3. Пламя

Однажды, давным-давно,

Когда пылающего огненного шара не существовало на небосводе, как и сверкающего полумесяца, сменяющего его, а вокруг простирались только бескрайние пустоши, усеянные холодными песками, одинокий Безликий, тогда ещё живой, нёс своё бесцельное существование в нескончаемых странствиях. Он не знал, кто он, как не знал и того, кто его породил. Никто в целом мире не был способен составить ему компанию и утолить его любопытство. Только заунывные песни ветров сопровождали его одиночество.       Смертельная тоска одолела Безликого. Он возжелал прервать нескончаемую муку, длинною в жизнь, и окропил пески собственной кровью. Но дух не покинул его бренного тела — не мог. Избавление смертью не было для него доступным.       Тогда Безликий оглянулся и с удивлением для себя обнаружил, что мокрый песок под его ногами — прежде сухой и пыльный — стал мягким и тягучим. Превратился в глину.       Светлая мысль озарила голову Безликого.       Движимый любопытством, он стал тереть, сминать и вытягивать податливый материал; и хотя не был умельцем, но мягкая глина, ведомая его ладонями, легко принимала новые, ранее неизведанные формы и черты. Снова и снова он поливал её своей кровью, пока время, проходящее сквозь его пальцы, оставалось немыслимым.       Вскоре перед ним возник результат его иступлённых трудов — самое первое творение, воплощённое в причудливом изваянии.       Неказистость линий и форм отталкивала Безликого. Он понадеялся, что сможет решить эту проблему, и подарил своему детищу такие же руки, ноги и туловище, как и у себя самого. Но и это не устроило его — что-то по-прежнему оставалось не так.       Безликий придирчиво вглядывался в статую, пытаясь обнаружить ту самую брешь, трещину, ошибку в собственных расчётах.       И тогда бездушность её поразила его, и он понял, в чём проблема: она была его отражением.       Безликий решил, что ему под силу воплотить дух в собственном творении, и одарил статую тем, чего не имел сам — прекрасными чертами лица. Но засохшее на пронизывающем ветру изваяние быстро стало лёгким и хрупким. Оно не сдержало напора его неосторожных прикосновений, завалилось назад и тотчас же разбилось.       Долго горевал Безликий, и горе его было неумолимым.       «Как же мне согреть эти пески?» — подумал он.       Он не мог разжечь костра, однако был мудр, поскольку затем скатал шар величиной во весь свой рост и обхватил его руками, намереваясь согреть своим телом.       Он не имел при себе огня, но сердце его пылало, разнося жар по жилам, заставляя тело гореть. Безликий не чувствовал холода леденящих ветров.       И только когда большой шар стал впитывать тепло, стал накаляться и разгораться под действием неведомой силы, стал заливать всё пространство своим божественным светом, плавя под собой глину и превращая песок в стекло, Безликий отошёл.       Жар вспыхнувшего шара не обжигал его. Не ослеплял.       «Солнце — зажглась мысль в голове Безликого, — «Так я тебя нареку!» — и он продолжил работу.       Но глина перестала держать форму — новые изваяния таяли прямо у него на руках, не успевая обсохнуть на ветру.       Новое горе поразило Безликого.       Он так рассердился на Солнце, что от злости своей зашвырнул то прямо на небо.       И так и осталось оно там висеть. И стало гневаться, подобно создателю своему.       Начал думать Безликий, как ему охладить разгорячённую глину.       И ответ не заставил долго себя ждать.       Снова стал преображать глину Безликий, но в этот раз, взяв кусок поменьше. И прижал к себе его, но не чтобы согреть, а чтоб укрыть под тканью своего истерзанного одеяния. И стал нашёптывать ему песни, убаюкивая и качая на руках, будто младенца. И дал ему имя, нарекая Луной.       Воссиял тогда кусок глины, но не как пылающее Солнце, ведь мягкий свет его не был обжигающим. Он был исполнен нежностью чужих речей и умиротворением, а не пламенем чужих страстей и надежд.       Воссияла Луна и воспарила, но без помощи чужой руки, — сама — дабы успокоить разбушевавшееся Солнце и спеть ему песню. Так и воцарились на Земле ночь и день — время, когда меньшее светило сменяет большее и наоборот.       Наступила гармония.       И создал Безликий из глины женщину, как Луну, и мужчину, как Солнце, и вложил в их груди осколки — сердца.       И заплакали его ожившие творения, завидев у творца своего ужасающе-чистое полотно, вместо лика. Так появились озёра, наполненные их слезами, а за ними реки, собирающиеся в моря.       Воды бескрайние грозились заполонить прежде пыльную сушу и погубить всё существующее.       И понял тогда Безликий, что нет ему места в мире людском, и ушёл, изгнанный своими же созданиями. И там, где ступала нога его, слеза падала на землю, и рождалась травинка, сеющая семя, а за ней и древо, приносящее плод и семя по роду своему….

