Часть 3

      Старость не красит.       Ей подвластны целые народы: спятившие титаны, воинственные валькирии, смертные, век которых и так очень короток, величественные боги…       У каждого — в свое время, у каждого — своя, неприглядная и незаметная. Тихо подбирается она сзади, как последний трус, дышит в затылок и хохочет над отчаянными попытками сохранить молодость и приостановить бег времени. Иногда она проявляет милосердие и успокаивает разбушевавшееся сердце — отходит на пару шагов назад, только чтобы услышать вздох облегчения, а потом наваливается с новой силой. Рушит жизнь, ломает здоровье, прибавляет морщин и седых волос; обреченно застывает в глазах тем, что называют мудростью, а на деле — осознанием скорого конца.       Мудрость не зависит от возраста, думает Локи и тихо смеется. Ларец перед ним, холодное и жестокое сокровище с дальних чужеродных земель Йотунхейма, переливается и сверкает в руках ослепительно холодным светом. Притягивает взгляд и плетет вокруг пальцев невидимую паутинку ледяной магии: великолепнейшие узоры покрывают кожу и в противовес холоду даруют тепло.       Мудрость — кладезь опыта и знаний, но часто во всех временах не единожды поистине мудрые решения принимали молодые, горящие жизнью. Те, кто в противовес общественному мнению вёл за собой людей и мог предвидеть исходы тех или иных поступков, взвешенно и разумно подходил к друзьям и врагам, уважал соперников и не недооценивал силу. Силу не столько физическую, сколько умственную; силу духа и любви, силу веры и надежды. В войнах зачастую побеждали не те, в чьих войсках был численный перевес, а те, кто берег свой народ больше, чем себя. Локи знал такого человека — знал и в глубине души верил, что когда-нибудь станет на него похожим. Детские грезы, отчасти сбывшиеся, но не так, как хотелось изначально.       У Одина, величественного и царственного, было слишком много пороков… но их все затмевало одно-единственное достоинство.       Любовь к своему народу.       Он любил народ так, как не любил никого из близких.       Наверное, любил больше, чем собственных детей.       Ведь собственные дети были не более чем пешками в политической игре: Тору отводилась роль наследника, а ему, Локи — роль разменной монеты в обмен на мир между царствами. За елейными словами о любви таилась ложь — ложь во благо, ложь ради царства, ложь ради спокойствия в Девяти мирах, но…       Всё равно ложь.       Ложь не могла внезапно стать правдой — само мироздание не имело таких полномочий. То, что построено на лжи, рано или поздно падет. То, что взращено на прахе правды, пусть острой и тяжелой, рано или поздно даст свои плоды и возродится из пепла, подобно фениксу.       Именно это случилось с Асгардом. Его падение, Рагнарек, во многих параллельных вселенных было лишь вспышкой, апокалипсисом, каких за историю живого произошло тысячи, но воспринималось особенно остро. Это было его, Локи, личное горе. Горе не йотуна, а истинного асгардца. Ложь Всеотца разрушила многое, навеяв из темноты Хелу, но именно любовь к народу позволила сохранить Асгард, его народ, культуру и традиции. За эту любовь и преданность Всеотцу можно было простить всё что угодно. Быть может, поэтому мама так сильно любила его — видела больше, чем остальные, и могла понять его мотивы?       — Стой, — из-за спины раздается требовательный оклик, и Локи чувствует, как губы его трогает улыбка.       Слишком сложно изображать непонимание, когда все как на ладони.       — Я проклят? — спрашивает он, силясь с тем, чтобы вложить в уста вопрос.       Для него это уже давно не вопрос — утверждение. Проклят на вечное одиночество, на холод и темноту, на пустоту безвременья — на тяжкую ношу хранителя времени, о которой он никогда не просил. Он всегда жаждал лишь трон Асгарда и друзей рядом с собой. Отчего судьба так жестоко поглумилась над ним, дав власти столько, сколько никогда и не снилось, но отобрав не менее важное — людей, которых он только приобрел?       