Часть 1

      Темнота.       Здесь всегда темно, несмотря на пляшущие в зеленоватом свечении огоньки; те причудливо извиваются, словно под дуновением ветра, и колеблются в такт дыханию жизни. Иногда оно обрывается: очередная засечка пересекает ветвь, но тут же зарастает и загорается вновь. Новая жизнь, новый огонь и новая история; в неугомонном течении времени старая уже не важна, она в прошлом — и лишь где-то там, далеко-далеко, горе сотрясает чей-то привычный мир.       Оно рушит чужие судьбы, уничтожает целые цивилизации и управляет рассудком миллионов и миллиардов. Месть, злость, агрессия, страдания — всего настолько много, что разобрать что-то по отдельности уже невозможно. Безудержный вихрь, который поглощает эмоции и изнутри завладевает людьми. Он подбирается незаметно и очень тихо; заметить его сложно, избавиться — ещё сложнее: с каждым днём ростки боли пускают свои корни всё глубже и глубже.       Чтобы перебороть внутреннюю темноту, нужно найти в себе опору.       Чтобы найти в себе опору, нужно сначала на что-то опереться.       Одиночество здесь — заведомо проигрышный вариант; оно лишает последних шансов на спасение. Утопать в своей боли, как в трясине, не имея никакой поддержки — ненормальное в своем удовольствии безумие.       Он всегда поддавался этому безумию.       Это безумие он лелеял и отталкивал, обожал и ненавидел; двоякие чувства всегда бросали его на крайности — но никто ничего не замечал, потому что для него это было естественно. Нелогичность в словах и действиях объясняется очередным обманом — как когда-то сказала Сиф, а он лишь рассмеялся.       Быть может, она была права.       В конце концов, он бог.       Бог лжи и коварства.       Впрочем, в нынешних реалиях и ложь, и истина перестают быть существенны; историю можно переписать. Смысл заключается в самом бытии, а остальное может меняться с течением лет.       Или его можно менять.       Или в этом бытии можно просто… немного побыть.       Снова увидеть золотые стены Асгарда, подшутить над слугами, наколдовав змей — или над Тором, это даже лучше! — послушать нравоучения отца… или увидеть маму.       Она одна из немногих знала, как он не любит темноту.       Она никогда не гасила свет.       В детстве перед сном она зажигала маленькие салюты; они взрывались на её ладони разноцветными огнями под тихое чарующее пение. Он молчал в восхищении, вслушиваясь в мелодичный голос, прикрывал глаза… и мечтал. Думал о будущем царствовании, о вечной славе и золотом троне; об известности во всех Девяти мирах, о своей непобедимой империи и всеобщем счастье. Думал и качался на волнах забытья; песня навеивала сон, успокаивала сердце и помогала отпустить все тревоги и страхи.       Он никогда не любил темноту, но по иронии судьбы стал её заложником (или властителем?).       Она завораживает, манит, хрипит беззвучными голосами потонувших во времени жизней — сколько же здесь их, в его руках, совсем близко, совсем рядом, сколько он их может оборвать в один момент, одним взмахом кинжала! — обволакивает бестелесным туманом тоски, но…       Уже не пугает.       В ней одно большое преимущество — она позволяет… каменеть.       Изнутри.       Он уже давно ничего не чувствует, а потому удивляется, когда внутри вспыхивает необъятная тревога. Через тернистый путь мультивселенных ощущает, как проявляется в его собственной жизни, нити его судьбы, нечто чужеродное, холодное… и жестокое. Руки холодеют, а в горле тут же пересыхает.       Его собственная жизнь. Мгновения, в которых навсегда рушится его прежнее мировоззрение. Вожделенный с детства миг, когда ему принесли клятву и дали скипетр. Момент, когда он наконец сел на трон и стал править. Стал царем. Законным царем Асгарда.       