Часть 2

      Асгард — живое существо, в волшбе которого зарождается и гаснет мириадами крохотных звезд череда судеб. Великие и обычные, счастливые и несчастные, они вырисовываются невидимыми линиями в небесных высотах и в дни новых свершений сияют разными цветами радуги. Веяние Радужного моста, когда небо превращается в зеркало; покрывается оно невидимой рябью и излучает свой свет, способный ослепить даже всевидящего Хеймдалля. Очень неустойчив становится конец моста, пролегающий в чужие миры, но огненная его часть сверкает особенно ярко. Любой, кто осмелится прорваться, сгорит дотла — слишком уж велика сила богов.       Локи всматривается в небо, облокотившись о перила балкона, и впервые не видит холодного сияния хаотичных линий: небо обманчиво чистое, а россыпь редких облаков скрывает из виду далекую Вальхаллу. Где павшие в бою, герои и вершители судеб, ведут безбедную праздную жизнь; где взор услаждают прекрасные девы, а слух — чарующая музыка и ратные подвиги товарищей-богов; где рекой льется вино, а ночь сменяется солнечным днём, отличным от холодного царства Хельхейма.       — Локи, — кто-то мягко трогает его за плечо, и он резко оборачивается. Она всегда подходит очень тихо, — ты сегодня очень задумчив. Что за мысли одолевают тебя?       — Мои мысли заключены лишь в восхищении великим искусством, ничего более, — он шутливо поклоняется ей, не обращая внимание на сердце, готовое выпрыгнуть из груди. — Что есть разум, если он предназначен не для мечт о несбыточном? Низменность — основа жизни, но не нашей с вами, моя царица.       Что за глупые речи, отличные от истины? Ты ведь хочешь сказать совсем-совсем другое, но ходишь вокруг да около, будто боишься признаться в самом важном и сокровенном…       Неужели ты стал себе не только лжецом, но и трусом?       Бог времени, который боится заглянуть правде в глаза и расписаться в своей слабости — что может быть абсурднее и забавнее, чем это смехотворное потакание своим страхам?       Боги не боятся.       Бог ли ты вообще, Локи? Не люди ли, ради которых ты принял это бремя, очеловечили тебя?       Она улыбается и тихо смеется, прикрывая глаза. Красива как телом, так и душой: длинные ресницы, обрамляющие выразительные глаза, тёплая улыбка и доброе-доброе сердце, в котором много любви. Она открыта и чиста, мудра и величественна — настоящая царица, любимая жена и любящая мать.       — Что же за несбыточное терзает тебя, Локи? — она хитро щурится, не переставая тепло улыбаться. — Низменное есть во всех нас, и истинное искусство сокрыто не в том, чтобы не замечать его, а в том, чтобы на его основе создавать величественное и необыкновенное. То видение, что станет тайной твоей души, если ты не захочешь открыть её кому-то ещё.       Впервые за много времени он смеется весело и беззаботно.       — Ты умеешь подобрать нужные слова, мама.       — Разве не это ты желал услышать? — улыбается она и гладит по щеке. Несмотря на улыбку, он замечает её беспокойство.       Глаза — зеркало души. В их глубине может таиться как печаль и грусть, так и радость и веселье; как всепоглощающая любовь, так и оглушающая ненависть; как гордость, так и презрение… Он всегда знал это, но раньше даже не догадывался, насколько много чувств может отражаться в них одновременно. В ее глазах было столько любви, тревоги и заботы, что это душило и поднимало внутри лавину вины.       Неужели так было всегда?       Ты никогда не видишь очевидного. Слепец, которому дарована история всех и каждого.       — Локи? — зовёт она его, как сквозь толщу воды. — Ты очень потерянный… я знаю, что ты сейчас чувствуешь… Но поверь, всё будет хорошо.       — Знаешь? — непроизвольно повторяет он и внимательно смотрит на неё. А потом рассеянно смотрит вниз, на увитые зеленым плющом царские сады и каменную мостовую, по бокам которой возвышаются пышные охапки хвои. Смотрит и чувствует, как страх карабкается откуда-то изнутри вверх, к горлу, сковывает плечи и замедляет дыхание. Страх и что-то ещё, непонятное чувство, из-за которого сердце в груди начинает биться быстрее. — А что ты знаешь, мама?       А потом пришли тёмные эльфы… ты думал, что направляешь их к Тору, но ты направил их прямо к ней, — говорит внутренний голос голосом Мобиуса, отчего становится ещё хуже.       Путь её смерти написан четко, пусть он никогда не хотел в это верить. Это не укладывается в голове и по сей день: она не может умереть — она богиня, царица, всесильная волшебница, которую уважают все жители Асгарда. Но… погубят её не пороки, которые обычно подчиняют себе и богов, и людей, а достоинства. Она окончит свой жизненный путь с честью, но есть ли здесь разница, если это знание не приносит никакого облегчения?       