— Но как же он плакал, если у него не было лица?

Вдруг непонимающе поинтересовался детский голос, прервав повествование. Этот животрепещущий вопрос взволновал его обладателя так сильно, что тот невольно позабыл о рамках приличия, за что, встретив хмурый взгляд рассказчика, поспешил тихо извиниться.       Тот, в свою очередь, издал тяжкий вздох и прикрыл глаза… Но, впрочем, довольно быстро сменил гнев на милость и снова распахнул их, глядя на непутёвого ученика как ни в чём не бывало, с прежним расположением и без тени прежнего недовольства.       — Нам не дано понять божественной природы, мой мальчик, — посыпались кряхтящие смешки и вскоре рассказчик закашлялся.       Ребёнок, мирно сидящий на лавке, поджал губы и засопел, уставившись в одну точку перед собой.       Он, пусть и слушал этот рассказ уже в сотый раз, но всё равно был увлечён и по-прежнему ловил каждое слово, вылетавшее из чужих уст. Но его внимательность не давала ответов на старые вопросы и всё так же продолжала создавать новые. И если священное писание, о котором им рассказывали на уроках, хоть как-то отсеивало некоторые из них и помогало разобраться с такими далёкими понятиями, как «ад и «рай», то с чем-то более осязаемым дела обстояли иначе.       Взять к примеру.…       Как появился сам Безликий и откуда? Как появились звери и птицы? А злые духи как? В конце-концов, почему небо голубое, а не зелёное, как трава, и почему в грозу оно гремит и сверкает?       Почему в деревне никто и знать не знал о Безликом? Рейван ещё ни разу не замечал, чтобы кто-то складывал руки в молитве.       Все эти загадки тяготили детскую голову слишком сильно. Казалось, будто ещё немного, и она свалится с плеч одним большим валуном, а после куда-нибудь укатится, если не расколется на маленькие кусочки. Как бы Рейван ни старался, но вопросы не рассеивались — в конечном счете, думы только путались, кружились и сплетались в одну большую кутерьму, унося его в совсем другие дали. А озвучить их он не решался… из-за страха получить очередной упрёк. Мальчик хотел казаться прилежным учеником, а не глупым пустозвоном. Благо, он был сообразительным и усвоил урок ещё с прошлого раза:«Лишнее любопытство никогда не доводит до добра».       Пожевав губу ещё немного, Рейван всё же отмер и, грустно вздохнув, перевёл взгляд на собственные ноги, свисающие с лавки. Долго кручиниться ему не пришлось — шаловливый солнечный зайчик, перепрыгнувший с чёлки на лицо, больно резанул по глазам и вынудил их прикрыть. Недовольно сощурившись, юный ученик всё же выглянул из-за рукава туники и задрал подбородок, чтобы обнаружить источник навязчивого света. И не пожалел: витраж, находящийся почти под самым потолком исполинского храма, наконец обрёл краски и теперь заливал ими всё пространство вокруг себя. А это значило только одно: солнце уже в зените, а оттого совсем не скупится на ласку, милостиво одаривая лучами каждую травинку, капельку и стёклышко. Казалось, что лица святых мучеников, навсегда застывших в цветном стекле, смотрели на него добродушно, с мягкой улыбкой на губах. «Что же ты пригорюнился, маленький глупыш?» — безмолвно вопрошали они, умиляясь простоте и надуманности детских проблем. Отчего-то в груди стало теплее. Рейван, ещё не понимавший этого странного чувства, но всё же несказанно ему благодарный, поспешил улыбнуться святым в ответ, словно те и впрямь могли лицезреть его наивную улыбку.       