Завет I: Возлюби ближнего твоего, как самого себя

      Малек Синнер окинул меня долгим взглядом — от кончиков остроносых туфель до чёрного, плотно облегавшего шею, словно удавка, ворота водолазки. Спросил:       — Не жарковато для сентября, госпожа Вейлхарт?       Я замялась, стоя напротив его стола. Это было моё имя. И я привыкла к таким вопросам.        — Нет, — ответила, вежливо улыбаясь, — у меня… чувствительная кожа. Стараюсь избегать солнца.        — В Лос-Анджелесе? — иронично уточнил он, глядя в какой-то свой список — я не знала, что там именно было. Возможно, снова моё имя. И имена остальных претенденток на роль его секретарши. — Хм-м… знаете, госпожа Вейлхарт, ваши потенциальные конкурентки — я о тех прелестных дамах, с которыми вы сидели в одной очереди в приёмной — все как одна оказались сущими бездарностями. На проверку. — Малек положил ручку, поднял на меня взгляд. — Как считаете, почему? Я думал, что агентство направит ко мне кого-то более… компетентного. Учитывая специфику моей работы.       Я сделала вид, что задумалась. Медленно обвела взглядом его кабинет: дорогая мебель тёмного дерева, кожаный диван, похожий больше на атрибут БДСМ-салона, стены в бордовой краске и бесконечные стеллажи учёных книг. Ах, ещё и дипломы, рамки с фотографиями, благодарности от всяких там ассоциаций и союзов, висящие на стенах, словно трофеи. Малек Синнер — гений современной психиатрии, звезда медиа и местечковый плейбой, к которому я пыталась устроиться на работу, не скрывал своего достатка. Скажем прямо — кичился им. Словно специально любил раздражать людей.       — Не знаю, — ответила я. — Проблемы с кадрами?        Он широко усмехнулся, что-то вписывая себе там в блокнот. Зубы у него были ровными, белыми — аж завидно.        — Что ж, судя по всему, у меня нет выбора, — с долей сарказма сказал Малек. — Или… я могу продлить кастинг. Ещё денька на два. Уверен, желающие найдутся. Как вам?       Как мне? Дерьмово. Выдавив свою самую очаровательную из улыбок и сделав небольшой, едва заметный шажок к его столу, я ответила:        — Как пожелаете, господин Синнер, но я действительно, — я сделала акцент на этом слове, — действительно хотела бы работать у такого великолепного специалиста, как вы. Всегда мечтала быть причастной к психиатрии, даже училась на криминального психолога — правда, не срослось из-за обстоятельств. А вас ведь знает весь город. Это огромная честь стать вашей помощницей...        — Секретаршей, — поправил он, и я кивнула.        — Секретаршей. Само собой.        Судя по всему, лесть сработала. Малек помолчал — какое-то время изучал список потенциальных кандидаток, среди которых, я знала, и правда не было ни одной достойной. После снова прочитал моё досье, мою трудовую книжку, моё резюме — долго щурился, постукивал кончиком ручки по столу, то и дело покачивая ей между пальцами — холёными, длинными. Сразу видно, кто из нас регулярно ходит на маникюр. И наконец спросил:        — Вы умеете исполнять приказы, госпожа Вейлхарт?        Я осеклась. Открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «так точно, сэр», но тут же поправилась:       — Конечно, для этого я и пришла, господин Синнер. Всё, что вы мне прикажете, я выполню незамедлительно. В рамках нашей работы, само собой.       Малек осмысленно хмыкнул. Ещё немного покачав в пальцах ручку, указал куда-то на дальний диван в своём кабинете — тот и правда стоял в углу, почти у окна. Напротив — небольшой журнальный столик, на нём — кучка толстых папок с бумагами. Целая кипа досье.        — Давайте тогда сделаем так, Одри, — он встал из-за стола, и я сразу приметила, как быстро мы перешли к моему имени. — У меня сегодня много дел, поэтому времени на то, чтобы задавать вам бесконечные вопросы и утверждаться в вашем профессионализме — нет. — Малек прошёлся по ковру в своих лакированных чёрных ботинках, повёл меня за собой. Я остановилась около дивана, и он указал на папки. — Это — старые дела, которые я должен был рассортировать и перезаписать ещё полгода назад, но, как всегда, забыл. — Малек так комично закатил глаза, что я усмехнулась. — Есть люди, которые не стесняются дышать мне в спину из-за того, что я не предоставил им какую-то там документацию. А так как я очень, — он особенно выделил это слово, — очень не люблю нудную работу, то решил снова взять секретаршу — вместо той, что недавно ушла.        — А почему, если не секрет?       Я не знала, чем обернётся мне моё любопытство. Некоторые начальники были не против поговорить о причинах увольнения своих сотрудников, другие — бесились. Это во многом показывало их компетентность, во многом — давало намёк на суть истинных причин. Но Малек лишь махнул рукой.        — Без понятия, если честно. Кажется, решила выйти замуж и уехать в другой штат. В общем, мне нужно, чтобы вы мне помогли. Почти весь день я буду на телефоне, но если умудритесь справиться с этой рутиной до конца рабочего дня… так уж и быть, вечером мы поговорим предметнее о вашем назначении.        — То есть мне нужно… — не до конца поняв его, уточнила я, — не будучи принятой на работу, начать её выполнять прямо сейчас?       — Представьте, что это испытательный срок. И если вы действительно хотите быть принятой ко мне на работу, — Малек прищурился, повторяя мои слова, — то вам нужно показать это. Будьте хорошей девочкой, Одри. А у меня много дел. Располагайтесь.        Он отошёл в сторону — и правда, почти сразу же у него зазвонил телефон. Малек вольготно присел на край своего стола, взял трубку и принялся в панибратской, свободной манере болтать с каким-то Тайгером, который, «ублюдок, задолжал ему пару весёлых встреч». Смех у него был бархатистый, низкий, а улыбался он открыто и с удовольствием — явно не скрывал ни своих эмоций, ни чувств. Я же аккуратно опустилась на край предоставленного мне дивана. Стёганый, сверкающий чёрной кожей, с изогнутыми подлокотниками, отделанными орнаментом в тёмном дереве, он отдавал приятной прохладой по телу. Недолго думая, я взяла первую папку с досье пациентов, с которыми Малек уже прекратил работать, и положила её на колени, обтянутые длинной юбкой — пожалуй, самое откровенное из всего, что имелось в моём гардеробе. Открыла. Внутри дата — 2019 год.       Я удивлённо моргнула. Он что, серьёзно не сортировал эти данные около пяти лет?.. Всё так запущено?       — Что-то не так, Одри? — словно услышав моё недоумение, спросил Малек, прижав ладонь к трубке — сама учтивость, вашу мать.       — Нет, спасибо, — я натянуто улыбнулась, и когда он вернулся к разговору, всё-таки взялась за дело: если я хочу, чтобы меня и правда приняли на эту работу, стоит поспешить.        Когда я училась в школе, а особенно когда сдавала экзамены в университете, все преподаватели и учителя отмечали во мне одно качество — прилежность. Да, я была прилежной. А ещё старательной, вежливой, всегда внимательно слушала и никогда не перебивала взрослых… Моя старая подруга Рут как-то сказала, что это называется «синдром отличницы», но я не была согласна с ней. Это, скорее, боязнь самого страха — того ужаса, который постигает тебя, едва осознаёшь, что допустил ошибку. Что кто-то обнаружил её. И тебе придётся её исправлять.        Кожа под рукавом загудела — я зацепилась ногтями за ткань водолазки и начала чесать, чесать, чесать. Стало легче.        Ещё один плюс умения отстраняться и глубоко погружаться в рутинные процессы — время летит слишком быстро. А может, я и правда увлеклась. Послужной список Малека Синнера был внушительным — за свои каких-то тридцать пять лет жизни он принял огромное количество пациентов. Поработал в сфере клинической психиатрии, а в последние восемь лет ударился в психиатрию судебную, очень быстро став там успешным. Малек оценивал подсудимых, делая выводы по поводу их состояния, помогал в расследованиях, выступал на судах и проводил семинары. Я посмотрела несколько его выступлений на ютубе: он составлял анамнез так ловко и быстро, словно был, по меньшей мере, Господом Богом, который этот недуг несчастному и даровал. Слишком много уверенности — даже слепит. Может, в этом причина его успеха?        Разбирая досье, сортируя их по разным папкам и выбирая те, что уже были не нужны, я не заметила, как начало вечереть, а у моего журнального столика, заваленного бумагами, появился стаканчик с кофе. Как мило. Малек тоже постоянно делал что-то: подписывал документы, пожимал кому-то руки в приёмной, болтал по телефону, даже, кажется, принял у себя кого-то из гостей — я ничего не замечала. Моргнула только, когда выключился свет. Подняла взгляд — хозяин кабинета стоял у открытой настежь двери.       — Уже десять вечера, госпожа Вейлхарт, — с улыбкой сказал он. — Мне рано вставать. — Но едва я поднялась с места, готовясь уйти, задержался в проёме и добавил, словно забыв: — А, и буду ждать завтра вас у себя. Ровно в восемь часов утра.       И только тогда я поняла, что принята на работу. 

***

      Мама утверждала, что прилежность — то, что требуется по большей части от женщины. Своим примером она мне это и доказывала: всегда была послушна своему мужу, аккуратна и не спесива. Я не знаю, в кого пошла иной. Порой мне говорили, что моя прабабка была ведьмой и потому поплатилась за свои грехи. Я не верила. Вообще не верила, что хоть кто-то в мире платит за то, что натворил.        Изнемогая от жары, я почти ввалилась в нужную мне забегаловку. Внутри был самый разгар обеда: мужчины, сплошь в белых рубашках и галстуках, растянутых от духоты, с лоснящимися лбами и влажными кругами подмышками, сидели за своими столиками, поедая бургеры и бифштексы. Помещение наполнял гул. Я не сразу нашла нужное место, поэтому какое-то время мялась на пороге, пока ноги гудели от тесноты туфель.        — Слава богу, — выдохнула я, проходя внутрь и садясь напротив темноволосой девушки, которая глядела на меня так, словно я пришлась не к месту. Этому заведению, этому миру и особенно — ей. — Прости, что заставила ждать.        — Мне сказали, что ты пунктуальна, — сухо сказала та. Её глаза были похожи на косые разрезы поверх белого полотна кожи: высокомерные, по-азиатски вытянутые. — Значит, слухи врут?       — Нет, я просто… — я слегка отдышалась и вновь улыбнулась, — я просто ещё не привыкла к маршруту. Выкладывай, что у тебя там.        Девушка, которую звали Фелония, была следственным аналитиком в полиции — собирала данные, искала информацию, наводила справки и всё такое. Я должна была докладывать ей о всяких мелочах и просить уточнений, если нужно, но она, судя по всему, рада этому не была. Хотя кто виноват, что её приставили именно ко мне?       — Вот, — Фелония положила на стол папку, — это почти вся информация, которую я пока нашла. — Я потянула к бумагам руку, но она цокнула, выставив палец: — Сразу говорю — на дом не дам. Ещё чего, потеряешь или попадётся кому на глаза.        Я скованно кивнула и придвинула к себе документы. Открыла, зацепившись за край кончиками ногтей, окинула взглядом исписанные листы. Информация была вторичной: немного данных о том, с кем мой новый начальник работал в прежние времена, анкеты его бывших любовниц и даже друзей, с которыми он виделся не так часто. Уже месяц работая на него в качестве секретарши, я поняла, что знакомых у Малека Синнера огромное количество. Так, что не сосчитать.       — Как идут дела? — Фелония отвлеклась, когда официантка принесла ей молочный коктейль, и сделала глоток. — Или всё так же глухо?        — Скажем так… — начала я, то и дело листая бумаги, пытаясь запомнить как можно больше деталей, — он очень аккуратен. Думаю, оправдывает это врачебной тайной. Скрытен — я пару раз пыталась из якобы любопытства уточнить что-то про его пациентов, но он только вежливо отмахивался. И вообще любит говорить загадками.        — Не удивлена, — Фелония презрительно фыркнула, доставая из кармана джинс пачку сигарет, — тот ещё скользкий тип.        Я так до конца ещё и не поняла, почему люди, которые работали в полицейском отделе Лос-Анджелеса, так сильно не любили Малека Синнера. И тут же себе напомнила: то, что я услышала сейчас, и являлось ответом. Он часто выражался двусмысленно, любил иронизировать, обладал непомерным эго, а к полиции относился с пренебрежением — если это, конечно, не было его попыткой подшутить над их же отношением к самому себе. Малек не пытался угодить им, не пытался остаться на хорошем счету, — только работал, блестяще выполняя то, что от него требовалось, и совсем не любил становиться откровенным — если это так можно назвать.       Один из моих знакомых даже как-то выразился: «Говорить с ним — словно смотреть, как лежит в террариуме питон: ничего опасного, всё под контролем… И всё равно дрожь под кожей».        — Ты связывалась с боссом? — Фелония закурила, взяв сигарету изящными пальцами с чёрным лаком. Выпустив дым, смахнула его с волос, косо остриженных у ключиц. — Кажется, твой последний отчёт был около недели назад?       Она вновь затянулась, а я помедлила, подбирая слова.        — Да… — Мне было немного стыдно за свою некомпетентность, за вопросы без ответов. За то, что я пока не принесла им никакой полезной информации, хотя была обязана. — Мне нужно какое-то время просто побыть безобидной секретаршей. Если я начну сразу делать что-то напрямик, боюсь, мои дни работы в качестве его помощницы кончатся очень быстро.        — Да я это так, ничего, — Фелония равнодушно качнула рукой. — Всё равно это не моё дело. Я только предоставляю данные и некоторые нужные тебе документы. Ну что, посмотрела?       Расстались мы на той же ноте, на какой и встретились — словно были двумя незнакомками, неудачно севшими за один столик в кафе. После я вышла на улицу и вздохнула, прогнав из ноздрей табачный дым. Волосы под высоким хвостом, на затылке и у шеи, стали влажными от жары, сердце билось быстро-быстро… Надо же, надеялась, пока была в отстранении, что миную эту ужасную погоду, но она всё равно настигла меня, как клинок в подворотне.       Обеденный перерыв кончился. Нужно возвращаться на работу.       Дорога пролегала вдоль Тихоокеанского шоссе — живописного местечка с шумящим вдалеке прибоем, скалами и пролегающим в бесконечность голубым горизонтом. Я никогда не думала, что буду однажды вот так просто кататься в Санта-Монику, что вообще буду часто бывать в подобных местах, но жизнь подкидывает сюрпризы, а моя, в общем-то, из них одних и состоит.       Здание, в котором располагался кабинет Малека Синнера, не стояло на первой береговой линии — где в основном прогуливались туристы, кипела жизнь, горели огни и шумели рестораны. Оно находилось чуть дальше, в небольшом закрытом комплексе офисного типа: не больше четырёх этажей, построенное из тёмного кирпича и дерева, стекла и камня, это место создавало впечатление мирной роскоши, не вычурного богатства, окрашенного зеленью пальм и журчанием фонтанов. А ещё тут пахло морем. И покоем — насколько это возможно, конечно, если работаешь в пяти минутах от оживлённых улиц.       