Завет XIX: За всё благодарите

      Я разлепила веки, чувствуя, как солнечный свет, проглядывая сквозь шторы и занавески, едко слепит глаза. Простонав, я накрыла лицо ладонью, перевернулась… а потом осознала, что нахожусь в спальне Малека. Точнее, в номере отеля Сейнт-Хэвена, что закрепили за его именем.       Я нахмурилась, приподнявшись на руках, повертела головой то в одну, то в другую сторону. Смятое одеяло сливочного цвета. Стакан с почти допитым виски на круглом столике в углу комнаты. В ванной никого не слышно, как и в коридоре, а за окнами вовсю разливался день: не меньше десяти, если не ошибаюсь. И такая одинокая, странная тишина…       Я хмуро выпрямилась, подтянула ноги, спрятанные под покрывалом, и скосилась на соседнее место. Малек ушёл. Снова. Я не помнила, как он уснул, спал ли вообще, когда отключилась я, — только игривое бормотание, когда, укутав меня в одеяло, Малек расспрашивал о моих шрамах. Чёрный ворот его рубашки укрывал моё тело, пока он, расстегнув до середины пуговицы на моей груди, скользил пальцами по коже… Интересуясь каждой отметиной. Почему я сделала это? Здесь? А тут? О чём тогда думала? И прочее, прочее, прочее…       Я закусила губу, отодвигая от запястья край рубашки — глядя на пресловутое «Покайся», выведенное поверх вен. Сейчас всё произошедшее казалось сном. Нереальным, далёким… Таким, что видится только в чудесные из ночей — и когда, просыпаясь, ты ощущаешь лишь сосущее одиночество и тоску…       И всё же эта ночь была. Пусть теперь о ней и напоминали следы, оставленные его зубами, — мне не терпелось посмотреть, во что они превратились. Страшно со стороны, наверное. И всё же… всё же…       Дверь щёлкнула, и я вздрогнула, натягивая одеяло до подбородка, когда в комнате появился Малек. Полностью одетый, в пальто. Он улыбнулся мне, но вдруг отступил… и я растерялась, потому что позади оказалась Марта. Держа в руках поднос с едой, та любопытно поводила носом, замечая и стакан с виски, и мою чёрную мужскую рубашку, и смятую постель…       — Проходи, — Малек пропустил её. Враждебно косясь на него, я нахмурилась: какого чёрта? — Поставь сюда, да. Спасибо.       Марта положила поднос на столик, откланялась, продолжая скользить любопытными глазками, и ушла. Малек закрыл за ней дверь. Вновь улыбнулся, сунув руки в карманы брюк. Спросил:       — Как ты, Одри?       Я молчала. В горле клокотала обида. Зачем это? Он что, не мог сам забрать поднос? Или хочет, чтобы все в этом городе знали, что мы потрахались? Заметив моё недовольство, Малек посмеялся.       — Прости, Одри. Но некоторые правила стоит соблюдать.       — Это какие же? — спросила я, когда он двинулся ко мне. Вальяжно, словно кот. — Думаю, эта девушка пережила, если бы не увидела меня полуголой у тебя в постели.       — Ну за что-то же она должна получать деньги, верно? — вздохнув, Малек сел рядом и, несмотря на то, что я хмурилась, заправил мне за ухо прядь волос. — Она уже ушла, так что не думай об этом. Как ты себя чувствуешь? Как поспала?       — Нормально. Где моя одежда?       — В ванной, я её убрал. Когда пойдёшь умываться, оденешься.       — Где ты был?       — Отходил по делам. Пришлось поболтать с отцом Проппом.       — И о чём же? — не выдержав, съязвила я. — Тоже отчитаться о проделанной работе? Или, может, это входит в правила нахождения в этом месте? Мне не нравятся эти люди, Малек, — я покачала головой. — Они… странные. И неприятные.       — Я абсолютно согласен с тобой, — он тряхнул запястьем, посмотрел на часы. — А вообще… Просто я привык вставать рано, поэтому позавтракал, решив не беспокоить тебя. Так что перекуси сейчас, ведь второй раз мы поедим уже перед отъездом.       — А сколько сейчас времени? — насторожилась я, услышав странный оттенок в его голосе.       — Два часа дня.       Я оторопело застыла. Обед?! Как я могла проспать до обеда?!       — Это нормально, Одри, — ласково рассмеялся Малек. — Ты вчера… немного вымоталась. Легли мы поздно.       — Но ты-то встал нормально, — недоумевала я. — Я и не помню, во сколько уснула… Ладно. Сколько нам осталось тут? Мы же хотели вернуться в Лос-Анджелес к ночи?       — Не волнуйся. Мы успеем всё.        