4. Пожар

***

      Он вынырнул из очередного кошмарного бреда в холодном поту. Как будто в напоминание о недавно пережитом ужасе — лицо жгло и пульсировало. Вернее, только одну его часть — левую, что навсегда перечеркнула всю его красоту несмываемым уродством. Там был шрам. Шрам от ожога.       Тот проходил через лоб, бровь, касался скулы и заканчивался где-то на щеке. Сейчас юноша чувствовал это особенно хорошо — он водил по лицу тонкими пальцами в надежде не нащупать его вновь. Но как всегда надежды оказались пустыми: шрам всё ещё был на месте. Как будто бы совсем свежий, вчерашний.       Он отдавал тянущей болью и служил его извечным напоминанием о пережитом. Наказанием за отнятую жизнь и губительную опрометчивость.       Кто знает… быть может, если бы он не был так любопытен однажды, всего того, что произошло в лесу, не случилось бы? Священник твёрдо был в этом уверен.       Кошмары преследовали его с тех пор почти постоянно. Как во сне, так и наяву. Слишком уж хороша была его память.       И только в монастыре… только в молитве он мог обрести своё забвение, свой покой. Желанное беспамятство, способное усмирить безумный бред его воспалённой раны… его повреждённого сердца.       И он молился. Каждый раз, как в последний. Судорожно шевеля губами в иступлённом шёпоте, эхом отражавшемся от голых стен кельи, вознося сложенные руки к небу и покорно падая на колени перед иконами, опуская голову и посыпая её пеплом. Пеплом когда-то сгоревших надежд и стремлений.       Он ни к чему не стремился. Был покорен, кроток и смирен, как твердили церковные догматы. Не имел ни кумира, ни праздного любопытства. Земные страсти почти не тяготили его, а если и тяготили… если касались его мыслей даже ненароком, он тут же старался от них откреститься, как от страшного греха.       Всё новое больше не приносило ему той радости, того светлого трепета, что он испытал когда-то давно, в детстве. Наоборот — теперь оно казалось ядом, опасностью, ошибкой, которую всегда нужно сторониться.       «Плод познания сладок. Но семя в нём — яд. Горький и губительный», — эти слова Рейван запомнил на всю жизнь.       Он расправил крылья, воспарив над неизведанным однажды, но они тут же были сложены, а после обрезаны.       Птица без крыльев не птица, ведь так? Она больше не будет летать. И теперь вынуждена сидеть в клетке.       Но сколько бы он ни пытался… сколько бы ни бился лбом об пол в безнадёжном отчаянии, Всевышний не слышал его молитв. А иконы по-прежнему смотрели с укором, с презрением. Вот уже третий день.       «Жалкий порочный червь. Нет на тебя больше нашего Бога», — читалось в их глазах.       И он бы был рад искупить вину, даже если не был виноват в своей порочности. Но не знал как.       Юноша с волосами цвета вороного крыла был убеждён вгреховности своей плоти, своего разума. Ведь как он мог перечить той истине, услышанной им однажды из чужих уст?       Бог любил его. Но тогда для чего ниспослал на его долю столько мучительных испытаний, окончательно лишавших его покоя? Это часть какого-то высшего плана? В этом и заключается его предназначение?       Да, пожалуй. Он должен посвятить всю свою жизнь Господу. Стать посредником между ним и человеком, чтобы уберечь других от своих ошибок. Между низшей, земной целью, он выбрал высшую, божественную.       И Рейван обязательно будет ей следовать. Обязательно отречётся от всех притязаний, мечт и страстей, свойственным только земным мирянам. Они все, как и он однажды, — всего лишь несчастные овечки, нуждающиеся в хорошем пастухе, способным беречь их и направлять. И он им станет… будет, спрятав свою боль за тканью церковного одеяния. Утаив шрам под капюшоном, а тонкое израненное сердце — за пелериной.       Но пока… Как ему быть со своим беспокойством? Как избавиться от тревог и чувств, что держать на душе просто нестерпимо? Стоит зажечь свечу, взять перо и пергамент. Только ему он сможет довериться и открыться… и больше никому другому. Священнослужителю не дозволена подобная слабость.       Бумага всё стерпит, ведь так?

«Дорогой дневник…»