Ее честь — начало его бесчестия.       Ты убил её, Локи.       Он мотает головой и еще больше пригибается к земле: тяжесть в мыслях почти физически наваливается на плечи и усугубляет его ношу. Обрушивается стремительно, словно хочет поставить на колени — покоряет тело и дух, подчиняет волю, но сломать её так и не может. Наконец он отвергает на корню любые сомнения, предположения и доводы. С каждым разом сделать это всё сложнее, и это очень выматывает. Веру пошатнуло давно, а рядом не было того, кто помог бы её удержать… а ему — удержаться.       — Отец никогда не сделает подобного с тобой, — она кладет руку ему на плечо и мягко улыбается. — Тебе не нужно волноваться об этом.       Он чувствует, как его губы искажает улыбка.       Улыбка неправильная, больная и тяжелая — такая, которая стала его частью ещё века назад, там, в чертогах пустоты, где нет живого огня и веселья. Там, где озорство похоронено средь времени так же, как и его жизнь в обрушенных обломках замка Того, кто остался.       Улыбка безумца, но не грешника.       Разве могут боги совершать грехи?       Боги поступают так, как считают нужным; их деяния не могут делиться на чёрное и белое. Те, кто занимается подобным разделением, мыслят слишком узко и недальновидно. Когда-то ты и сам так думал… что изменилось?       Даже если ты и стал родоначальником грехов — огненным демоном-искусителем, каким тебя представляют в своих сказаниях смертные — неужели ты думал, что сможешь искупить их этой ношей, брать которую тебя никто не просил?       Улыбка исчезает, но отнюдь не странное чувство горечи, осевшее на языке жалящим ядом.       — Как жаль, мама, что ты такого обо мне плохого мнения. Быть может, в сердце моем беспокойство не за себя, а за Тора?       Она смеется, и внутри что-то оттаивает. Он готов стать шутом, лишь бы слышать смех почаще. Её смех — особенно. В чертогах безвременья в непрерывной сети чужих судеб было много и слез, и смеха, но предназначалось это вовсе не ему. Он был сторонним наблюдателем без своей жизни, но с миллиардами других — забытым всеми озорником, любящим хорошую шутку и стоящее развлечение.       — Все может быть, — наконец говорит она, и они встречаются глазами. Ее взгляд настолько ясен и чист, что он не может долго его выдержать и быстро отворачивается. — Но ты же знаешь, что я вижу больше, чем кто-либо ещё. Скрыть от меня истину всё равно что потерпеть сокрушительное поражение.       По коже пробегает холодок, но он старается не измениться в лице. Ухмыляется, прищуривается и вальяжно потягивается, нарочито показывая свое спокойствие. А внутри в это время бушует ураган и сметает всю многолетнюю выдержку. Он так давно не упражнялся в актерской игре, что уже не уверен, сколько сможет выдержать под напором пронзительных глаз.       Он всегда знал, что мама видела всё. Держать от неё секреты было бесполезно. Иногда она подыгрывала и притворялась, что ничего не замечает; намеренно прикрывала глаза на шалости и недомолвки, потому что любила и была готова позволить всё что угодно.       Она раскусит.       Ни Тор, ни Один ничего не поймут, но не она. Слишком мудра и проницательна — недаром её совета желали многие асгардцы.       Он ничего не говорит, силясь совладать с собою. Кивает и ловит её очередную улыбку, а потом с облегчением и непонятной тоской смотрит, как она оборачивается и медленно идёт к тронному залу. Ткань её платья колышется на ветру, собранные волосы выпадают из идеальной прически, но это ничуть не портит её внешний вид. Её идеальность, горячую любовь и доброту не уничтожить ни ветром, ни словом, ни делом. Лишь приумножить и облагородить, сделать ещё краше. Качество, доступное немногим.       — И ещё, Локи… — голос её негромкий; ветер заглушает обрывки слов, но он всё слышит. — Боюсь, отец не оценил твой знак протеста, хотя я и говорила ему, что ты наверняка сделал это не нарочно, — она чуть оборачивается и искоса смотрит на него: как и всегда, он не видит ни капли осуждения, только молчаливое понимание. — Постарайся придерживаться моих слов, не навлекай на себя его гнев.       — О, как он придирчив, — фырчит Локи, но замолкает, когда мать хмурится сильнее. — Что его не устроило на этот раз?       Она молчит. Неодобрение всё ещё скользит в её взгляде, въедается в искаженные усталостью черты лица. Внутри расползается вина — на редкость противное чувство.       — Волосы. Я про шлем, Локи. Ты и правда забыл? — она смягчается. — Ничего, тогда…       — Нет, не забыл. Как можно забыть, если наш царь ценит мелочи больше, чем самое основное? Упускать из виду важное и брать во внимание то, чем можно потешить свой острый глаз и старческое самолюбие — не это ли главная черта нашего Всеотца?       Ты так хочешь вызвать её на эмоции? Сколько лет ты перенимал на себя счастья и разочарования чужих жизней? Сколько ты упустил истинных в своей полноте эмоций, которыми можешь насладиться лично?       — Твою растерянность не скрыть даже за завесой хитрости. Я знаю, что ты не хотел говорить эти слова. Ты желаешь одно, но пытаешься изобразить что-то другое. Так было всегда, но сейчас с какой-то целью, — она внимательно смотрит на него и неспешно приближается снова. — Борьба… Я её чувствую. Ты всегда был уверен в своих действиях, но что-то изменилось. Я такое уже…       — Ты ошибаешься, мама, — перебивает он и гордо поднимает голову. — Во мне нет никакой неуверенности. Знаешь, нет, есть! — он прикладывает к губам палец, а потом вскидывает руку. — Есть! Как ты думаешь, какое наказание для провинившегося слуги лучше — публичная порка или изгнание из царства? Я про того слугу, который не принёс мне шлем, конечно же.       Она не поддается словам и ещё раз одаривает внимательным взглядом. А потом всё же уходит, оставляя за собой приятный запах пряностей и тепла. Напрасно думают, что тепло не имеет запаха; напротив, у каждого он свой. Сенсорные ощущения, чувства, запахи и воспоминания перекликаются между собой, образуя единую картину. И если картина эта светлая, исходящее от неё тепло способно согреть даже в вечной мерзлоте. Даже в холодном Йотунхейме, где в кристаллах льда вырисовываются копья и мечи ледяных великанов, а в морозном дыхании нет и частицы жизни. Где веет смертью, а холод пленяет рассудок.       Ее тепло когда-то согрело и вселило в него жизнь. Оно — особенное, с примесью лекарственных трав и исцеляющего волшебства, настоящее чудо и подарок. Оно нужно всегда, сейчас даже ещё больше, чем раньше. Нужно всего лишь попросить и признаться в этом: рассказать обо всех страхах и разочарованиях, о новой жизни, о сковывающем душу бремени, об оставленных надеждах и любви — той, что согревала душу в холодной пустоте. О нечто новом и восхитительном, том, что прежде никогда испытывать не приходилось.       Раскрывать себя нельзя. Как хранитель, посредник между миропорядком и течением времени, вмешиваться и менять суть истории и её детали он мог разве что в целях крайней нужды, но никак не в угоду собственным желаниям. Иначе это грозило лишними войнами и расшатанным мироустройством. Слишком тонкая грань, ступать на которую опасно.       Тонкая — и очень заманчивая.       Когда Всеотец затевал нечто любопытное, остановить его было невозможно. Лишь мама имела на него большее влияние, чем его собственное эго — рассчитывать на её поддержку значило обнадежить себя на успех. Её слово, кроткое и сильное, робкое и уверенное, пусть и не было законом, но всегда трогало его сердце. Сердце завоевателя и бездушного палача, велением одного приказа переписавшего свой образ в многовековой истории. Ныне хранитель и великий бог, миротворец и дипломат, он предпочитал спокойную жизнь в своем замке; отринувший корни, на которых выросла целая империя — те самые, вросшие в обагренную кровью землю — он толкал умные речи и принимал всезнающий и всепрощающий вид, что раньше невероятно злило.       Уже не злит.       Ты пытаешься разжечь в себе злость, коей полнилось твое сердце века назад, когда образ твой соответствовал нынешнему времени, но бесполезно. Твое желание, что жаждешь ты всей своею расколотой душой, противоположно давнему.       Ты знаешь, почему?       Ответь себе сам.       Как много вопросов — и так мало ответов…       Он морщится и думает о давнем. О правильном течении времени, уже давно набившем оскомину. О, как хочется пуститься в крайности, отвергнуть сомнения и жить так, как хочется! Жить сейчас и просто не думать о том, что будет после — ни о мире, ни о бремени… Не думать ни о ком, кроме себя.       В конце концов, он эгоист. Всегда им был. Так говорили все, кому не лень. И в итоге он поверил в это; порой внушения играют роль куда большую, чем истинные моральные качества.       — Ваше Высочество, — раздается почти над ухом глубокий женский голос, — спешу вас заверить, что ваше распоряжение относительно нашего отдыха выполнено. Как и угодно вашей воле — мешать не будет никто.       — Распоряжение? — бормочет он, осматривая её и вспоминая прошлое. Далёкие воспоминания мельтешат, как нелепые смутные картинки из глубин времени.       