Поставив свою машину — старенькую Хонду Цивик — на парковку, где её незаслуженно ущемляли представители Теслы, Ауди и Порше, я поправила юбку и направилась к офису. У ворот предъявила карточку работника — такую мне вручили ещё три недели назад, чтобы меня без вопросов пропускали на территорию. Я пока не привыкла к цокоту туфель по брусчатке двора, к полированному мрамору холла, к роскошному застеклённому лифту, который, тем не менее, не увозил далеко — только на последний этаж. А там, в конце коридора, меня встречала дверь. И надпись, выбитая на матовой табличке из стали:       «Малек Синнер, врач-психиатр»       О, как скромно, господин гений.       Я вошла внутрь — и тут же, словно я и не покидала этого места, из глубин помещения до меня донёсся хохот Малека. Он разговаривал с кем-то по телефону, распахнув настежь свой кабинет, но, едва увидел меня, аккуратно ступившую в приёмную, привлёк внимание и махнул рукой в сторону моего стола.        Я перевела взгляд, но тут же удивилась: рядом с компьютером лежала небольшая розовая коробка с бантом. Пирожное из «La Douceur» — отвратительно дорогой кондитерской, которую Малек обожал и в которую часто заезжал во время обеда. Я там никогда не была, но нередко видела в его кабинете лиловые бантики, небрежно скинутые в мусорную корзину. Судя по всему, он был тем ещё сладкоежкой.       Я благодарно улыбнулась ему из приёмной. Чего не отнять — Малек умел быть обходительным. Или очень хотел им казаться.       Устало сев за рабочий стол, я поправила привычным жестом стоящие на нём мелочи: ручки и карандаши, вставленные в органайзер, бумажки, папки и даже плоскую, похожую на произведение минималистичного искусства, клавиатуру. Замявшись, тронула и фотографию в рамке, которая стала частью моей легенды: на ней я якобы со своей старой подругой, которая сейчас вышла замуж и переехала на Аляску. Никакой подруги нет — лишь магия нейросетей. Нужно же создавать иллюзию обычной жизни… хотя бы таким образом.       Когда Малек вышел из своего кабинета, привычно сунув руки в карманы брюк, я выпрямилась. Остановившись напротив моего стола, он кивнул на подарок.       — Ещё не открывала?       Я мотнула головой. Помедлив, решила всё-таки поблагодарить:       — Спасибо, господин Синнер. Это очень… мило.       — Я увидел его, когда зашёл сегодня в кондитерскую. Оказывается, оно у них в новинках, — присев на край стола, Малек аккуратно потянул за лиловую ленточку, что была на коробке. — Сказали, что я едва успел — осталась последняя пара. Что ж… — он хмыкнул, когда лента спала, и упаковка распалась на части, предоставляя моему взору прелестное пирожное в виде цветка орхидеи. — Я забрал сразу оба. Чтобы оно больше никому не досталось, кроме меня.       — Но в итоге решили подарить одно своей секретарше? — я смешливо выгнула бровь. — Не уверены, что сможете слопать оба за один присест?       Малек расхохотался — гортанно и низко, но очень красиво.       — Может быть, Одри, может быть… У тебя сегодня ещё есть дела? — он с равнодушным любопытством оглядел мой стол. — Я хотел предложить тебе кое-что.       — Что? — не смущаясь его, я взяла крохотную пластиковую ложечку, которая шла в комплекте с коробкой, и отломила кусочек от десерта. Запахло персиком. — Только не говорите, что хотите пригласить меня на свидание.       Я иногда позволяла себе такие шутки. Малек вообще любил перекидываться скабрезностями, но я быстро поняла, что у него такой стиль общения — или попытка сократить дистанцию с теми, с кем она ему не нужна.       — О нет, нет, — он снова посмеялся, качнув головой, и добавил так, словно это не имело никакого значения: — Я еду сегодня в Башни на беседу с Тэнни Тарлтоном. Составишь мне компанию?       Я чуть не поперхнулась своей персиковой орхидеей и подняла на него поражённый взгляд. «Башни-близнецы», которую между собой просто звали Башнями, была самой крупной тюрьмой в Лос-Анджелесе, где содержали как женщин, так и мужчин. А ещё преступников с психическими расстройствами — там Малек бывал чаще всего, но я и не надеялась попасть туда вместе с ним. А особенно так… быстро.       — А меня пустят? — глуповато спросила я, создавая иллюзию дилетантства: знала же, что пустят, если выпросить разрешение. А по вопросам связей и удачных знакомств Малек Синнер был лучше всех, кого я встречала в своей жизни.       — Конечно, — он снисходительно улыбнулся. — Просто мне нужна помощница. Для записей. Не люблю отвлекаться — сразу теряю нить общения с пациентом. А с Тэнни лучше быть начеку. — Меня до сих пор забавляло, что Малек продолжает звать «пациентами» даже самых отъявленных из злодеев, с которыми встречался в рамках своей работы. — И шустрая секретарша поможет мне не отвлекаться от насущного. Верно, Одри?       Я моргнула. И только потом проглотив пирожное, кивнула. А внутри возликовала: наконец-то, наконец-то! Это шаг вперёд.       — Конечно, господин Синнер, — поспешно сказала я, вставая с места. — Мне собраться прямо сейчас? Мы уже едем?       — Нет, — слезая с моего стола, он махнул рукой. — Не прямо сейчас, Одри. Для начала доешь пирожное.       