Маска без лица. (Винсент)

На острове Ауридон, где белые башни Скайвотча пронзали небо, а сады благоухали цветами, чьи лепестки мерцали как золото при лунном свете, стоял театр «Мистерия Теней». Его владелец, альтмер Винсент, был живой легендой — актёр, чьи роли заставляли плакать даже каменные сердца, и торговец секретами, чьи сделки творились в тенях за бархатными занавесами. Его лицо, идеальное и холодное, как мрамор, никогда не отражало эмоций. — Эмоции? Пустой звук, — говорил он, поправляя перчатки с вышитыми орлами, — их нет там, где нет... души. Театр стал ловушкой для знати Альдмерского Доминиона. Местные канонривы, имперские шпионы и даже агенты Талмора приходили сюда, чтобы насладиться пьесами о падении Людей и величии Альтмеров. Но между актами, когда занавес опускался, Винсент превращался в паука, плетущего паутину из шепота. Его «гости» не замечали, как их тайны, словно нити, обвивались вокруг его пальцев. — Вы — зрители. Ваши тайны — в моих руках. Судьба ваша — мой спектакль, — напевал он, пряча украденные секреты в потайные ящики сцены. Тень, его вторая сущность, рождался в полумраке гримёрки. Он смеялся хрипло, когда Винсент примерял маски, и шептал: — Сломай их. Заставь плакать. Тень любил кровь. Однажды, когда пират из Хаммерфелла попытался шантажировать Винсента, Тень вытащил стеклянный кинжал Сердеед — прозрачный, как слеза, и острый, как предательство. — Я — актёр, вы — история. Мир узнает всё... рано или поздно. — прошептал Тень, прежде чем лезвие коснулось горла пирата. Тело исчезло, как и все, кто угрожал «игре». Винсент наблюдал за этим, словно со стороны. Он не чувствовал ни триумфа, ни отвращения — лишь холодное удовлетворение от точности движений, считая себя не убийцей, а художником, который устраняет диссонанс в своей симфонии. Талмор, признавая его полезность, покупал секреты Винсента за мешки с золотом и молчание. — Вы — инструмент, — говорил эмиссар в маске, — но даже инструменты ломаются. Винсент кивал, зная, что его нейтралитет — лишь иллюзия. Он не служил Доминиону, Империи или кому-либо ещё. Мир был сценой, а люди — марионетками. Когда агенты Талмора требовали узнать, на чьей он стороне, он улыбался и лишь говорил: — Кто прав, а кто нет — решат не мы. Однажды ночью, во время фестиваля в память о вторжении маормеров, Винсент поставил пьесу о падении Кристальной Башни. Зрители, включая самого Хиерема — министра Доминиона, — аплодировали, не подозревая, что монологи актёров шифровали имена шпионов в Чернотопье. Тень смеялся в его голове, когда Винсент, кланяясь, ловил испуганный взгляд эльфийского дипломата. — Судьбы творятся здесь. Ваши тайны стали моими. Вы зрители — я исполнитель. Конца этой пьесы не ждите, — произнёс он, держа в руке письмо с печатью Алинора. Когда Тень потребовал убить ребенка-полукровку, случайно узнавшего важную тайну Талмора, Винсент лишь пожал плечами. — Зачем тратить слова? — произнёс он, уже поднося Сердеед к горлу мальчика. Тень смеялся, наблюдая, как жизнь утекает сквозь пальцы, словно песок. — Искусство требует жертв! — выкрикнула вторая его личность, наслаждаясь алым узором на полу. Винсент же вытер клинок, не моргнув. Его лицо в отражении кинжала оставалось безупречным: ни сожаления, ни тревоги. Лишь холодное стекло, повторяющее улыбку. Пустота — его единственная правда. Когда Тень умолкал, Винсент иногда ловил себя на мысли, что их диалоги — как репетиции пьесы. Он не слышал голосов — он их сочинял. Тень был его внутренним либретто, переводящим мир эмоций на язык действий. Даже убийство ребенка Винсент воспринял как режиссёрский выбор: «Если сцена требует жертвы, её нельзя заменить монологом». В гримёрке, глядя в зеркало, он видел не двойника, а пустую раму. Тень заполнял её, как краски заполняют холст. — Ты — то, чего я не чувствую? — спрашивал Винсент иногда его. — Я — то, что ты создаёшь вместо чувств.— ухмылялся Тень. «Мистерия Теней» продолжал жить. Занавес поднимался каждую ночь, а зрители, словно мотыльки, летели на свет сцены, не подозревая, что за их спинами в ночи скользит Тень. Декорации — величественные замки и падшие королевства — менялись, как маски на лице Винсента. Он стоял за кулисами, наблюдая, как Тень, невидимый для всех, кроме него, шептал на уши актёрам строки, от которых дрожали руки у дипломатов в первом ряду. — Очередная пьеса сыграна! — провозглашал Тень, его голос, как лезвие Сердееда, рассекал тишину, а бархатная ткань медленно опускалась, скрывая улыбки актёров и бледные лица зрителей. Но Винсент уже перебирал в уме новые роли, новые секреты, новые нити. Зрители аплодировали, не понимая, что сами стали персонажами его вечной постановки. Ведь театр — бесконечен, а секреты — вечны.