Да, он не станет грустить из-за таких пустяков. Не стоит лишний раз расстраивать наставника.       К тому же, почему бы не выйти на улицу, раз солнце располагает к этому? Быть может, ему всё же удастся узнать что-нибудь новенькое, благодаря природе и её непонятным, но всё же удивительным загадкам.… Как вдруг:       —…Но если бы ты не прервал мой рассказ, то, возможно, смог бы утолить своё неуёмное любопытство, — подал голос учитель, прервав ход детских мыслей, вполне очевидных для него.       Рейван снова приготовился слушать, выражая крайнюю степень заинтересованности: коленки его переменили положение, отклонившись в чужую сторону, а тело развернулось вполоборота, чуть поддавшись вперёд. Как же так?.. Неужели он мог что-то прослушать?       Мужчина прокашлялся.       — Плод, что дерево то дало, зовётся «плодом познания». Говорят, что он сладок, ведь, вкусив его, можно обрести неслыханную мудрость. Такую, какой не может обладать ни один старик. Представляешь, каково это, мальчик мой, — знать ответы на все вопросы? Тяжкое бремя.       Юный ученик, похоже, не был согласен с этим утверждением. Губы его приоткрылись в нетерпении, а глаза загорелись жадным огнём. Он задышал глубоко и часто, так, как дышит голодающий над тарелкой похлёбки. Всё его маленькое естество жаждало новых знаний.       Он ещё не слышал этой части истории.       Наставник не был незрячим. И по этой же причине многозначительно добавил, разорвав паузу:       — А оттого семя в нём — яд. Горький и губительный.       Сколько разочарования было в серый глазах… и как быстро потух огонь. Истины бывают слишком жестоки!       — Однако нам, как последователям Божьей воли, дарована великая честь… — и снова томительная пауза, призванная распалить детский интерес в очередной раз. Всего-лишь уловка… собственно, как и весь рассказ.       Мальчик не мог этого знать. Искорка надежды снова полыхнула в нём и зацепилась за чужую фразу, как за что-то спасительное, сокровенное. Как за возможность. «Ну же! Ну же!.. Какая?! Прошу, не томи!» — безмолвно упрашивали детские губы.       Ах… безжалостен не тот человек, что разрушает надежды, а тот, кто их даёт.       —…Именно нам дозволено беречь это древо как зеницу ока, — наконец, докончил преподаватель и прикрыл глаза, втянув затхлый воздух полной грудью. Жизнь его близилась к своему закату, и он прекрасно это понимал, а потому старался смаковать каждый её миг и не растрачивать силы попусту. Неизбежное всё равно не оттянуть, так зачем пытаться? Не лучше ль просто воспользоваться удобным моментом? Взять своё.       — Ты такой прилежный и сообразительный мальчик, Рейван. Такой… послушный. Как думаешь, не пора ли мне тебя вознаградить, а? — послышался хриплый смех. — Я знаю верный путь через лес и хожу по нему не один год, можешь не сомневаться. Так что? Хотел бы ты… взглянуть на хранилищницу всех знаний? Пусть даже одним глазком.       — Да! Да! Конечно хочу, — тут же выпалил мальчик, ни минуты не сомневаясь. Он не захотел подавать слова наставника подозрению. В конце-концов, он искренне ему доверял, а его фигура в детских глазах имела значительный авторитет.       — Когда отправимся? Сегодня? Сейчас? — Ему уже не терпелось.       — Немедленно! На том и порешили.