Малек казался таким непринуждённым, словно этой ночью я не спала в его кровати, словно он не давал мне рубашки, не расспрашивал шрамах, не был таким забавным и нежным, нависая надо мной в тёплой полутьме… Но во сколько лёг он сам? И ложился ли? А если нет? И вообще уходил из комнаты… куда-то там?       Например, на ночную мессу?       Я отвела взгляд. В памяти всплыл разговор с Давидом: оказалось, он почти спал, когда я дозвонилась, но всё равно смогла рассказать о новостях и о странном послании, что подкинули в мою комнату. Давид сказал, что сообщит Сомнусу, а на вопрос о сигнале тревоги успокоил — им ничего не поступало. Хоть это хорошо. Но остальное?.. Да, за соседней дверью меня тогда ждал Малек, и я провела, вероятно, одну из самых невероятных ночей в своей жизни, но стоило ли закрывать глаза на подозрения? Я почти чертыхнулась: не нужно было обещать, что приду! Если бы я отговорилась и решила, что останусь у себя, то могла бы проверить, чем он решит заниматься. Караулила бы под дверью: а вдруг уйдёт? И куда? А если бы не ушёл… то у меня всегда оставался вариант, куда пойти. На ночную мессу. И хотя это опасно, хотя дорога запомнилась мне смутно, да и не факт, что удалось улизнуть от Марты… я бы попыталась. Странно всё это. И город странный. Несмотря на то, что Малек говорит.       Заметив отчуждение в моих глазах, он спрятал улыбку. Посмотрев на столик с подносом, сказал:       — Переоденься и умойся, поешь. Как закончишь, спускайся в вестибюль — прогуляемся.       — А ты со мной завтракать не будешь? — спросила я, и он фальшиво натянул губы.       — Я ведь говорил, что уже поел. Так что не буду смущать — пообещай только, что доешь до конца, а не выбросишь в мусорку. Хотя, учитывая произошедшее ночью, аппетит у тебя должен быть отменным.       Я покраснела, тронув саднящий укус на шее.       — Попробую.       — Не спеши. — Малек встал с кровати, оправив пальто. — Завтракай не торопясь. Я тебя жду.       Он ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь, пока я молчала, сминая ворот чёрной рубашки — в груди болело, плакало, но я держалась. Осознание возвращалось ко мне, напоминало, кто я, кто такой Малек — и что происходит. Но от этого становилось так горько…       — Ладно, — выдохнула я, быстрым жестом смахивая слезу. — Ладно. Займусь этим потом.       Не теряя времени, я проверила дверь, на всякий случай удостоверившись, что она закрыта, и повернула внутренний замок. Даже если кто попробует зайти со своим ключом, я скажу, что переодевалась.       Не умываясь, я решила обыскать комнату. Вдруг отыщу что-то интересное?.. Но под кроватью ничего не нашлось, а в шкафу — лишь несколько комплектов: рубашки, брюки, обувь… В карманах тоже пусто, в дорожной сумке — ничего. Закончив со шкафом, я перешла к другим местам. В первой тумбочке лежали Библия, упаковка жвачки и проводной телефон отеля, во второй — ручка, несколько монет и записная книжка…       Та самая. Сердце ёкнуло, когда я взяла её, вспомнив, как однажды, пробравшись в кабинет Малека, уже листала её. Опасливо поглядывая на дверь, бегло просмотрела записи… Дни, дни, дни. Ничего особенного. Клиенты, встречи, работа… Чёрт! Будь у меня сотовый, который я оставила в номере, я бы сделала снимки страниц, а потом изучила получше. Но возвращаться к себе сейчас опасно…       Я закусила губу, лихорадочно листая её, мелькая по датам… Вот, вот. Поездка в Сейнт-Хэвен. Пустые строки, говорящие, что ничего из рабочих дел Малек на эти выходные не запланировал, и лишь небольшая приписка в конце:       «Договориться насчёт БМ».       Я нахмурилась, пытаясь понять, что это значит, когда в коридоре раздался шум — где-то там, в конце. Словно звук жестянки… или ведра. Марта, что ли, решила помыть полы? Именно сейчас? Как она меня бесит!       Прорычав от негодования, я захлопнула блокнот, закинула его в тумбу. Опустила голову между колен, грубо сжимая волосы… Я ничего не узнала, пока нахожусь в Сейнт-Хэвене. Что-то о прошлом Малека? Личном? Вероятно. Но в остальном… Оставалась надежда на Джерома, но я не была уверена в этом. Казалось, он хочет помочь, но как нам встретиться? Я не знаю, где его дом, а тот бар слишком далеко — мы ехали до него почти сорок минут! Точно не дойти на своих двоих. Раздражённая, я встала с места. Ладно. Нет смысла терзаться и ловить призраков — лучше внимательнее смотреть на тех, что сейчас передо мной.       Особенно, если они уже ждут меня в вестибюле отеля.

