальки пазла — и глупое падение в реку, и война в мальчишеском дормитории, и поиски Билли, — встали на свои места. Пока она пыталась жить спокойной жизнью и вышивала, Том шел к своей цели. Личные комнаты были только у миссис Фэрк, миссис Коул, пусть та и уходила в город к мужу, и у сторожа с остальными воспитательницами. Дети же жили по семь-десять человек, и никому, никому в приюте Святого Вула не была дана такая привилегия. — Ты заболел, — выдохнула она, накрывая похолодевшей ладонью его лоб. Том прикрыл глаза, и улыбка, с этими довольно подвернутыми уголками, даже не померкла. — Это того стоило, — прошептал близнец, — Скажи… Ни черта не стоило! Мэри захотелось кричать, но она лишь сменила ладонь, кладя прохладную заместо уже нагревшейся. Прикрывая его глаза, не давая разглядеть на своем лице ничего из того, что чувствовала. — Хитро, — ответила она, — Но было бы умнее, не заболей ты. —…мелочи, — сонно ответил Том, и улыбка его стала слабее, —...времени не было. буду… ум… нее.. Он сделал глубокий вдох и закашлялся, а потом горячо засопел, обдувая ее запястье. Мэри чувствовала пробирающий колени холод от плит, горячее дыхание Тома и поглощающее ее беспокойство. Но сидеть без дела было нельзя. Раз он заболел — стоит подготовить прохладный платок на лоб, воду, лекарства, сменные вещи, больные ведь много потеют. Пока Том забылся сном и окончательно не разболелся, Мэри тихо вышла из комнаты и закрыла дверь за спиной. Стоило сделать несколько шагов по выцветшим плитам, как она замерла. А что если кто-то сейчас придет к Тому? Разве сможет он защититься? Глаза Мэри оглядели пустынный коридор: сейчас, наверное, должен был быть урок у миссис Холли, приходящей к ним учительницы, но со всеми утренними событиями это совершенно вымылось из головы. Понадеявшись, что искать ее не будут — а ябедничать побоятся, — она навострилась на кухню. Там застала хлопочущую у плиты Марту, обернувшуюся на скрип двери. — У Тома жар, — произнесла Мэри, в голове что-то крутилось, — Есть ли у нас жаропонижающие лекарства? Марта непонимающе моргнула, а потом большая ладонь воспитательницы легла ей на лоб. — Вроде сама без горячки, а говоришь несуразицу, — покачала Марта головой, но передник сняла и первой вышла в коридор. Мэри поспешила следом. — Отродясь таких чудес не водилось, — поворчала женщина, поворачиваясь к коридору воспитательниц и заодно комнате, куда порой отводили совсем хворных или рожениц, — Вспомни, чем тебя саму потчевали, когда зубки резались — липа и ромашка. Вот только последняя вся вышла, когда Дженни с девочками захворала, она ж и голову остужает… Марта все бормотала, как-то боязливо заходя в холодную комнату. Она не пустила Мэри на порог, только сунула в руки стеклянную банку с сушеными листочками. Мэри сжала пальцы вокруг холодного стекла. Вот как эти листики могли излечить Тома? Что-то было не так, ведь ей казалось, что достаточно выпить какую-то пилюлю, и температура спадет… — Возьми чайник, и укутай в полотенце, — добросердечно посоветовала Марта, — Все сладится, Томми отродясь не болел.. он сильный мальчик... Мэри пробормотала положенные слова благодарности, первей Марты убегая на кухню. Благо плиту зажигать было не нужно: там уже что-то сытно булькало в громадной кастрюле. Чайник Мэри отыскала быстро, проверила на предмет грязи и пауков нутро, а затем наполнила водой. На глаза попались сложенные один в другой тазы для посуды… она провела пальцем по облезшей эмали и поморщилась. Таз она отмыла, пока вода закипала. А затем пришлось пробежаться несколько раз: отнести драгоценную банку с липой и обжигающе горячий чайник наверх, вернуться за тазом, с боем отвоевав тот у вернувшейся с урока Джейн, наполнить водой из ванной и утащить к ним, похитить трескущую громадную швабру, ведро и тряпки, и тоже занести в комнату. После трёх пробежек по лестнице туда-сюда Мэри утомилась, но это была всего лишь подготовка: дальше предстояло самое сложное. Первым делом она сняла сухой шваброй паутину с пустого карниза: тот сиротливо прозвенел латунными кольцами — Мэри надо будет озаботиться шторами. Но потом: когда Том выздоровеет и сможет морщить свой нос на пыльные тряпки, которые отстирывать, конечно, придется ей. Одну