***

      — Наставник, я… Кажется, уже был в этой стороне. Мы с соседскими ребятишками ходили по ягоды. А вот и… тот куст малины, видите? Здесь точно не было никаких примечательных деревьев. Мы правильно идём? Может, всё-таки заблудились… или свернули не туда? Давайте вернёмся, пока не поздно. Я уже начинаю забывать дорогу назад.       Да, он и впрямь был вне себя от радости, когда учитель предложил эту затею. Они шли неторопливо: всё-таки у наставника хворала нога. Серые глаза с большим интересом задерживались на каждом деревце и дряхлом кустике, хоть сколько-нибудь напоминавшем дерево, пусть даже самое маленькое. «Где же то самое? Как оно выглядит?» — мысли такого содержания занимали детскую голову почти всю дорогу. Всё казалось каким-то необыкновенным по-своему, однако увидеть са-а-мое необыкновенное предстояло ещё впереди (по словам наставника).       В конце-концов, Рейван согласился не только из чистого любопытства. Он помнил о волшебстве, случившемся с ним когда-то, но с тех пор прошло много лун… так много, что воспоминания сами собой начали утекать из памяти и превращаться в сон, навеянный бурной фантазией. Потому и хотел снова узреть что-нибудь этакое, подтверждающее существование магии. Да, у него были свои цели.       Но с каждым поворотом, с каждым новым сделанным шагом энтузиазм его утихал всё сильнее. Наставник, порядком уставший от одного и того же вопроса («мы уже пришли?»), повторявшегося из раза в раз, уже не отвечал и не пытался развеять чужие сомнения, а просто молча шёл впереди. Рейван брёл следом. Ноги его устали, а живот давно требовал пищи, но совесть не позволяла пожаловаться на это вслух: желания духа важнее желаний плоти — так им как-то сказали на одном из уроков.       Они давно сошли с известной ему тропинки, а знакомые кусты и травы, которые он когда-то срывал сразу, как видел, по настоянию матушки, показывались всё реже, а то и не виднелись совсем.       Солнце начинало садиться.       Они пробирались в чащу, и он почти перестал понимать зачем: жизнь, отобранная волками, готовыми в любой момент выскочить из ниоткуда, не казалась ему достойной ценой знаний. Цель перестала оправдывать средства, и смутная тревога поселилась в детском сердце. В нём всё ещё теплилась наивная надежда на то, что проводник-взрослый знает, куда идти, а оттого оно по-прежнему следовало за ним, отмахиваясь от странно предчувствия.       Но вот он замер. Остановился как вкопанный посреди небольшой поляны. Это встревожило Рейвана сильнее, и он так же остановился в небольшом отдалении, не решаясь подходить ближе.       — У-…учитель? — обеспокоенно позвал он, в надежде на скорое объяснение происходящего.       М-может они уже пришли? Если так, то где же дерево знаний? И… где же его плоды? Урожайные месяцы уже наступили, так что на земле должен был валяться хотя бы один. Хотя… всё же, это дерево было не совсем обычным, так что…       — Подойди ближе, — голос мужчины снова вырвал его из мыслей.       — Зачем? — закономерно поинтересовался ребёнок, по-прежнему нуждавшийся в прояснении.       — Глупый вопрос, — осадил голос, раздражённый нескончаемыми попытками вытянуть хоть какую-то информацию. — Просто подойди… Я снова должен тебе кое-что рассказать, мой мальчик. Ты же… хочешь знать, почему мы оказались здесь?       Но разве он не знал? Разве они не пришли сюда, чтобы посмотреть на святое место?.. Или есть что-то ещё, какая-то тайная цель, о которой он до конца не должен был догадаться? Может, сейчас его посвятят в какой-нибудь светлый титул за заслуги в учёбе? Нет, пожалуй, это слишком красиво для правды…       Рейван сделал несколько несмелых шагов вперёд. Ему не нужно повторять дважды… Он же послушный мальчик, ведь так?       Раздался хриплый смех. Он был почти неслышим, но мальчик мог поклясться, что тот врезался в его уши вполне отчётливо, пробрав собой до мурашек. Почему-то этот смех казался ему до жути неуместным в данной ситуации. Чего здесь смешного? Они одни, в лесу, сбились с пути; где-то рядом бродят волки, и он абсолютно точно слышал их гулкий вой, раздавшийся совсем близко, а солнце успело закатиться за небо. Как они найдут дорогу домой? А даже если и найдут, он не был уверен в том, что сможет добраться, не упав замертво — ноги нещадно ныли и каждый шаг уже давался с трудом.       