Через полчаса я была полностью готова — отослав сообщение по номеру, который использовался для служебной переписки, я ждала начальника внизу, на стоянке. Малек, как и всегда, опаздывал — может, снова говорил с кем-то по телефону или решил перекинуться парой слов с приятной девушкой на ресепшене. Я же стояла около его алого, словно кровь, Порше-кабриолет, которым он не столько хвастался, сколько раздражал окружающих: тот блестел так сильно, что слепил глаз. А вот мою скромную Хонду, впервые увидев, Малек одарил лишь тоскливым снисходительным цоканьем. Пижон.       Наконец он вышел из здания, и я вновь, как в первый раз, принялась рассматривать его: так и не скажешь, что этот человек — звезда медиа. Конечно, врач-психиатр не самая известная профессия, но Малек успешно нивелировал это участием в интервью и популярных подкастах, не стеснялся давать комментарии тематическим каналам, публиковал статьи, а ещё написал ставшую бестселлером книгу «Тёмная сторона разума: быть злодеем или казаться», которая очень зашла читателю. Я и сама открывала её: всё сложное там было описано простым и увлекательным языком. С толикой юмора, самоиронии, сарказма. И с тонной заметок по криминальной психологии — народ это сейчас любил, учитывая популярность тру-крайм контента.       А ещё Малеку очень шла его внешность: высокий, хотя по фотографиям так и не скажешь, хорошо сложенный, всегда прилично одетый — стиль эдакого классического джентльмена с элементами бунтарства. Светлокожий, несмотря на жаркое солнце Калифорнии, с забранными назад тёмными волосами. И нахальным, будто всегда пьяным взглядом с поволокой. Малек был популярен. У женщин — в том числе. Могла ли я осуждать их? Совсем нет. Умный, не обделённый юмором и привлекательный мужчина, который знает о тебе всё, — самая приятная из наживок, о которую не жалко уколоть язык.       А ещё какое-то время он встречался с длинноногой блондинкой — богатой англичанкой с греческим носом. Кажется, четвероюродная правнучка королевы Елизаветы или вроде того…       — Готова? — Малек сверкнул чёрными очками, которые всегда надевал, когда выходил на улицу, и галантно открыл мне дверь своего Порше. — Залезай. Поедем с ветерком.       Мы тронулись, и дорога какое-то время пролегала вдоль берега моря, но потом сворачивала на уже знакомое мне шоссе, украшенное крышами роскошных вилл, бликами бассейнов и зеленью пальм. Здесь жили богатые люди — богатые до неприличия. Но постепенно всё сменилось запахом выхлопных газов от нескончаемого потока машин, пальмы стали рекламными щитами, а море — серостью городов…       — Ты давно хотела пойти со мной, верно, Одри? — перекрикивая шум машин, спросил Малек. Я напряжённо стиснула в пальцах край сумки. Это не должно было стать заметным.       — А как… вы поняли? — растерянно спросила я. — Не хотела доставлять вам неудобств своим…       — А, нет, — он махнул ладонью, поджёг сигарету, зажатую во рту, и кинул зажигалку на приборную панель. — Это не неудобно. Даже приятно. Я рад, что ты проявляешь интерес к моей деятельности, Одри.       — А что, вам обычно не с кем об этом поговорить? — с недоверчивой усмешкой спросила я. Мне казалось, что у Малека Синнера целая армия желающих услышать его мнение по любому вопросу — даже самому банальному.       — Ну-у, не то чтобы, — он пожал плечами, — но с профессионалами своего дела мне скучно. То, что они могут сказать, уже давно известно, но куда более интересно общаться с людьми обычными, не настолько погружёнными в вопрос. Это… свежий взгляд. Словно искать истину в словах ребёнка.       Я едва не закатила глаза. Иногда общаться с ним непросто — не ясно сразу, паясничает Малек, насмехается или говорит честно. И что значит — искать истину в словах ребёнка? Держит меня за недалёкую?       — Что смешного? — Малек повернул голову, и в стёклах его очков отразился пейзаж — побережье, отблеск неба и бетонные развязки, паутиной опутывающие развилки шоссе.       — Просто подумала… — я усмехнулась, качнув головой, — что вы, по сути, воспринимаете обыкновенных людей как блаженных. Лишённых разума, но наполненных бесхитростной чистотой — если так можно сказать. Верно?       Малек затянулся и размеренно выпустил дым, который тут же исчез в потоке автомобилей. На мгновение мне показалось, что я сказала лишнее, но он тут же ухмыльнулся — искренне-весело, словно этими словами я позабавила его. И ответил:       — Может быть, Одри. Может быть...       Через какое-то время мы подъехали к Башням — огромному, разделённому на два громоздких корпуса зданию, возвышающемуся над блеклой панорамой Лос-Анджелеса. В одной части было женское отделение, во второй — мужское. Район неприветливый и серый: сплошные склады, комиссионные магазины и железнодорожные пути с бродягами. Малек бесстрашно припарковал свой Порше, такой нахальный среди унылых улиц, и кивнул мне в сторону пропускного пункта. У ворот показал охране сначала свои, потом мои документы, разрешение. Сказал, что я его ассистент, что без меня он как без рук. Лучезарно улыбнулся. Охранник окинул меня тяжёлым, нечитаемым взглядом… но вот стук печати, писк открывшейся двери. И нас пустили внутрь.       