Сильви, Мобиус…       Ты можешь все вернуть, — противно шепчет внутренний голос, и Локи очень хочется заткнуть уши. Если бы это помогло…       — Нет, — медленный ответ, от которого хочется смеяться. Но Локи лишь так же медленно с негромким стуком опускает ларец обратно на подставку. Узоры йотунов застывают на теле, но почти сразу начинают спадать; он чувствует, что кожа приобретает нормальный оттенок. Вопрос у него один, важный даже сейчас, когда роли окончательно распределены. На этот вопрос он искал ответ всю жизнь и окончательно так и не нашел, довольствуясь добровольной жертвой и уже не ожидая большего.       — Кто я?       — Ты мой сын, — отвечает Всеотец, и за этот ответ Локи ему безмерно благодарен.       Всеотец умел отменно врать, но сейчас Локи, бог лжи и коварства, эту ложь не чувствовал. Окончательное ли перевоплощение в бога времени послужило тому виной? Или же Всеотец чист в своих словах, уверен в них всем сердцем?       — А кто я ещё? — он неспешно оборачивается и идёт навстречу Всеотцу. — В тот день ты забрал из Йотунхейма не только ларец, не так ли?       Локи очень давно не видел того вблизи. Старость отобрала у Всеотца пылкость молодости, но добавила образности в речах и внушительности во всём облике. Его хотелось слушать, а более того — слышать и прислушиваться, внимать советам и обширному опыту. Возможно, именно тогда, когда седина покрыла его голову, он наладил дипломатию на высшем уровне; смог более, чем предки, превзошел все ожидания и во всеуслышании заявил о себе не мечом, а словом.       Твои седые волосы доказывают, что достаточно постареть, чтобы измениться. Потрясения сделали тебя таким — или старость подкрадывается так же незаметно, как некогда и к Всеотцу, грозному воину и победителю тысячи битв?       Локи чувствует, как его всего передергивает. Он чуть склоняет голову и старается не рассмеяться, сохранить серьезность. Это все напоминает плохую актерскую игру, которая принесла бы радость в прошлом, но не сейчас. Сейчас это было в тягость, но он собирался играть до конца. Для того, кто знал о себе слишком мало, ему принадлежала самая сложная роль — сыграть себя самого. Многогранного, сложного; того, кем он был многие века назад.       Он старался не прислушиваться к тому, что говорит. Помнил этот разговор до мелочей, каждое слово, каждую фразу и собственный гневный окрик, после которого Всеотец осел на пол. Ком застыл в горле, а перед глазами на миг помутилось: хотелось помочь, не дать упасть, но всё тело словно окаменело, когда Всеотец пошатнулся. Локи думал, что будет готов к этому — ведь однажды это уже было! — но…       Это было даже больнее, чем первый раз. Больнее и тяжелее — видеть его таким и понимать, что возраст и излишние волнения становятся причиной всех слабостей. Осознавать, что жизнь скоротечна и что её неумолимый ход ломает даже самых здоровых и сильных. В его памяти Всеотец всегда был несгибаемым, волевым и полным жизни — его воля горела во всех Девяти мирах. Подобные мгновения служили скорбным напоминанием о том, что боги тоже могут ломаться и даже умирать… И не просто боги, а собственные родители. Когда-то давно об этом не думалось…       Ты дал ему упасть, Локи. Не поддержал, когда это было надобно. Снова. Жизнь ничему не учит тебя.       — Стража! На помощь! — крик не взрослого — крик ребёнка, переживающего за своего родителя.       Он навсегда останется его ребёнком. Несмотря ни на что.       На все времена.       Сливаться с природой Асгарда Локи всегда нравилось. Это было отдельным удовольствием, заменить которое было не под силу ни книгам, ни занятиям магией. Здесь он черпал энергию, насыщался теплом и яркостью, с благоговением и трепетом прислушивался к пению птиц, но никому в этом не признавался. Тор относился к подобным посиделкам со смехом, Всеотец — с недоумением, и лишь мама понимала, что к чему, иногда садилась поодаль и привычно мягко улыбалась, подставляя лицо лучам солнца. Часто он садился среди золотистых, словно покрытых золотом туй, специального сорта, который по желанию супруги приказал высадить Всеотец, любовался