Где-то каркнула ворона.       — Я так стар… так немощен. Скоро дух мой покинет это бренное тело, ты должен понимать, — продолжил наставник, как только непонимающий ученик подошёл ближе. — Ты… очень умный мальчик и… должен меня понять. Должен простить. Просто обязан.       Но как бы мужчина ни старался, Рейван по-прежнему не понимал ни слова. Что? Что он должен понять?.. А простить за что? Учитель не сделал ему ничего плохого… да даже если бы и сделал, он совсем не умеет долго обижаться и злиться. Честно-честно. Не этот ли человек твердил ему о неиссякаемой любви к ближнему? Тогда почему сейчас он несёт какую-то несуразицу…       Подул холодный ветер — Рейван поёжился. Всё же туника была довольно тонкой.       — Должно быть, я буду гореть в вечном пламени после смерти… Знания того будет тебе достаточно, чтобы меня оправдать.       Чужие худощавые руки легли на хрупкие детские плечи.       — Ах, Рейван… Милый, послушный Рейван. Прошу, прости меня. Но я слишком долго ждал и не мог тянуть боле. Знай… Это… Это не моя воля. Это воля нашего Господа, — от этих слов по спине прошёл холодок. Рейван всё ещё не до конца понимал смысла сказанных слов и, возможно, так и не понял бы, но что-то подсказывало, нет, просто визжало, что они не сулят ничего хорошего. Что нужно сорваться с места и бежать от этого человека как можно дальше, а ещё лучше — закричать во всё горло, чтобы каждый об этом узнал. Но как назло ноги примёрзли к земле. Да и… зачем ему бежать? Он же послушный мальчик, а учитель не способен ему навредить… Правда же?       — Он… он любит тебя, но… создал твою плоть такой. Невинной, чистой и… способной склонить к греху. Я не в силах ей противиться. И своим желаниям тоже.       Что-то сломалось. Треснуло, вонзилось в сердце острой иглой и там повернулось, осев где-то совсем глубоко. Это была вера. Наивная, непорочная, искренняя… такая же, как и он сам. А вместе с ней и надежда, которую он так безбоязненно вручил в чужие руки, полностью им доверившись. Такие тёплые, ласковые… а теперь цепкие и холодные, судорожно удерживающие его на месте, как птичку, крылья которой развели в стороны, чтобы она никуда не улетела.       Что? Какой такой грех… о чём он? Рейван же не сделал ничего плохого. Он молился утром и вечером, прилежно учил все уроки и всегда слушался старших во всём. Не отлынивал, никого не обижал… Разве мог он согрешить в чём-то?       Ощущение полной неправильности происходящего пришло на смену детскому любопытству. Это был страх, затаившийся где-то в груди ещё в самом начале их похода. А теперь он выполз наружу и показал себя во всей красе. Липкий, всепоглощающий, чёрный… Как его волосы цвета вороного крыла.       Он всем своим маленьким естеством чувствовал опасность, исходящую от этого человека. И оно твердило: «бей или беги».       Да, он действительно был послушным мальчиком.       Но не в этот раз.       И он побежал, вырвавшись из чужих рук в отчаянном трепыхании. Не видя ничего вокруг, не чувствуя онемевших ног и бесконечной усталости, тяжким грузом свалившейся на его худые плечи, и не зная пути. Но он бежал.       Плача от едкой досады, отравляющей его грудь, с застланными, почти слепыми от переполнявшей их влаги глазами. Рейван ещё не успел в полной мере осознать происходящее, но уже понимал, что его просто предали… А всё когда-то рассказанное было всего лишь ложью. Не было никакого дерева и никакого плода. Его просто обманули, закинули удочку, воспользовавшись детской наивностью. А он повёлся, став обманутым тем, кому так преданно верил.       Обидно. До слёз обидно.       И ещё больше страшно, ведь где-то вдалеке послышался отвратительный голос, призывающий его к тому, чтобы вернуться. Он надеялся пробудить чувство вины, взывал к благоразумию, решив заменить страх перед взрослым страхом перед одичалыми хищниками, монстрами, что не будут испытывать жалости, обгладывая его крохотные кости.       