Мы оказались внутри приёмной комнаты, где толпились и переговаривались люди: юристы, родственники подсудимых, представители разных служб. Я постаралась как можно незаметнее спрятать лицо — вдруг увижу кого знакомого?       — Боишься? — Малек сунул руку в карман брюк, иначе расценив мой вид. — Ты впервые встречаешься с убийцами, Одри?       Я почему-то и правда волновалась. Не знала правда, намеренно или невольно. Может, отвыкла? Или боялась совершить ошибку?       — Ну… с вашим опытом не сравнить, — уклончиво ответила я.       — О, неужели? — Малек прищурился, окидывая меня заинтересованным взглядом. — А ты не так проста, Одри Вейлхарт. Расскажешь мне как-нибудь эту историю?       Я не успела ничего ответить — в приёмной скрипнула дверь, к нам вышел суетливый человек в очках и форме. Общаясь с Малеком преувеличенно вежливо, почти подобострастно, он пригласил нас во внутренний коридор, постоянно что-то лепеча. Вскоре, минув пару поворотов и лестниц, мы оказались около одной из дверей — судя по всему, помещение для личных встреч. Человек, провожавший нас, утверждал, что он адвокат господина Тартлтона, и что тот не в духе. Возможно, нам лучше прийти в следующий раз?..       — Это неважно, — Малек деловито поправил галстук, — зовите. Уверен, мы с Тэнни найдем общий язык.       Мужчина опасливо посмотрел на меня, но всё-таки кивнул и отворил дверь: в комнате оказалось пусто, только несколько столов с выемками для наручников, пара лавок и очень неудобных на вид стульев. Где-то в конце коридора я услышала крики и хохот, кто-то визжал в приступе веселья… Стоило напомнить себе, что это — не просто тюрьма. Тут отбывают срок сумасшедшие.       Малек кивнул провожатому, вольготно устроившись на одной из железных лавок. Видя, как я мнусь на пороге, спросил:       — Присядешь? — Я заметила в его глазах дьявольский огонёк. — Или хочешь встретить моего пациента, так сказать, лицом к лицу?       Я нервно фыркнула. Перебрав плечами, сделала шаг к столу.       — Где мне остаться, господин Синнер? Что от меня вообще требуется?       — Тебе нужно делать так, чтобы мы с моим пациентом не отвлекались: я предпочитаю свободный стиль общения. Сядь неподалёку, включи диктофон, записывай ключевые слова — всё, что покажется важным, — поправляя рукав рубашки, Малек окинул меня странным взглядом… и добавил — уже очень серьёзно. — Всё-таки хорошо, что ты не носишь ничего открытого, Одри.       — Почему?       — Потому что Тэнни Тарлтон убил двенадцать женщин, — пояснил он, — изнасиловал, а потом задушил капроновыми колготками, которые с них же и снял. Так что я рад, что ты закрываешь ноги. Меньше возможностей раззадорить его… фетиш.       По коже прошёлся холодок. И хотя в своё время я имела дело и с убийцами, и с извращенцами, сейчас это стало даже волнительным — вновь окунуться в этот мир. Пусть теперь и в качестве ассистента судебного психиатра.       Я спешно отступила от порога, когда в коридоре раздались шаги и звон цепей. Дверь со страшным скрипом отворилась, и двое охранников ввели в помещение мужчину в тюремной робе: оранжевый верх, синий низ. Тэнни Тарлтон оказался полноватым, косматым и будто давно не спавшим — на его лице явно отпечаталась и усталость, и острое раздражение. Когда его приковали к сидению, он грубо дёрнулся, отпихивая полицейских, а потом мрачно уставился на Малека. Но тот по-прежнему улыбался, опираясь локтем о край стола. Я же, стараясь не дышать, аккуратно опустилась на лавку позади. Расстегнув молнию, достала из портфеля небольшой диктофон, блокнот с ручкой, анкету… Всё это мне предстояло использовать в процессе допроса. Или, как бы меня поправил Малек, «сессии с клиентом».       — Здравствуй, Тэнни, — сказал он, и тот бросил сурово-вопросительный взгляд сначала на меня, потом — на него. — Меня зовут Малек Синнер, я судебный психиатр, работающий над твоим делом. Это моя помощница, но к нашей беседе она отношения не имеет. Можешь сделать вид, что её тут нет, — сложив руки в замок, Малек подался к нему и понизил голос. — Только от меня зависит, будешь ли гнить в этой тюрьме или проведёшь остаток времени в менее... строгих условиях. Так что давай найдем общий язык. Дерьмово тебе тут, а?       — Дерьмово, — хрипло ответил тот.       — Одни психи ходят?       — Да. И бабы. Много баб. — Тэнни сморщился, оглядываясь. — Правда я их почти не вижу — они в другом корпусе.       — О, а баб ты у нас любишь, — Малек понимающе усмехнулся и подался к нему ближе. — Расскажи мне, как. И если будешь честен, то я смогу что-то придумать для нас. Хочешь сигаретку? — он достал из кармана пачку. — Куришь?       — Нет, — Тэнни мотнул косматой, как у аборигена, головой. — Брат от рака умер. Не курю.       — О, у тебя были хорошие отношения с братом, Тэнни?..       Я наблюдала, как непрерывно мигает на диктофоне огонек записи, а сама принялась вносить в блокнот ключевые моменты беседы. Ещё в автомобиле Малек сказал мне, что обычно сам всё помнит из встреч с клиентами, но лучше вносить некоторые заметки — для ясности, хотя представить такую степень запоминания, конечно, мне было сложно.       