Часть 4

      Иногда люди уходят.       Бесшумно, незаметно, без прощаний и обещаний вернуться; уходят в свою жизнь, в свои мысли и чувства. Строят собственный мир — поначалу ветхий — который может сломать любое (самое слабое!) дуновение ветра. Будь это неосторожное слово или же легкомысленное дело — не имеет значения, что именно нанесет удар.       Они не приглашают в свой новосозданный мир.       Они не желают делиться своими маленькими победами и непростыми поражениями.       Они не принимают помощь и отказываются от предложенной защиты. Не из гордости, нет (разве что совсем немного… или много?) — из-за страха пораниться еще более, чем раньше.       Они не думают о тех, кого оставили у подножия своего нового мира. О тех, кто любит их и готов разделить их боль; о тех, кто ждал на пороге так долго, что сгорел дотла под лучами палящего солнца.       Это ты — и сгорел? — ехидно вопрошает зудящий голос.       Не я, — отвечает Локи. — Я сгораю.       Он сидит на вожделенном троне, слитом из чистого золота, держит в руках отцовский скипетр и не чувствует никакого воодушевления. Только невеселые мысли, надоедливые и жалящие, отравляют разум.       Он царь.       Царь Асгарда.       Царь богов.       Царь своего дома.       А своего ли?       Локи морщится.       А еще ты — истинный наследник своего отца, — подслащивает голос.       Локи не может не улыбнуться — это неожиданно приятно. Но голос и не думает останавливаться:       …ведь твое правление кончится разрухой и смертью, или ты запамятовал о разрушении Радужного моста? Там, где есть ледяной великан, никогда не бывает полного спокойствия.       Если голос хотел уязвить, у него не вышло. Потому что Локи знает, что в таком случае он наследник Одина гораздо больше, чем наследник Лафея.       Двери распахиваются. Стражники пропускают ее.       — Мой царь, — склоняет голову мама; на губах ее играет улыбка, хотя в глазах осела смертельная усталость. На секунду охватывает раздражение, детское, глупое: как посмел Всеотец расстраивать ее, впав в такое тяжелое время в свой сон?       Ты сетуешь на то, что стал царем?       — Мама, — начинает Локи и поднимается, чтобы поприветствовать ее; вскакивает на ноги, совсем не по-царски, без величия и должного достоинства — хочет поклониться в ответ, но перед глазами пляшут радужные пятна, и ноги подгибаются. Он старается опереться на скипетр, но тот не помогает сохранить равновесие.       Ты так ослаб, что не можешь удержаться на ногах?       В ушах шум. Но спустя минуту становится лучше. Чьи-то теплые руки обнимают его, помогая сесть на трон, и Локи вновь встречается с ней глазами — на этот раз не только уставшими, но и испуганными.       Локи чувствует вину.       Зачастую он не ценил ее доброту; воспринимал, как должное. Он не должен ее пугать — он должен быть ей надежной опорой. В конце концов, он наследник не только Одина.       — Все хорошо, — шепчет, выдавливая из себя подобие улыбки. Нет сил язвить или смеяться. Мама качает головой.       — Тебя отвести к лекарю?       Она не приказывает. Она — полноправная хозяйка, но она никогда не приказывает, если нет непосредственной опасности. Она не являет власть попусту, не кичится ею. Мама всегда спрашивает. О желаниях, самочувствии, волнениях.       Локи благодарно улыбается.       — Нет нужды, мама.       Она не настаивает. Хотя все еще внимательно смотрит на него.       — Прости.       — Не нужно просить прощения, Локи. Ты не повинен в этом.       Мама слишком хорошего о тебе мнения, правда, Локи?       Всегда была. И совершенно зря.       А ты ведь просишь прощения не только из-за этой мелкой напасти.       Он уже с трудом сохраняет самообладание. Не показывает, насколько ему плохо; пытается вернуться в прежнее расположение духа.       — Ты же не желала покидать Всеотца, мама?       — Локи… — она тяжело вздыхает. — Ты умеешь слушать чужие сердца, но иногда берешь их горечь очень близко к своему сердцу.       — Разве? — с иронией спрашивает он. — Ты узнала, что ко мне приходили леди Сиф и остальные?       — Я не буду спрашивать, о чем вы говорили. Но ты должен понимать, что они расстроены из-за изгнания Тора так же, как и мы. В них говорит не глас рассудка, а встревоженная душа. Ты не плохой правитель, Локи. Ты стал царем в непростое для нас всех время.       — Ты пришла в плоти и крови, лично, даже не отправила иллюзию. Оставила Всеотца на стражников. Пришла, чтобы поддержать меня. Но ты ошиблась, мама, — он качает головой и отворачивается; на секунду хочет сказать ей больше положенного, о своей нынешней жизни в чертогах пустоты, но одергивает себя: — Хотя это не так важно.       Она тепло улыбается.       — Я никогда не оставлю твоего отца. Даже если физически я не с ним, моя магия всегда защитит его. Если я нужна тебе…       — Нет, — обрывает Локи.       Он не желает жалости. Ни от кого. Даже от мамы.       Но желает помощи?       Обезумевший старик говорил о том, что ношу нужно разделить; но ты являешь себя героем, притом напрасно. Если не в твоих силах сделать это физически, то, быть может… стоит просто облегчить душу?       Локи скрипит зубами. Сейчас голос не насмехается, он… предлагает. Он подначивает. И Локи готов сдаться его напору, если бы не…       Глупая привычка все держать в себе?       Он хватается руками за голову.       — Локи?.. — он не видит, но слышит, как она делает шаг в его сторону, и срывается:       — Уходи! — бросает он резко, и мать от неожиданности отшатывается в сторону. — Уходи!       — Да будет так, как ты того желаешь, мой царь, — не перечит она, и Локи с беспомощностью во взгляде наблюдает, как мама скрывается за дверью.       За столько лет одиночества он, кажется, совсем разучился общаться.       Не властитель вселенной — капризный ребенок. Не бог — жалкое его подобие. Не брат — вечный предатель. Не сын — сплошное наказание.       Он откидывается на спинку трона и закрывает глаза.       За столько дней в своем расследовании он никак не продвинулся.       Ему не хочется играть себя; но и построить здесь новое будущее он не может тоже.       Неужели?       Ты можешь всё.       Он наблюдает за компанией Тора. Держит на коротком поводке. Они хотят от него каких-то решений, неустанно следят и ждут, когда он промахнется, но… он не позволяет им вкусить такую сладость. Забавляется их подозрениями и кидает двусмысленные фразы в лицо, и никто не может его в этом попрекнуть или остановить. Ему лишь поклоняются, не смея высказать ни слова против.       Тебе нравится сидеть на этом троне, не так ли? Здесь тебя признают. Здесь ты не в забвении. Здесь ты можешь насладиться властью сполна.       Какой толк от безграничной власти во времени, если власть эта не дает ни одних привилегий — одни только обязательства?       На этом временном отрезке он должен сообщить Тору о мнимой смерти Одина; после — отправиться к Лафею и разыграть искусный спектакль там. Перед тем, кто бросил его умирать. Эта мысль уже так не трогала, как века назад. Тогда он кипел от злости.       Быть может, он сорвался не столько из-за отца и брата, сколько из-за мысли, что эта во всех смыслах ядовитая ледяная кровь течет в его жилах; он хотел, о, как сильно хотел уничтожить эту кровь! Догадывался, что отец не одобрит. Знал, что Тор не поймет — по праву рождения он был богом-героем, и ему было просто не дано понять того, кто родился чудовищем. Это всё не остановило.       Сейчас… Локи медлил.       Время — слишком ценная монета, чтобы размениваться ею с таким пренебрежением.       — Мой царь! — слуга преклоняется на одно колено. — Лекари просят Вашего присутствия. Важный вопрос…       Локи хмыкает.       — Я похож на лекаря?       Слуга мнется.       — Мой царь…       — Отвечай.       На лице слуги видно замешательство.       — Нет, мой царь.       — Присмотрись повнимательнее, — тянет Локи и щурится.       — Да, мой царь? — спрашивает тот неуверенно. Локи негромко смеется.       — Никогда не изменяй своим словам. Держись уверенно в своем мнении и действиях, — чеканит он. — Даже если твои слова неверны — почему бы им не жить? — Локи встает с трона, и слуга невольно пригибается к земле.       Ты говоришь это ему или себе?       — Да, мой царь.       — У меня есть способности к врачеванию, но это не отменяет того, что мне очень интересно, зачем лекарям отвлекать царя.       Отвлекать?       А ты что-то делаешь?       Чем ты вообще занимаешься, Локи? Кроме того, что глазеешь по сторонам, стараясь вобрать в память каждую черточку своих чертогов, чтобы после тихо коротать вечность в пустоте и тешить себя там иллюзиями?       — Замолкни, — шипит Локи, и слуга подается назад.       — Мой царь… простите.       — Это не тебе, — отмахивается Локи и злится, когда видит, как слуга незаметно стреляет глазами по сторонам, пытаясь выискать того, с кем еще могла бы вестись беседа. — Говори.       — Наши воины… наткнулись на что-то странное, — слуга собирается с мыслями, открывает рот и закрывает снова, как выброшенная на берег рыба; на нем доспехи, как на стражниках, но по выправке он не напоминает воина. Локи делает мысленную пометку с этим разобраться, но пока не предпринимает никаких действий. Ждет, пока тот скажет что-то стоящее. За эти годы Локи научился терпению.       И с этим не поспоришь, — хихикает голос.       — Лианы, — наконец говорит слуга, и Локи передергивает.       — Лианы?       — Ветви деревьев как из ниоткуда, — озвучивает тот самый настоящий кошмар. — Черные, неживые. Они оплели одного из воинов, его с трудом вырвали из их плена. Теперь тело его чернеет. Он гниет заживо… мучается, — последнее слово сказано очень тихо. — Лекари ждут вашего решения.       — Какого? — спрашивает Локи непроизвольно. — И где ветви?       Самый главный вопрос он не задает — как?       По коже пробегает холод, хотя в царских покоях тепло. Он старается не поддаваться панике, но она все же настигает его.       Если в мультивселенную проникали ветви, она разваливалась за считаные минуты. Но Асгард все еще стоял. Или уже рассыпался на части?..       Мама!       В такую минуту он должен быть с ней.       Он вихрем проносится мимо слуги и несется к покоям Всеотца. Не смотрит по сторонам, не думает о том, что сейчас напоминает мальчишку, а не царя. Его вселенная сужается до размеров его семьи — которую он, вообще-то, давно потерял. А если быть точнее — бросил.       И приобрел снова, — шепчет голос.       Локи врывается в двери, не придав значения стражникам, которые желают открыть ему дорогу, и вмиг оказывается у ног матери.       — Что такое, Локи?       Она смотрит на него озадаченно, и он понимает, что у нее все хорошо.       Она не страдает. Страх в ее глазах — из-за него, из-за его страха. И он не знает, что с этим делать; за него так давно никто не боялся, что он от этого отвык.       Брошенный всеми бог.       Его трясет.       — Вставай, Локи, — ласково говорит она и гладит его по плечам.       — Царь не должен стоять на коленях, — горько смеется Локи. — Но перед вами — я готов, моя царица.       — Я польщена, — он слышит в ее голосе не только улыбку, но и плохо скрытую тревогу. — Но лучше мой царь будет сидеть на троне, чем стоять перед кем бы то ни было на коленях. Даже передо мной.       — Не лучше, — серьезно отвечает Локи, как в бреду. — Я сидел там. Долго. Это тяжело.       Он хочет узнать ее реакцию. Хочет, чтобы она поняла. Чтобы пожалела. Чтобы… хоть кто-то заинтересовался им. Просто спросил. Хоть что-нибудь.       Он так устал молчать.       Ты бог или дитя?       — Любое бремя гнетет, потому что власть — это не вседозволенность, это ответственность, — после недолгого молчания произносит она.       — Оно не гнетет, — хмыкает Локи. — Оно уничтожает.       И сводит с ума, — учтиво дополняет голос. С самодовольством.       Она не задает вопросы — но он хочет, чтобы задала.       Хочет — и не может попросить.       Не может попросить — потому что знает, что не сможет ответить.       — Мы со всем справимся, Локи, — шепчет она. — Ты со всем справишься. Ты сильный. И всегда им был.       В одном она права — ты силен. В выживании. Как и все Локи.       — Знаешь, — хрипит он севшим от волнения голосом и вновь прерывается, — прости меня.       — Твоя тяга к извинениям начинает меня пугать, — шутливо говорит она. — Локи… все в порядке.       — Когда я пытался найти себя и доказать, что чего-то стою, ты была рядом. Всегда была, даже когда я тебя отталкивал. Я хотел создать новое будущее без воспоминаний о прошлом, — с сожалением признается он, вспоминая Мидгард. — А ведь в том прошлом были люди, которые меня любили. Ты. Я причинял тебе боль. Но я не хотел.       Ты не создавал будущее.       Ты не строил новый мир.       Ты разваливал остатки старого с большим упоением.       — Локи…       — А теперь… — он переходит на шепот: — Они строят свое будущее и не видят меня его частью. Мои… друзья.       Сильви живет обычной жизнью.       Мобиус до конца и сам не разобрался, что ему нужно, но у него есть выбор.       Кто-то из сотрудников УВИ даже смог вернуться к семье.       И только ты сидишь на троне, который стал твоей отрадой и наказанием.       — Мы помним тех, кто нас любит, пусть и не всегда думаем о них, — с грустной улыбкой говорит мама. — А часто любим их и в ответ, пусть этого не сознаем.       Он вскидывает на нее глаза.       — Да… это правда.       — Помни, Локи: из любого лабиринта есть выход. Можно найти его с помощью хитрости, можно проломить стену. Но если не делать ничего, то выхода ты не найдешь.       Он молча обдумывает эти слова.       — Спасибо.       — Я всегда выслушаю тебя и дам совет, если тебе это нужно, — мягко улыбается она.       — Знаю, — он полностью поднимается. — Но мне необходимо вернуться к моим царским обязанностям, — звучит важно, гордо. — Ты слышала про ветви?       — Нет, — во взгляде ее настороженность. — Что-то произошло?       — Я разберусь, — успокаивает он. — Ты нужна Всеотцу, мама.       — Я верю в тебя, Локи.       Он хочет поблагодарить, но слова застревают в горле. Еще раз мельком Локи оглядывается на Всеотца и тихо покидает комнату.