Стройная, со светлыми локонами, в которые вплетены маленькие бутоны цветов, в шикарном платье свободного покроя, складками возлежавшем у её ног, она похожа на царицу — слишком уж красива, слишком желала ему угодить. Но, по иронии судьбы, по праву рождения она не более, чем слуга. Одна из многочисленных, которые прибегают по щелчку пальцев и удовлетворяют все желания. Совсем любые. Что поделать, если боги слишком любят развлечения?       Кажется, тогда, в прошлом, после разговора с мамой и перед встречей с отцом небольшая интрижка приятно сгладила беспокойство, хотя и не лишила его полностью. Но сейчас хочется лишь побыстрее выяснить, какой зов привёл его сюда — отвлекаться и развлекаться желания нет.       Развлечения — твоя природа, Локи, которую ты просто забыл. Быть может, эта слуга и подобные ей — не те, что являются к тебе в грезах, а потому боле неинтересны?       Локи пытается удержать лицо — и перед кем, перед обычной слугой! — и неправдоподобно смеется. Она растерянно оглядывает себя.       — Вам что-то не нравится?       — Думать такое о своей красоте я запрещаю вам властью царя, — отвечает он, будто бы перед ним принцесса, и при этом совершенно забывает, что он ещё не царь.       Пока нет, но скоро. Так ли желанна теперь эта небольшая временная власть, когда впереди простирается вся вселенная? Но ведь именно на этом троне сидел отец… и именно этот трон всегда оберегала мать. А потому он по-своему ценен.       Локи не помнит, как они дошли до его покоев. Голод по теплу, по человеческому телу, превышает все разумные пределы. Потребность утолить его, этот голод, уже не столько духовный, сколько физический — боги тоже хотят тепла, любого тепла! — сводит с ума и лишает дарованного веками спокойствия. Дает место страсти, но не любви; отключает голову, но не чувства.       Когда он касается её губ — даже не так, впивается в них своими, жадно и дико, убрав последние мысленные преграды — то с удивлением и горечью понимает, что всё это — пустое и неправильное.       Без души.       Чувства не могут обмануть. Они никогда не лгут.       Это не те губы, которые он целовал в своих грезах… и даже наяву. Это невозможно объяснить, только почувствовать. Иногда хочется погасить свои чувства. Раньше в эти минуты слабости он предпочитал отвлекаться на чужие жизни, а потому сейчас не понимал, как забыться от самого себя.       Никак.       То, что сделало его таким, никогда не уйдёт из памяти. Те, кто помог измениться и открыть себя с новой стороны, никогда не покинут сердце.       На все времена.       Он беззвучно нашептывает сонный морок, и глаза слуги закрываются. Воспоминания, красочные и реалистичные, но ложные, невидимой нитью текут с кончиков пальцев. Она вспомнит лишь то, что он захочет ей представить и что должно было быть. Ход времени нарушен не будет.       Радеть за правильное течение времени, в круговороте которого предписано потерять самое главное — не это ли безумие?       Локи прикрывает глаза, перед которыми в очередной раз всплывает изображение мертвой мамы. Мобиус показал ему будущее, но не ведал, что таким образом лишает спокойствия. Впрочем, боги должны быть крепче людей…       Его собственные желания стоят ниже нужд Вселенной. Локи помнил об этом всегда, пусть это и было больно.       Он приближается к окну и смотрит на просторы Асгарда. Смотрит долго и внимательно, будто старается вновь запомнить то, что навечно с ним с самого детства. Вечный свет и счастье, благополучие и веселье… яркость, в которую темнота вползает наощупь, тихо и осторожно, чтобы потом распространиться и поглотить в себе живое. Он чувствует эту темноту, слышит её тяжелую поступь из небытия, окунуться в которую означает подписать себе смертный приговор. Она пробирается так незаметно, что невозможно её увидеть, но не ощутить — слишком уж сильно веет от неё холодом.       За последние века он успел слиться и с темнотой, и со светом, смог соединить эти необоримые начала в себе, а потому безошибочно чувствовал перемены. Это ощущение, когда одно наталкивается на другое и пытается занять его место, очень знакомо. Своеобразное противостояние, победителей в котором быть не может: и свет, и тьма живут по соседству на протяжении миллиардов лет, и это не изменить. Иногда властвует первое, иногда — второе, но всё это составляет нерушимый баланс, на котором держится мир.       В этот раз баланса нет. Как олицетворение самого времени, он несет в себе две разные стороны, между которыми теперь нарушена гармония. Внутри будто что-то мертвеет, и от этого в груди разрастается пустота.       Тяжело.