Время неустойчивое и шаткое — несмотря на силу, тогда он был как никогда уязвим.       Можно доверить это УВИ; но здесь, именно здесь он обязан разобраться сам. Двойник выдержит ветви. Сядет на трон. Временно, но позволит ему отойти от своих обязанностей. Вот только… выдержит ли он, если даже ему, оригиналу, порой слишком тяжело удерживать в своих руках целый мир мультивселенных? Спина сгибается под тяжестью, но согнуться полностью не может — не позволяет сила воли и вера в миссию, готовность жертвовать собой ради тех, кто был и стал дорог. Передадутся ли эти чувства двойнику…       А не всё ли равно?       Ты сделал больше, чем кто-либо из живущих: людей, богов — без разницы.       Больше, чем брат, будучи всегда на страже покоя мира.       Больше, чем Один, посеявший достаточно разрушений и смертей на пути к мирному царствованию.       Больше, больше, больше…       Неужели нельзя отдохнуть?       Ты — бог обмана, Локи. Твоя судьба — не переписывать истории, а искажать их.       Зачем лгать самому себе?       От внутреннего голоса тяжело отмахнуться, слишком уж тот настойчив. Локи бы никогда не подумал, что самым страшным и единственным собеседником станет себе сам. Внутренний голос сбивал с пути, вещал о праздной жизни, напоминал о светлых днях, проведенных во дворце. В такие минуты ностальгия придавливала к трону и прозорливой гадюкой заползала в память, показывая самые яркие и счастливые моменты прошлого.       Тяжело.       Кажется, он сходит с ума.       Хотя… сошел с ума он уже давно. Его помешательство — дело такое же решенное, как неземное величие Асгарда.       Когда он встает с трона, неожиданная легкость заставляет пошатнуться, а потом снова пригнуться под тяжестью, которая становится раза в два больше.       Он оборачивается.       Двойник смотрит с полуулыбкой; вечное самодовольство на его лице неожиданно смягчается собравшимися вокруг глаз мелкими морщинками, а зеленые глаза излучают какую-то обреченность. Тот чуть опускает голову, и седые пряди выделяются ещё сильнее; их не так много и не так мало, но смотрятся они очень противоестественно… и странно.       Здесь что-то не так.       Не делай вид, будто не знаешь.       Локи отмахивается — вступать в полемику с самим собой сейчас ни к чему — прикрывает глаза и готовится к отправлению в прошлое. Круговорот времени не заставляет долго себя ждать, затягивает внутрь и пышет ветром перемен, но… голос говорит оглянуться ещё раз, и Локи не может ему противостоять.       Морщины. Седина. Усталый взгляд изможденного старика с молодыми блеклыми глазами. Не хочется признавать, что двойник — это собственное отражение, в точности передающее все особенности внешности. Тяжелое бремя его не пощадило, и возраст не стал помехой.       Посмотри, каким ты стал.       Посмотри, что становится с тем, кто занимается не своим делом и сидит не на своем месте.       Ты же ведь знаешь, что ты рожден не править, не так ли? Ты давно развенчал ту ложь, которой тебя пичкали с детства, но по старой привычке всё ещё ведешься на неё. Глупо…       Ты рожден, чтобы умереть на ледяных скалах — неужели ты позволил себе забыть такую мелочь?       Твое нелепое правление временем — досадная игра; в этот раз ты заигрался и обманул сам себя.       Беги, пока можешь.       Беги.       Ужас — такое забытое чувство — кружит голову и вызывает лёгкую дрожь. Он действительно шагает в прошлое, словно убегает от проблем — от себя — и через мгновение пытается прийти в чувство. Перед глазами пестрит от ярких красок, а чьи-то сильные руки удерживают на ногах. Он щупает голову, будто старается найти ненужные пряди, но чувствует, как руку мягко отводят в сторону.       — Локи?       — Тор?       — Не нужно разыгрывать спектакли, брат, — нарочно хмурится тот. — Сегодня важный день, может, оставишь это на потом? Или сдержать свои шуточки ты уже не в силах?       Тор. Знакомый, родной и такой близкий. В боевом облачении и молотом в руке; с виду обманчиво спокойный, но на деле ужасно взволнованный и нервный. Будто чего-то ждёт… будто… Перед глазами темнеет опять, и это уже связано не с перемещением.       Такой молодой, с некогда идеальной внешностью — о, как он ухаживал за своим телом! — и уже седой, седой…       А чего ты ещё хотел?       — Тор, — голос предательски дрожит, — скажи, а я… я… я не седой?       — Локи, я же сказал. Нам выходить скоро!       — Тор!       — Локи! А ну заткнись!       — Тор, если ты не ответишь…       — Да что на тебя нашло? Совсем спятил, брат?       Очень хочется съязвить, но смертельная усталость наваливается на плечи и прижимает к земле. Это ещё тяжелее, чем на троне. Он не уверен, сколько сможет выдержать — действовать и искать источник чужеродного нужно как можно быстрее, потому что время его здесь очень ограничено. Сил практически нет: двойник лишь его руки, основная нагрузка ему неподвластна. Необходимо разобраться в ситуации и снова уйти, заняв свое место — он все равно вечный изгой, и одиночество давно стало его жизнью. И всё же…       — Дай зеркало.       — Если даже в такой день ты не можешь успокоиться, то нам не о чем разговаривать, — по-детски надувает губы Тор, и Локи очень хочется рассмеяться.       — Твое волнение зашкаливает, брат мой, — говорит он, облизывая языком губы и осматриваясь. Они стоят посреди позолоченной комнаты Асгарда совсем рядом; из-за отвлечения от цели и противного голоса он перенесся чуть раньше, чем следовало бы. Убедиться в этом он решает исподволь, незаметно: — Ты же не думаешь, что народу нужен нервный царь с дергающимся глазом? Хотя у Одина одного глаза вообще нет…       — Локи, мой глаз не дергается! И вообще, ты хоть раз видел меня на нервах? — самодовольный тон решает все сомнения.       Время коронации. Он помнит этот разговор почти до мелочей, все слова и даже чувства: лёгкую зависть, чувство щемящей тоски и странное веселье. Он хочет повториться, но понимает, что вести себя как тогда уже не сможет: внутри оглушающе пусто, а весь задор — лишь напускное лицемерие.       Если ты перестанешь быть тем богом, которым тебе предназначено — кем ты вообще тогда будешь?       Никем.       Таких не жалеют. Само время, которым ты так дорожишь, изживет тебя.       — Эй, Локи! — на этот раз Тор действительно обеспокоен. — Тебе что, правда плохо? Если да, можем отложить это всё! Отец поймёт, слышишь?       Локи незаметно облизывает пересохшие губы и борется с желанием закатить глаза. Наигранно ухмыляется и гордо поднимает голову:       — А ты всё такой же тупица, Тор. По-твоему, все те, кто пришел на твою коронацию, тебя поймут? Там полная зала народа.       — Ты важнее.       Важнее.       В груди разливается тепло. Как же давно никто не говорил подобного…       Ты так долго не слышал никаких слов, что стал восприимчив к любым? Неудивительно, что ты так искусно обманываешь себя.       Локи качает головой, чувствуя на себе пристальный взгляд, и выдавливает улыбку.       — Знаешь, что я думаю?       — Что?       — Ты жутко боишься выйти туда и теперь прикрываешься мной.       — Что? Нет!       — Да.       — Локи, нет, — безапелляционно заявляет Тор.       — Даже не спорь.       — Локи!       — Повтори моё имя ещё раз десять и соизволь, наконец, почтить всех своим присутствием.       — Ты идешь туда первый.       В этот раз Локи не может не поддаться искушению закатить глаза. Как же Тор предсказуем.       — Только ради тебя, брат мой.       — Ещё одно слово…       — Ещё одно слово — и я вообще никуда не пойду.       — Ну и не нужен тогда ты мне!       Не нужен.       Люди могут говорить и тысячу слов в минуту — но все они будут пустыми и неосознанными, лишь оболочкой, чтобы выразить секундную эмоцию.       Разве ты об этом не знал?       Градус веселья спадает.       — Не нужен так не нужен, — легко соглашается Локи. — Кому нужен искалеченный и седой?       Тор и правда в замешательстве.       — Ты о чем?       Локи вздрагивает, когда словно из воздуха перед ними появляется стражник. Тот склоняется в почтительном поклоне и указывает путь:       — Ваше Высочество, Вас все уже заждались.       — Кого именно — меня или его? — смеется Локи, не дав сказать Тору ни слова. Стражник в полной растерянности — наблюдать за игрой чувств нравилось всегда; правда, сейчас это почему-то не приносит особой радости.       — Вас обоих, Ваше Высочество.       — А кого всё-таки больше? Быть может, мне следует поклониться Всеотцу, выразить признательность толпе и уйти на покой, чтобы следить за тренировками будущих воинов? Хотя кто ж мне позволит…       — Локи, прекрати. Что на тебя нашло?       Прекрати.       Почему ты ведешь себя, как обделенный вниманием ребёнок?       Очередная твоя ложь порождает новую; порочный круг, из которого ты сам не хочешь вырваться.       Больше всего на свете ты жаждал увидеть свою семью — никто и ничто в этой жизни не заслужило твоего обожания так, как она.       Признайся, что ты любишь её.       Признайся, что тебе тяжело без неё.       Даже без Тора.       Локи хохочет над собственными мыслями… голосом. Тор хватает его за руку и тянет в сторону:       — Локи, похоже, тебе и правда нужно отдохнуть.       — Глупости.       — Ты нездоров.       — Когда ты успел стать лекарем?       Тор опять в замешательстве. Жизнь его ничему не учит — за столько лет уже должен бы выработаться иммунитет к подколкам.       — Чтобы это увидеть, не нужно быть лекарем.       Локи с силой выдергивает руку и отряхивает одежду, а потом с вызовом смотрит в чужие глаза:       — Твои мысли — только твои проблемы. А я отправляюсь.       Он не спеша идёт к главному залу и старается не оглядываться, но глаза так и скользят по родным стенам, которые за столько времени стали уже чужими. Взгляд цепляется за зеркало; Локи не спеша подходит к нему и снимает шлем, освобождая волосы. Сердце колотится, как бешеное, будто сейчас на кону стоит судьба мира.       Никакой седины нет, а кожа гладкая, без единой морщинки. Лишь глаза, какие-то тусклые и больные, портят картину. Но последнее совсем неважно.       Неужели тогда показалось?       Он слышит, как дьявольски хохочет над ним собственный голос.       Он перенесся в себя прошлого, ещё не обремененного ни чужими судьбами, ни обязательствами; здесь, во дворце, время всегда текло размеренно.       Оно существовало для него, а не наоборот.       Правильно ли это?       Ты знаешь ответ.       Локи знал, но не верил в него.       Он верил в другое: в то, что делал на протяжении веков, в то, на страже чего находился практически неотрывно. Он мог обманывать себя, но не собственные ожидания.       Ноша, которая давит на плечи, напоминает о них каждую секунду.       Ноша, которую он взвалил на себя добровольно.       Не ради себя.       Ради тех, кто вызывает улыбку даже в воспоминаниях.       Они придают сил стараться дальше.       Шлем со звоном падает в дальний угол. Пусть для принца появляться на публике в таком виде — слишком неподобающе, он не может сдержать улыбки.       Он всегда любил нарушать правила. Этого не отнять. Но это правило он нарушал не для проформы — для чего-то другого, для доказательства того, что ничего не могло тронуть его дух…       …и молодость.