подстриженной изгородью и снующим туда-сюда птицам. Дышал свежим воздухом и запахом лесных трав, жимолостью и зацветшей сиренью, цветки которой легонько колыхались на ветру, и чувствовал, как вихрится неукротимым потоком внутри магия. Как создает природа, её волшебный и необъятный мир, крепкий стержень, вокруг которого клубится энергия. Как дают её деревья и кустарники, как трава, что живым изумрудным ковром стелется по земле, приятно щекочет и опутывает ноги; позволяет почувствовать землю, ее тайные тропы и ходы. Незримой нитью соединяет она со всем Асгардом, который дарует названному наследнику больше, чем наследнику истинному: свое спокойствие и силу, свою волю и непоколебимость — опору, что держала и продолжает держать его всю жизнь. Ветер уносит тревоги и сожаления, тоску и тяжесть, камнем поселившуюся внутри — впервые за много времени Локи чувствует, что дышит полной грудью.       Тайные тропы, длинные и причудливые, извилистой змеей ведут к невидимым вратам. Поначалу, когда он только становился подлинной частью божественной истории не столько физически, сколько духовно, в самом начале своего пути, он ощущал каждую из троп только при слиянии с внутренним миром Асгарда. Тот всегда в воображении вырисовывался огромным живым зверем, чуть диким от того, что почти никто не пытался его приласкать — лишь укротить и приспособить к собственной воле. Несмотря ни на что, было в нём что-то противоречивое, смиренное и вместе с тем одухотворенное, то, что ветер веял в небесах — неощутимое, но такое сильное, что его чувствовали даже те, кто не обладал магией. Полностью познать величие Асгарда, как внешнего, так и внутреннего его облика, было равно недоступно и тем, чье сердце давно почернело от потерь, а душа раскололась от боли, и тем, кого пожирала черная злоба. После долгих лет бытия рядом с внутренним существом, внутренним зверем Асгарда, Локи мог найти эти тропы с закрытыми глазами и провести через них кого угодно. Они с существом стали одним целым — магия Асгарда, гораздо более глубинная, чем та, которой пользовалась Амора, вплелась в его собственную магию и стала от нее неотделима.       В какой-то степени он и сам стал Асгардом — запаса его внутренней магии хватило бы, чтобы колдовать даже в лишенном магии месте, вот только узнал он об этом поздно.       — Как давно тебя здесь не было, бог Локи, — раздается знакомый скрипучий голос, от которого по коже бегут мурашки. — Решил избежать собственной судьбы или же пожелал проветрить разум, освободиться от оков предрассудков перед тем, как избавить это время от нависшей угрозы?       Старик. Глаза его под косматыми бровями похожи на щелочки, волосы торчат в разные стороны; длинное, белое одеяние волочется по земле, а сам он опирается на трухлявую палку, заменяющую посох. Когда-то Локи видел этого старика. Очень-очень давно, когда они с Аморой пытались познать великие тайны Асгарда и явить взору все закрытые от чужих глаз тропы. Именно тогда явился этот странный человек, жутковатый, древний и очень худой — кости, обтянутые кожей. Локи предложил еды, человек рассмеялся и исчез, а Амора ещё долго смеялась, обзывая фантазером. Она его не видела, и тогда Локи действительно подумал, что это игры сознания.       Но сейчас…       — Я уже видел вас.       — Кажется, это было совсем недавно, правда? — подмигивает старик и неожиданно вертко и быстро для своего возраста оказывается рядом с Локи. — А ты уже и возмужал, и пережил много всего, и даже перерос свое божественное начало! Переродился в того, кем пожелало видеть тебя провидение, взвалил на себя столько обязанностей без малейшего отдыха! — он качает головой и вопрошает с укором. — Можно ли так? Хотя бы здесь нужно отдаться мирному течению времени, которое уже, правда, перестало быть мирным… Да какая может быть разница, если всё сущее, вся это жизнь — лишь пылинка в вихре Вселенной, осколок стекла среди разбитого зеркала, сиречь одинокий лучик средь разбросанных по свету лучей огненного солнца! Вот что ты встал, как истукан? Впереди врата, далёкие океаны звезд и водовороты чёрных дыр — куда пожелает твоя душа, изголодавшаяся по общению людскому и семье? В родные комнаты, где для всех не претерпел ты никаких перемен, или же в далёкие перенаселенные галактики, к огню, источнику жизни, в края, где люди выбирают ослепнуть, дабы прикоснуться к неизведанному и прекрасному и после покоиться счастливыми?       