как шумят

      Через двадцать лет у Серёжи свой бизнес, он гендир крупнейшей в России айти-компании, готовящейся выйти на международный рынок, и, как говорит Иваныч, «первый парень на деревне с миллионами в кармане», но свои детские гештальты, по совету частного психолога, закрывает репродукциями известнейших картин и сладкими газировками из личных вендинговых автоматов. Не то чтобы Костя против, но просит следить за уровнем сахара и хоть иногда заходить к Ленке на ужин. Серёжа соглашается — Марго корректирует его расписание и ставит напоминание «после совещания, семь пятнадцать, Елена Павловна». С этим нездоровым трудоголизмом Костя ничего не может поделать, потому что и сам такой, вот и Серёжа, и Игорь… в общем, это однозначно семейное, и максимализм — тоже семейное, хотя иногда Костя смотрит на свои погоны — целый полковник, мать вашу, — и думает: ради кого он жопу рвал? В доме теперь тихо, штукатурка сыплется на голову как пепел, и входная дверь скрипит с осуждением, но это всё ещё родное гнездо — и Костя просто рад, что Серёжа по выходным возвращается туда.       Место странностям всё ещё есть в их жизнях. Костя видит, слышит и чувствует то, что не должен, и призрачный жар всё ещё лижет его лопатки, и иногда он просыпается весь в поту и почти до утра считает трещины на потолке («Слушай, па, давай бригаду наймём, а? Несолидно»). На трудоспособности это не сказывается — и слава богу. У Серёжи тоже не всё так гладко, как он хочет показать: он пьёт лекарства, которых нет на российском рынке, говорит с курящейся тенью пустотой, скребёт ногтями по лопаткам, словно у него болезненно растут крылья, и шепчет имя, от которого у Кости звенит в голове. Они об этом не говорят. Иногда Серёжа смотрит затравленным зверем и вымученно улыбается, но Костя почему-то уверен: извиняются не перед ним.       Помимо своих гештальтов Серёжа, видимо, пытается закрыть гештальты всех близких людей, поэтому притаскивает щенка лабрадора с подранными ушами и купированным хвостом к Прокопенко; делает капремонт в детдоме, и Татьяна Михайловна плачет от счастья; на новый год они вместе с Олегом идут в тату-салон: у Олега на спине появляется грозная волчья морда — что, впрочем, не удивительно, Серёжа же делает тату попроще — два пера на запястье, чёрное и белое. Костя спрашивает, что они означают, но Серёжа просто пожимает плечами: концептуально.       Свой подарок Костя тоже получает — дукати на 162 лошадки, чёрный матовый зверь, который рычит так, что в жилах от восторга вскипает кровь. Но в первые минуты, когда Серёжа взволнованно кусает губы и кидает осторожные взгляды — понравилось? не понравилось? — Костя хватается за голову: «Малой, я как это в годовой декларации отражать буду?» А у Серёжи — будто гора с плеч: ну ты чего, па, не волнуйся, я с юристами поговорил, через дарственную всё оформим.       …впервые Серёжа называет Костю папой где-то в четырнадцать, неловко и смущённо, будто ему само это слово кажется инородным, но — неожиданно приятным. Не то чтобы Костя против, просто это удивительно: редко когда такой… уже достаточно взрослый ребёнок начинает называть родителя, собственно, родителем, но чудеса случаются, хотя Костя не привык, что в его случае. И не то чтобы Костя собирается отговаривать Серёжу от, но прояснить некоторые моменты всё же стоит; поэтому Костя откладывает все свои насущные дела, присаживается перед Серёжей на корточки и говорит: «Ты же знаешь, что не обязан меня так называть, правда?» И тут Серёжа снова почему-то щерится, как несколько лет назад, ещё неоперённый и дикий, кидает пронзительный взгляд из-за спутанной рыжей чёлки и роняет: «Я хочу. И… и он хочет. Он очень, очень просил. Я не мог ему отказать. Не мог и не хотел. Он очень…» А потом Серёжа плачет навзрыд, уткнувшись распухшим бордовым носом Косте в грудь, Костя гладит широкой горячей ладонью по дрожащей спине, напевает что-то из Аквариума вместо колыбельной, — и это пока единственное, что имеет значение.