Но Рейван знал, кто здесь настоящий монстр. И вырывал сомнения с корнем, откидывая их от себя, подобно гнусным сорнякам.       Нет, он не вернётся. И не нужно его об этом просить.       Он был обозлён.       И собирался бежать так долго, насколько позволит второе дыхание, так удачно открывшееся в нём, подарившее новые крылья.       А потому кинулся в первый попавшийся бурьян в надежде скрыться.       И продолжал бежать.       Колючие ветви больно хлестали по щекам, а порывистый холодный ветер обжигал их. Но он бежал не оглядываясь. Бежал сквозь кусты, раздвигая их руками, терпел боль от колючек, что не щадили его лица и рук. Они царапали молочную детскую кожу, впиваясь в неё, горстями цеплялись за ткань светлой туники.       Рейван продирал себе путь сквозь заросли репейника.       Идти было трудно. Идти было трудно, сил почти не осталось: второе дыхание, внезапно окрылившее его, так же внезапно покинуло. Хотелось упасть замертво и больше никогда не вставать, но он превозмогал себя. Он знал, что малейшая слабость сейчас… малейшее падение было равноценно смерти. И не хотел так быстро сдаваться.       И по-прежнему бежал, что есть мочи, подстёгиваемый диким ужасом и желанием жить. Сердце стучало как сумасшедшее, отдавая своим звоном в ушах, а руки лихорадочно тряслись.       «Мой мальчик… Где же ты? Прошу тебя, вернись».       Он перестал раздвигать ветви и теперь лишь закрывал лицо ладонями, надеясь избежать жестоких пощёчин. Горячая солёная влага стекала по щекам, размазывая кровь и грязь. Рейван задыхался, запинался о каждую кочку, что попадалась на его пути, но всё равно продолжал кое-как переставлять ноги.       Было невыносимо. Невыносимо горько и страшно.       Но кусты и высокая трава кончились, и кончились бы рано или поздно. Он снова оказался на открытом пространстве. Совершенно беззащитный… голый. Всё-таки запнулся и рухнул на холодную сырую землю. Так должно было произойти. Так велело ему предначертанное.       Но он отказывался повиноваться; до конца не верил, что ему уготована судьба чужого нежного ужина или послушной игрушки. Перевёрнулся на спину и тут же попытался отползти назад, разгребая пальцами жухлые листья, но тут же в изнеможении слёг, встретившись спиной с преградой, на преодоление которой он уже не был горазд — стволом тополя.       Он был загнан в угол и окружён, как маленькая овечка. А волки были совсем близко. И один из них уже надвигался прямо на него, шаркая ногами и шевеля губами, произнося какие-то слова, в суть которых вникать Рейван уже не захотел. Какой же мерзкий и гадкий у него был голос. Совершенно постылый.       Он будет сниться ему в кошмарах.       Волна липкого страха снова накрыла мальчика с головой. Содрогаясь от звучных рыданий, он перевернулся на бок и ощутимо сжался, обхватив колени руками в надежде стать совсем крохотным, незаметным… В надежде исчезнуть. Не видеть лица, не слышать слов и не чувствовать рук, с таким остервенением сдёргивающих с него тунику.       Как же он хотел выбраться. Хотел, чтобы кто-нибудь пришёл, услышал его мольбы и крики, помог, спас. Но никого не было рядом.        Тогда он спас себя сам. По-детски, наивно… всего-лишь выставил одну руку вперёд, попытавшись закрыться, отмахнуться, ударить.       Он впервые так сильно захотел причинить кому-то боль.       И боль не заставила себя долго ждать. Мольбы были услышаны.       Столб пламени, высвободившийся из детской руки, объял обидчика и погрузил его в океан жгучей, всепоглощающей боли, выжигая чернь его злонамерений. Достойное наказание для того, кто возложил на себя бремя такого чистого и светлого титула, но не справился с обязательствами, позволив себе обжечь ни в чём неповинного. Всегда есть та грань, переходя которую, благо становится жестокостью, а полномочия — оружием.       Это был самый настоящий пожар, погрузивший ребёнка в жар беспамятства.       Он помнил эту боль. И чувствовал её, как свою… Она пульсировала, расходилась по всему телу от самой головы и до кончиков пят. Но больше всего болело не тело… Нет-нет. Болела душа, чей мир разрушился в одночасье. Больше не было веры. Больше не было надежд.       Не было любопытства.