Он чуть толкает опешившего Локи и прытко ковыляет куда-то вглубь деревьев. Локи с трудом выходит из ступора и спешит следом; убыстряет шаг, но поспеть не может, настолько быстр старик.       — Видишь? — сварливо говорит тот, чуть приостановившись. — Видишь, что сделало с тобою это бремя? Я всегда думал, что дабы вы хотите принести пользу миру и украсить небесный свод судьбы своею рукой, лишайтесь рассудка, руки или глаза — но никогда, слышите, никогда не толкайте себя на одиночество, ибо оно лишь увеличит бремя и пригнет к земле невидимой рукой.       — Кто вы? — приблизившись и переведя дух, спрашивает Локи. Старик смотрит на него чистыми голубыми глазами, и кажется, будто они — лазурное небо Асгарда. — Я всегда думал, что вы тогда мне показались, и…       — Знаю-знаю! Когда та барышня стала насмехаться над тобою, ты глаголил, что это очередная шутка, но шутник из тебя, признать начистоту, никудышный, слишком поздно ты спохватился с ложью, так ведь?       — Я бог озорства! — цедит Локи, чувствуя вспыхнувшую злость на сумасшедшего старика. — А кем же будете вы, как не надоедливой и свихнувшейся букашкой, так любящей растекаться мыслью по древу и не сказавшей ещё ничего разумного?       — Что есть время, если сам бог времени использует его так попусту — на слова, что уничтожают говорившего гораздо более сильнее, чем слушавшего? — размахивает старик руками, будто в искреннем недоумении, и щурится. — Что есть разумное и неразумное, если рано или поздно все приходит к одному финалу, к краху всего и вся, к разрушению одной вселенной и зарождению другой? О, незыблемая нить перерождений, касается она не только отдельных жизней, кому как не тебе это знать? Слишком горько, чтобы вспоминать — горечь во многом убила твои чувства, но что-то ещё осталось, раз ты всё ещё можешь любить, хе-хе…       — Ты сумасшедший, — обращается к нему Локи менее уважительно. — Не знаю, кто ты, но точно сумасшедший.       Тот хихикает и кивает.       — Как хорошо, как хорошо, что у меня есть ты! Сумасшедшие притягиваются друг к другу, не так ли?       Локи чувствует усталость. Перепалка и бег вымотали его, не напитали силой, а лишь отняли её, лишили спокойствия и внесли смуту. Он оборачивается и уже хочет уйти, выйти из этого странного состояния, которое раньше воспринималось по-другому, но старик крепко хватает его за руку. И смотрит. Под его взглядом Локи цепенеет вновь.       — Те вопросы, что волнуют твою душу, скоро разрешатся, но гораздо важнее те, что даже не приходят тебе в голову! Задумайся над ними, разгадай свои истинные желания — и тогда, поверь, только тогда к тебе придёт долгожданное облегчение, что жаждешь ты, но боишься себе признаться. Слабость — не порок, а бремя отнюдь не камень, хе-хе! Воображение твое в далёком прошлом благоволило разуму открыться, а сердцу впитать мудрость, что даровало тебе великую силу, о которой ты до какого-то времени и не помышлял! Времени, ха-ха, опять я говорю о времени, да что же делать! И всё вокруг завязано на времени, а ты более всех! Столп, опереться на который не страшно, столп, который держит ветви великого древа Иггдрасиль!       — Откуда ты всё это знаешь? — не сдерживается от вопроса Локи, но старика несёт, как по кочкам.       — Я вещал, я давно вещал о том, и именно я шепнул слепому из слепых, несмотря на то, что один глаз его ещё открыт, что тот, кто когда-то будет защищать всю Вселенную и даже более того — Вселенные! — живёт рядом с ним, любит его всей своею невинною душою! Чист и открыт, но ещё слишком мал, а потому подлежит защите!       