хорошую новость Мэри обнаружила сразу: присев на шаткий стул отдохнуть, оперлась плечом о стену и даже не вздрогнула. Стена была теплой: не иначе, как за ней шла труба в печи, обогревающие дормитории. И осознание заставило ее почти вслух застонать: кровать Тома стояла у другой стены, а тут был глупый стол, который она зачем-то попросила оставить, и стул, скрипнувший даже под ее незначительным весом. Мэри приставила швабру к изголовью своей кровати и прошлась пальцами по стене — но увы, где была ее кровать, был лишь холод керамических плиток. Она шумно вдохнула и закрыла глаза. Том проснется, она загонит его на свою кровать и все перетащит — приютский пол ей было не жалко. Глянув на пока чистую воду в ведре, Мэри поднялась с новыми силами и взялась за тряпку. Пальцы неприятно свело от холода — о горячей воде оставалось лишь мечтать. Стол протерся быстро, запестрев полукружиями от кружек, старыми пятнами и кое где вспухшим лаком. Стул заблестел лакированной спинкой, сидушка оказалась не черной, а некогда зеленой. Плюнув на стул — разумеется, фигурально, — Мэри отполоскала тряпку и принялась за подоконник. Тот порадовал ледяным холодом от окон, высохшими трупиками мух, вобравшей пыль паутиной и ломкими листиками. Из-под рамы нещадно сквозило: мокрые пальцы вмиг заледенели, отзываясь неприятным покалыванием. А тихо сопящий Том, как назло, выбрал чертову кровать прямо под окном. Мэри присела, ощупывая стену под подоконником — как есть, и там сквозило. Вот и выстужалась комната, несмотря на тепло от стены. Она бросила красноречивый взгляд на близнеца, который тот, конечно, проспал. Вздохнула. Она справится, и придумает, что с этим сделать. Кажется, щели забивали мхом? Растет ли он в саду? На сарае? От тонны мыслей голова пухла и грозила взорваться. Вода в ведре была неприятно бурой, а мыть предстояло ещё столько же. Мэри пришлось менять воду еще дважды, а потом греть ладони о стену, переминаясь с ноги на ногу. За окном стремительно темнело, и она устало чиркнула спичкой, поджигая фитиль лампы. Теплый, живой огонек заплясал по стенам, отбрасывая теплые отблески. С сквозящим окном нужно было что-то решать, но сейчас это могло подождать: Том заворочался во сне, развернувшись из куля одеял. Его волосы налипли на лоб, и Мэри, чтобы не касаться лица грязными руками, склонилась и прижалась щекой. Том горел. Мэри вытерла руки о передник и опустилась на край кровати. Никогда она не заботилась о больных, ведь откуда ещё взяться сомнению, растерянности и путающимся мыслям? Почему отсутствие лекарств вызывало у нее такую растерянность? — Том, — позвала она, поглаживая того по плечу. Шерстяной свитер неприятно влажнел. Мэри быстрым движением запустила ладонь под шиворот — рубашка под ним была мокрой, ткань остывала, впитывая холод из воздуха. Глаза близнеца дрогнули, в сонном мороке зрачки чуть расширились, прежде чем сфокусировались на ней. Он лежал весь бледный, с приоткрытыми губами, воздух входил и выходил неровно из его груди. — Пить хочу, — прохрипел он, попробовав приподняться. Том уперся ладонью в кровать, но сил не хватило — локоть поддрагивал, и он снова опустился на подушку. — Сейчас, — Мэри подскочила к столу. Чайник укутать она забыла, и тот подостыл. Металл поблескивал тусклым боком, ручка была горячей. Наливать было неудобно, чайник дрожал и покачивался в ее уставших руках. — Держи, — она протянула кружку Тому, но он промахнулся. Белые пальцы, скользнувшие по боку чашки, замерли в воздухе. Он нахмурился, нахлынувшая слабость злила его. Мэри поднесла бортик к его губам. Он пил жадно, большими глотками, и поперхнулся — жидкость хлынула мимо, стекая по щекам, впитываясь в воротник. — Не спеши, — выдохнула она, поправляя наклон чашки. Поить человека, оказывается, тоже не так-то просто. Том поморщился, провел языком по губам. — Гадость, — прохрипел он, — Что это? — Липа, — она убрала со лба его мокрые пряди. Том выглядел вымотанным, взмокшим и слабым. Мэри налила новую порцию, на этот раз поддерживая кружку за теплое донышко. — Холодного, — проворчал Том. — Воды. — Это почти вода, — возразила Мэри. — Помогает сбить жар. Хочешь, с тобой выпью? — Мне что, пять лет? — Том слабо фыркнул. Он все-таки взял