Время шло, а они продолжали говорить. Малек начинал издалека, лишь порой сводя к основной теме убийств, но так легко выныривая из них, будто ему там совсем не интересно; интересовался прошлым Тэнни, его детством, отношением с семьёй и жизнью в целом. И, на моё удивление, даже делился некоторыми подробностями своей — хотя я не знала, правда это или нет.       — О, взрослые и правда порой мудаки, — не без пренебрежения говорил он, стряхивая пепел в пепельницу, — отлупасить сына за то, что тот дрочит на сестринские колготки?.. Мерзость, — затягиваясь, Малек хмыкнул, — хотя, признаюсь, они будоражат и меня. Помню, кое-кто тоже однажды застал меня за чем-то непотребным. Ох уж эти чулки… Особенно чёрные, полупрозрачные…       — Да, да, — с воодушевлением отвечал Тэнни, — ты же понимаешь? Чёрные. Чёрт, приятель, я ненавижу капрон цвета кофе! Или бежевые — сплошная блевотина. Они не украшают женские ноги, но когда я видел на ком-то именно чёрные… Ох, у меня срывало крышу.       — Да, соглашусь, — Малек кинул на меня взгляд через плечо. — Чёрный — прекрасный цвет.       Спустя час я начала понимать, почему правоохранительные органы так относятся к Малеку — он умело вешал лапшу на уши подсудимым, заставляя тех поверить, что он им друг. Что такой же псих, как и они, просто выполняет свою работу. С кем-то Малек был груб, с другими — откровенен, пусть и в меру. Именно здесь я узнала подробности его иной, скрытой за рамками медиа и досье жизни: что курить он начал всего пару лет назад, что не любит туфли, надетые на носок, а ещё ненавидит запах георгинов — по его словам, в детстве одна неприятная женщина постоянно лезла к нему обниматься, и от неё ужасно воняло этими цветами. Малек рассказывал шутки, улыбался, искренне реагировал на всё, что бы ни сказал ему «пациент»... и даже на самое страшное.       — О, слушай, она сама хотела, чтобы я это сделал! — раскрасневшись, воодушевлённо говорил Тэнни. Наручники то и дело звякали, когда он пытался вскинуть руки. — Да, знаю, у неё в тот момент был уже забит рот, но чёрт!.. Я видел это в её глазах, приятель. — Тэнни указал себе в лицо, растопырив оба пальца. — В её глазах… Они молили: убей меня. Покончи с этой никчёмной, пустой жизнью… Лиши меня всего. Овладей мной. Оскверни меня. Всё равно чистого ничего не осталось…       — И как ты считаешь, уважил её желание? — спросил Малек, в очередной раз стряхивая пепел.       — Не знаю… — Тэнни неожиданно помрачнел. — Мне кажется, то, чего она хотела от меня… я бессилен в этом, приятель. Не знаю даже, кто именно может ей это дать…       — Кто-то, очевидно, страшный?       — Да, страшный… Не знаю, кто. Возможно, такой же изверг, как Зверь.       Я застыла карандашом на строчке. Сердце зачастило, в одежде стало куда душней. Малек уточнил:       — Зверь?       — Да, Зверь, — улыбаясь, шёпотом ответил Тэнни, — ты же знаешь, кто это? Все знают, кто такой Зверь. И все в Калифорнии дрожат от страха, вспоминая его. И она тоже дрожала бы… Да, дрожала…       Я ощутила, как стержень карандаша ползёт вниз по бумаге, но усилием взяла себя в руки. Занесла в блокнот: «Зверь?», хотя, очевидно, и я, и Малек, знали, кто это.       — А ты боишься его, Тэнни? — задумчиво спросил он, постукивая пальцем по сигарете. Тэнни помялся, отвёл взгляд в сторону. Я наблюдала за ними, едва скрывая нетерпение, благо не отбивая носком туфли ритм на полу.       — Он… не знаю, это что-то большее, приятель, — сказал тот, качая головой, и я заметила, как на его лбу блеснула испарина. — Знаешь, я ведь отъявленный мудак. Да и баб насиловал, но… чёрт возьми… — Тэнни хмыкнул, и его глаза маниакально сверкнули, — чёрт возьми… такого, что делает он… даже я не могу себе вообразить.       Мы выходили из здания Башен в полном молчании: молча прошли пропускной пункт, молча забрали свои документы у охраны, молча вышли к парковке. Слава всем богам, начало вечереть, и стало не так жарко. Я облегчённо оттянула ворот блузки, а Малек спрятал свои очки во внутренний карман пиджака и открыл мне дверь. Скованно улыбнувшись, я села внутрь.       — Ты хорошо себя вела, — сказал он, когда мы выехали на дорогу. Мимо, скрипя тележкой из супермаркета, тащилась какая-то сумасшедшая на вид старуха с кучей тряпья. — Я имею в виду, в качестве ассистента.       — Спасибо. — Я покусала губы, не зная продолжать тему или нет. Одна моя сторона вопила узнать что-то ещё о Звере, но другая остужала пыл: не слишком ли рано? Впрочем, как мне казалось, для девушки, не скрывавшей свой интерес к криминалистике, такой вопрос был логичным. — А вы не знаете, что там происходит сейчас, с этим Зверем? О котором говорил Тэнни. Я имею в виду… его поймали? Нет?       — Разве ты не узнала бы об этом из новостей? — с насмешкой спросил Малек, глянув на меня, но потом покачал головой. — Таких, как Зверь, Одри, поймать непросто. Тем более, как полагают специалисты, он не один.       — Преступная… группировка? — я удивлённо округлила глаза. — Или секта?       — Кто знает, Одри, кто знает… — Малек вновь достал из кармана пачку, сунул сигарету в рот. — Время покажет. Если нам повезёт — его поймают до того, как он натворит ещё дел. А если нет… — он помолчал, чиркая зажигалкой, — если нет, то у нашей братии будут большие проблемы, — и едва я успела насторожиться от его реплики, уточнил: — у таких, как я, само собой. Тех, кто должен в этом разбираться. Иначе какой смысл нашего существования — если мы не можем остановить самое страшное из чудовищ?       Малек подвёз меня к месту работы, сказав, что останется ещё на какое-то время в кабинете расшифровывать записи, а меня отпустил — повторив, что я хорошо поработала и вообще неплохо держалась для человека, который впервые общается с преступником такого уровня. Я смущённо поблагодарила его, а когда он ушёл, проследила, как на последнем этаже вспыхнул свет. Какое-то время задумчиво щурилась, наблюдая за его кабинетом, занавешенным полупрозрачной шторой… а после села в свою уставшую от жаркого дня Хонду, включила радио, выехала со стоянки и отправилась в путь. Где-то через тридцать минут я должна оказаться дома.       Жила я теперь в новой съемной квартире в неплохом районе Калвер-сити, куда меня распределили из-за близости к новому месту работы: до Санта-Моники всего двадцать минут, в час-пик — чуть больше. Раньше я жила в комнате куда хуже этой — и теперь тосковала, что однажды придется туда вернуться. Скучала я только по своей кошке Мисси, о которой временно заботилась соседка, но, учитывая нюансы происходящего, не рискнула брать засранку с собой. Кто знает, как всё обернется? Где я окажусь? И на сколько придётся пропасть?.. Ну и, если честно, мне было бы просто грустно, раздери Мисси этот прекрасный бежевый диван, который стоял теперь посреди моей новой гостиной. Старый-то, оставшийся в прошлой, уже давно изодран в клочья.       Я устало ввалилась в прихожую, включив свет в коридоре, сняла с ног туфли — они жали так, что хотелось сдохнуть. Разминая стопы, то и дело ойкая, ступая ими по песочного цвета ковру, я прошла к кухне — барная стойка цвета слоновой кости, объединённая столовая с видом на приятный внутренний двор с газоном, лежаками и бассейном — всё для комфортной жизни в Калифорнии. Взяв стакан с холодной водой, я остановилась у окна, глядя наружу — стало уже совсем темно, но темнота эта не вызывала беспокойства. Я вообще, на удивление… спокойно перенесла всё, что случилось. Единственное, что вызвало во мне отклик, — упоминание Зверя. Это был хоть и небольшой, но шаг к разгадке, ради которой я оказалась здесь.       Я мрачно сощурилась, глядя уже не во двор, а куда-то вдаль — на чёрный, всё скрывающий за собой горизонт. А потом поставила стакан на столик, решив сходить в душ: хорошо, что в мире существуют кондиционеры, а иначе это лето я просто бы не пережила. Войдя в небольшую, но хорошо обставленную ванную комнату, наконец взглянула на себя в зеркало: длинные тёмные волосы, затянутые в конский хвост, усталые глаза, бледные щёки и губы телесно-серого цвета — я почти не наносила макияж. Исправишь мало, а времени потратишь немерено. Распустив причёску, я взялась за одежду: наконец снять бы с себя этот удушливый, ненавистный костюм. Расстегнула рубашку, на спине мокрую от пота, нагнувшись, стащила с бёдер узкие брюки, носки, бельё…       Выпрямилась. Окинула себя сдержанным, оценивающим взглядом, не зная, что ожидала увидеть. Что-то иное? То, что сотрёт моё прошлое, а особенно — его въедливые следы? Я покачала головой, вывернула кран и ступила под душ. Вода потекла по бледной, избитой следами моих грехов кожей — почти каждый дюйм впитал их, и только место между лопаток оставалось целым. Там, откуда у ангелов должны расти крылья. Ну хоть из-за чего-то они должны расти?..       Я почти забылась, когда мне показалось, что услышала звон в квартире. Тут же выключила воду — осталась стоять, слыша, как она капает с моих локтей и груди, с подбородка и кончиков пальцев. Отворив дверцу душевой, осторожно ступила на ковёр — почти не дыша, надеясь, что мне послышалось. И всё же…       Звон. Тихий, словно кто-то перебирал посуду в кухне. Я подавилась воздухом, ударившим в живот: никто не должен знать, что я здесь.       Я быстро накинула на себя халат и огляделась, ища в ванной то, что могло бы сойти за оружие. Как назло, пистолет остался в вещах в спальне, а сейчас добраться туда — как взойти на Эверест. Единственное, что я нашла — стаканчик из-под зубных щёток, который был достаточно тяжёлым, чтобы разбить чью-то голову. Покрепче затянула пояс — так, чтобы не соскользнул, а потом решила сунуть стакан в карман — преимущество, а не очевидность намерений. Взялась за ручку, чувствуя, как на ней прохладой осел конденсат после душа, тихо потянула её вниз…       Звон тарелок. Шум открытого крана. И спина человека, в идеально выглаженной рубашке, стоящего около кухонной раковины.       Кто-то мыл мою посуду. И, кажется, я догадывалась, кто.