Локи мало что понимает из сказанного, голова кружится, будто от горного воздуха, и единственное желание сейчас — прилечь на зеленый луг и закрыть глаза, не видеть старика и желательно не слышать его взбалмошные речи. Тот будто это понимает и останавливается, переводит на него внимательный взгляд, и его глаза настолько пронзительны, что, кажется, заглядывают в самую душу.       Как небо Асгарда, что становилось его частью, когда в прошлом Локи возлежал на траве и потихоньку уходил в сон, поддаваясь сладкой дреме…       — Выпей воды из этого источника, станет гораздо легче.       Ключ, выбившийся из-под земли, блестит кристально чистой водой, скрытый под раскидистым кустом сирени. Самый любимый кустарник, простой и незамысловатый, практически идентичный с мидгардским — отличаются они только тем, что здесь сирень цветет долго. Она не требует особого ухода, очень неприхотлива и радует глаз, оттого, быть может, и завоевывает особую популярность и у лекарей, и у простого народа. И даже его, Локи, сердце, она завоевала давно и окончательно. А отвары, которые варят из её листьев и цветов, укрепляют тело много лучше, чем многие заморские травы. Практично и полезно…       — Твоя мечта, не так ли? — улыбается старик, выглядя совершенно нормальным, будто не он размахивал руками и что-то доказывал минуту назад.       — У меня ощущение, что своими вопросами ты мучаешь меня не только здесь, но и в моей голове, — мрачно усмехается Локи, приближаясь к источнику. — Благодарю за предложение, вода выглядит очень чистой.       — О, она будто живой хрусталь, посмотри сам и увидишь дно, — отвечает тот. — А насчет головы… пожалуй, в ней хозяин только ты. Подумай, почему ты каждый день ведешь с собой такую борьбу, которая изматывает тебя? Возможно, стоит что-то пересмотреть, чтобы успокоить свою суть, чтобы договориться со своим внутренним «я»? Пока ты этого не захочешь сам, никто тебе не поможет.       Локи не отвечает, склоняется над водой и видит себя. Но не того, который живет в этом времени, а себя настоящего, сошедшего с трона седым и измученным. Руки дрожат, когда он зачерпывает воду ладонями, и по её поверхности, как по зеркалу, идёт неясная рябь.       — О, да, этот источник показывает тебя тем, кем ты истинно являешься, прошу прощения, — смеется старик. — Отпусти это с миром и смирись с собою, чтобы не допустить дальнейших последствий.       — Как? — спрашивает Локи, но больше у себя, чем у старика; он отходит от воды, чтобы в её прозрачной глади отражалось небо, но не может забыть увиденное.       Какое-то время стоит тишина, только слышно, как стрекочут и поют птицы. А потом старик вздыхает, как-то по-особенному, очень тяжко, и негромко говорит:       — Такое бремя легче нести вдвоём.       — О чем ты?       — Но ты слишком горд и упрям, чтобы просить о помощи, и слишком сильно пылаешь чувствами к той, которая могла бы помочь тебе, если бы знала, как тебе тяжело. И слишком ценишь её обычную жизнь, чего она долго была лишена…       Локи смутно догадывается, о ком он говорит, но даже не пытается думать об этом. Он чувствует легкое, почти невесомое прикосновение к плечу и слышит шепот:       — Асгард благословляет тебя.       Локи оборачивается, но старика, как и источника, уже не видит. Вновь он среди туй, вновь лоснится под ним мягкий ковёр из травы, но воодушевление заволакивает разум, несмотря на странное горькое послевкусие.       Асгард благословляет тебя.       Быть может, этот неслышный другим шепот, утопающий в шелесте листвы, и есть веяние самого Асгарда, его создателя и хранителя? Хеймдалль охраняет границы, внешний Асгард, и у внутреннего, если так полагать, должен быть свой хранитель. Тот, кто помогает существу, что являет собой внутренний облик Асгарда, сохранять баланс в Девяти мирах. Тот, кто незрим богам и приходит только к тем, чьи помысли чисты, душа, несмотря на перенесенную боль, всё ещё открыта… а сердце жаждет любить.       Локи улыбается. Темнота всё ещё клубится где-то рядом, но так сильно уже не беспокоит. И внутренний голос молчит, будто под напором неведомой силы… Убежденность же, что всё будет хорошо, крепнет.