кружку сам, и пусть пальцы подрагивали, она не стала возражать — просто молча подставила руку, поддерживая со дна. Когда он напился, Мэри принялась копаться в их скомканных вещах, хаотично разбросанных по её кровати. Пальцы нащупали чистую рубашку, бельё, свитер. Второго у Тома не было — но у неё остался запасной. Откопала и один шерстяной носок, а вот второй словно провалился в спутанные складки одеяла, одежды и полотенец. Она сжала в ладони свой шерстяной чулок, взвешивая, стоит ли тратить время на поиски. Нет. Мэри вернулась к кровати, размотала одеяло, вызвав у Тома новый вздох и кашель. Воспитатели всегда говорили, что кашель бывает грудной и какой-то ещё, но как различать их на слух? Она не знала. Ясно было одно: если оставить его в мокрой одежде, он окоченеет и разболеется сильней. Так что она ухватилась за подол его свитера и потянула вверх. Том замычал что-то невнятное, но она отбросила влажную шерсть в сторону и взялась за рубашку, которая липла к коже. — Я сам, — он раздражённо попытался откинуть ее руки. — Ты едва двигаешься, — отрезала Мэри, расстегивая пуговицу за пуговицей, — Я видела тебя и голым, и в пелёнках, и в подгузниках. — Ты девочка! — Лицо Тома покрылось красными пятнами. Но он позволил ей стереть влажность с шеи, бледной груди, худого живота. Мэри толком не знала, что делает, только смотрела, как на коже проступают красные пятна, как вслед за ними появляются мурашки. Если высушить его, он не так быстро пропотеет новую одежду? Разве больных не нужно растирать? — В первую очередь, я твоя сестра, — сказала она мягко. Том сердито пыхтел, но подчинился, перекатился на бок, позволил ей протереть спину. — Это неприлично! — Нас в одном тазу мыли, — она фыркнула, застегивая пуговицы на чистой рубашке через одну. Всё равно свитер скроет. — С исполним сам справишься? Том буркнул что-то невнятное, кивнул и заелозил по кровати. Мэри отвернулась, находя повод занять руки — обернула чайник собственным полотенцем, удерживая тепло. Всё равно сегодня ей не светило плескание в подогретой на весь дормиторий воде… Она очень устала: ещё ни в один день своей жизни она не работала столько. А ведь предстояло постирать мокрую одежду Тома… и выклянчить, чтоб ее повесили подле печек. И чёртово окно! Живот дал о себе знать голодным урчанием. За завтраком ей кусок горло не лез, а обед… который был час? Мэри взглянула в окно — а там темнота, развеянная лишь электрическим фонарем где-то далеко, в искоса видимой площади. В ноябрьский день могло быть как четыре, так и шесть вечера. В такой тьме мох не отыщешь… Быть может, добродушная Марта не забыла про обед для них? Шуршание за спиной стихло, и она обернулась. Том, укутанный по плечи в одеяло, воевал со свитером. На правой ступне красовался новый носок, а вторая оставалась голой. Чулок сиротливо свисал с края кровати. Мэри поджала губы — она тут его лечит, а ему девчоночьи чулки не нравятся! А потому ухватила за щиколотку и щедро так растерла полотенцем, не слушая вскрики Тома. Затем подхватила брошенный чулок и натянула до самой голени: опыта одевания мелюзги и своих непокорных ног ей было не занимать. — Не сиди под окном — тут дует, — буркнула Мэри, — Вот заболею я, сам решишь, какими методами меня лечить. Взгляд упал на чайник, и какая-то мысль свербила в уставшей голове. Точно, нужно найти ещё одну ёмкость. Мэри подхватила сброшенные на пол мокрые носки с уплотнением — не удивилась, и собрала влажные вещи. В комнате было тихо. Только дыхание Тома, шипение фитиля, едва уловимый гул ветра за окном. — Мэри, — пальцы уже коснулись ручки двери, когда раздался тихий голос брата, — Куда ты? Она замерла. Провела ногтем по шероховатой краске. Тому ведь плохо. На что ей было обижаться? На капризы? Что чай горький, а она не нашла ему парных носков? Так он ребенок, ему можно капризничать. Это он и должен делать. Мэри обернулась, постаравшись мягко улыбнуться. В полумраке, разгоняемом лишь теплым огоньком лампы, глаза Тома поблескивали. — Простираю вещи, соберу нам еды и вернусь, — губы сложись в широкую улыбку, — Пожалуй, даже отберу у мелкотни один ночной горшок. Ты ведь не хочешь, чтобы какой-то Денни видел, как ты ковыляешь до уборной по стеночке?

***