***

      Лениво восседая на изумрудном диванчике, закинув ногу на ногу, Малек листал какой-то журнал. Спускаясь по лестнице, я присмотрелась и поняла: неужели это тот, что вчера читала Марта?       — Я готова, — заявила я, и он поднял голову.       — Отлично выглядишь, — Малек встал с места, но я не верила его доброжелательности. — Хорошо, что ты взяла пальто. На улице похолодало, а нам идти пешком.       — И куда же мы? — сухо спросила я, подвязывая пояс. — Или опять секрет?       — Секрет, — он егозливо прищурился. — Но думаю, что этот тебе понравится.       А потом приблизился ко мне. Шаг. Шаг. Мне хотелось отпрянуть, но я сдержалась: не могла игнорировать судорожную волну, мурашками пробравшуюся к затылку. Проклятый Малек Синнер…       — Я вижу, что тебя что-то смущает, — вкрадчиво сказал он, остановившись. Склонился, добавляя: — Я уверяю тебя: всё хорошо. Не думай об этом, ведь скоро мы уедем отсюда. Так зачем омрачать последние часы?       И подал мне руку. Я скосилась на неё, но смирилась — вложила в неё свою, кивнула. В конце концов, у меня и правда нет выхода. Заключив хрупкое перемирие, мы вышли на улицу, и там нас обдало шквальным ветром, бешено всколыхнув волосы. Ого, как быстро сменилась погода. Я посильнее натянула ворот пальто, укрывая шею, и Малек помог мне спуститься. Мы благополучно миновали Порше, что ждал нас у лестницы — единственный предмет в округе, который меня радовал, возвращая к мыслям о цивилизации. Да и ассоциации с ним были куда лучше. Несмотря на личность его хозяина.       — И опять на улице никого нет, — пробормотала я, пока мы ступали по узкой тропинке, уходящей далеко за главную площадь, за заброшенные на вид домики, к лесу — точнее, она стелилась вдоль него.       — Все занимаются своими делами, — Малек пожал плечами. — Кто-то работает, другие сидят дома.       — А что значит «не показывать свои грехи»? — поинтересовалась я, переступая через поваленные в кучу ветки. — Коннор так выразился, но я не поняла, к чему это. Разве это имеет значение? Особенно для христианской веры?       Малек молчал, скользя светло-серыми глазами по пустынному горизонту.       — Это странное место, Одри… — начал он. — И вера тут своя. Отдалённость от цивилизации, консерватизм и близость к природе сделали из людей почти животных — тех, кто неустанно следует правилам, унаследованным от предков. А нарушение карается изгнанием из общины, публичным порицанием или чем-то ещё.       — Так значит… — зацепившись за его слова, уточнила я, — это не просто город? А община?       Малек прищурился, словно поняв, почему я так внимательно его слушаю.       — Нет, моя милая Одри. Это самый настоящий город, пусть и небольшой, а вот мышление — общинное, почти первобытное. Тут всё подчиняется тому, что скажет главный: тот, кто ведёт их, кто определяет местный закон.       — И кто же здесь «главный»? Ты, что ли?       Малек удивлённо глянул на меня, а потом расхохотался.       — О, нет-нет, Одри! — Кажется, я действительно его повеселила. — Ни за что на свете. Я сбежал, чтобы никогда не стать причастным ко всему этому, и хотя вышло не слишком хорошо, подобную ответственность я бы на себя не взял. Никогда в жизни. Нет-нет.       Он говорил так убеждённо, что я задалась очевидным вопросом: почему тогда Малек решил стать спонсором Сейнт-Хэвена, раз не хотел связываться с городом детства? Зачем выделял деньги? Чувство вины, совесть? Или «общинное» мышление, как сказал недавно?       Мы какое-то время шли по тропинке, то и дело переступая через небольшие валуны и ветки, обходя овраги, а когда начали приближаться к высокой кованой ограде, что виднелась у самой кромки леса, я не сразу догадалась, куда именно мы идём. А потом прошептала:       — Кладбище?       Чёрт. Кладбище! Неужели то самое, о котором Малек говорил? Куда он, по его словам, ходил вчера, пока я пыталась найти себе проблем в лесу? Мы остановились перед воротами. Старыми, но красивыми на вид, обросшими сухими лианами плюща, как в старых готических романах.       — Что там?       — Люди, — лаконично ответил Малек, а потом улыбнулся, повернувшись ко мне. И всё равно я заметила в его глазах мрачность. — Пусть и мертвые. Или ты никогда не была на кладбищах, Одри?       — Была, но… — я озадаченно осмотрелась. Ворота явно открывали, пусть и редко — мало того, совсем не убирались. Место выглядело заброшенным на десятки лет, учитывая заросли и разруху. — Я имею в виду, кто тут у тебя похоронен? Кто-то близкий? Тот… священник, про которого ты говорил? Отец Джерома?       Малек до тех пор казался сдержанным, но лишь на миг, на сотую долю секунды я заметила, как в его глазах мелькнул настоящий гнев. И тут же исчезнул.       — Нет, — взявшись за ворота, он со скрипом отворил их и отряхнул руки. — Пойдём.       Мы ступили внутрь, пробираясь сквозь невысокие заросли и могилы, на которых невозможно было что-то прочесть. Местность заполонили кусты и поросли плюща, и хотя тропинки не было никакой, Малек явно знал, куда идти.       — Я гулял здесь с самого детства, — заявил он, дополняя мои мысли. Отодвинув пышный куст, пропустил перед собой, чтобы я не зацепилась за ветки. — Часто гулял тут в одиночестве. Из-за этого в городе меня считали жутким, но, думаю, ты уже слышала это от Джерома. Он любитель поболтать.       — О да, — фыркнула я, вспомнив. — Маленький молчаливый мальчик, гуляющий по кладбищам. Кто угодно лишится сна.       — И то правда, — Малек посмеялся, обнажив зубы. — Не знаю, что я тут искал… Ответы, возможно? И находил, пусть и по-своему.       Я осталась заинтригована, когда мы подошли к центру кладбища — тут оказалось намного чище, нет веток и сухих кустов. Посередине стояла красивая скульптура: длинноволосая девушка, окружённая мраморными розами. Я с интересом ступила к ней, разглядывая… Статуя выглядела чистой. Заметив, что под ней есть какая-то табличка, я присела, всматриваясь…       «Repose en paix, mon ange»       И похолодела. Чёрт… Это не статуя, которыми порой украшают старые кладбища, а само надгробие! Я встала и попятилась, растерянно глядя себе под ноги. Господи, я только что прошлась по чьей-то могиле!       Но Малеку, кажется, было всё равно. Он стоял позади, в этом своём чёрном длинном пальто, и меланхолично смотрел в мраморное лицо.       — Боже, Малек… — сглотнув, я положила ладонь на грудь, — прости, я не знала, что тут кто-то похоронен.       — Я часто гулял около этой статуи в детстве, — сказал он, словно не услышал меня. — Мне она казалась интересной, да и выглядела иначе, чем остальные — совсем новая, ещё не разбитая временем. Я не знал, что там написано, ведь не читал тогда по-французски, а когда поинтересовался у святого отца, он ушёл от ответа, попросив, чтобы я оставил могилу несчастной женщины. Но что-то всегда тянуло меня к ней… — Малек шагнул к статуе, ветки хрустнули под его ботинком. — Возможно, она казалась мне похожей на Деву Марию, что стояла в церкви. Вот только здесь никто не помешал бы мне на неё смотреть…       Он поднял руку, ладонь легла на мраморное лицо — огладила, будто смахивая невидимые слёзы, стирая пыль.       — Удивительно, но я испытывал сострадание к этой женщине, — задумчиво продолжал он, — хотя обычно мало что чувствовал к людям. Я был другим. Их переполняли эмоции, меня — нет. Я не понимал, что их смешит и печалит, успокаивает или злит. Я казался себе запертым под стеклянным куполом, где видел лица, но не слышал голосов, а потому был одинок, как любой отличающийся от всех ребёнок. И только эта женщина… — Малек поднял голову, и в голосе звучало благоговение. — Только она была безмолвна. Спокойна. Такая похожая на меня…       — Малек… — шепнула я, ощутив, как кольнуло в сердце. Но он не дал продолжить:       — Когда мне было двенадцать, — Малек опустил руку, зазвучал холоднее, — я нашёл себя в том, что научился подслушивать исповеди горожан. Кошмарно, правда? — он иронично хмыкнул, оборачиваясь ко мне. — Я ничего не мог с собой поделать: к тому возрасту меня затопило неуёмное любопытство, ведь я не мог понять людей иначе, кроме как изучая их. И возможность узнать их чувства, желания и грехи представлялась лучшим досугом.       — И что, святой отец одобрял? — с сомнением спросила я. — Это же нарушение тайны исповеди.       — Ну… в каком-то смысле, — Малек качнул головой. — Загвоздка в том, что её никто не нарушал. Просто вентиляция была расположена неудачно — кто же знал, что один любопытный мальчишка найдёт особое место, где слышалось абсолютно всё из исповедальни? Меня никто не замечал. Может, святой отец и знал о моей шалости, но ничего не говорил. Я предавался своему увлечению в полном одиночестве.       — И что же было дальше? — я шагнула к нему, и теперь ветки хрустели под моими ногами. — Что ты узнал?       — О, многое… — он задумчиво помолчал, глядя на лицо статуи. — Узнал про их лицемерие, про их искушения, про их страхи. Про то, как искренне каясь в чём-то, они возвращались с теми же исповедями, словно забывали про прошлый раз. Как люди непостоянны, но предают других и себя с завидным постоянством. Как жестоки бывают, как глупы… — Малек отошёл в сторону, опускаясь на лавочку, что находилась неподалёку от статуи. — И какие тайны они хранят. Я узнал всё.       Я уловила в его голосе что-то такое, что стало жутко. Спросила:       — Что именно?..       — Я узнал, что эта женщина, — он кивнул на надгробие, достал сигареты, — была на деле молодой девушкой, что жила со старухой, которая едва умудрялась ходить. Они были обособлены, держались отдельно от остальных. Её бабушку многие уважали, ведь та умела лечить, но девочку считали странной… Скажем так, не от мира сего. Возможно, умственная отсталость. Или аутизм. По городу гуляли слухи, некоторые даже говорили, что ей по ночам овладевал дьявол… — фыркнув, Малек качнул головой. Сжав сигарету зубами, поджёг её, затянулся. И довершил: — Пока она действительно не понесла. И никто не мог понять, от кого.       — Ого… — я удивлённо скосилась на статую. — И что дальше?       — Дальше? — он пожал плечами, выпустил дым. — Сама представь. Молодую девку кто-то обрюхатил, а кто отец? Вдруг чей-то муж? Сын? Или приезжий, что считалось грехом куда худшим, чем залететь от местного? Тут не любили чужаков. И сейчас не любят. В общем, люди начали избегать её, а когда умерла старуха, словно с цепи сорвались — жизнь девочки превратилась в ад. Возилась с ней только одна повитуха, подруга той бабки, которая взяла с неё обещание следить за внучкой, хотя бы до родов.       Малек затянулся, пока я молчала, стиснув кулаки в карманах пальто.       — Это несправедливо, — сказала я. Понимая, что не услышу больше ничего хорошего, всё же спросила: — Что случилось потом?       — Она умерла, — сказал он очень просто, стряхнув пепел, — а та повитуха призналась на исповеди, что так боялась её, что решила, будто девчонка непременно разродится Антихристом — и в итоге просто заперла её в комнате, пока та не перестала кричать. — Малек откинул голову, протяжно выпустив дым. — А когда всё кончилось, и повитуха вошла в комнату, оказалось, что ребёнок жив. Лежал в ногах матери, не обронив ни вопля. Дьявольское дитя… — он хмыкнул, покачав головой. — Повитуха потом призналась, что думала удавить выродка, но он так пристально на неё смотрел, что она испугалась. И, побоявшись наказания Сатаны, завернула его в одеяло и отнесла нужным людям. Про роженицу сказала, что она умерла. Ей было всего шестнадцать лет.       Я отшатнулась.       — Господи! — я ощутила, как на руках выступили мурашки. — Шестнадцать! Совсем ребёнок!..       — Ага, — Малек вновь затянулся, выдохнул. Усмехнулся — очень едко. — Такие вот люди тут живут, Одри. Никто так и не узнал, кто был отцом ребёнка. А может, её взяли силой? Обманули? — он пожал плечами. — Тайна эта останется вечной.       — Господи, Малек, — я присела рядом с ним. — Это ужасно, просто отвратительно… А ребёнок? Что в итоге случилось с ним?       — А вот это… — он прищурился, поднимая глаза на статую. — Очень, очень хороший вопрос.       Малек молчал так долго, что я осознала всё. Тело покрыл холод — но уже настоящий, с приподнявшимися в ужасе волосками, севшим голосом.       — Сколько… — я не сразу выговорила это, — сколько лет назад всё произошло?       — В тот день я узнал, что за двенадцать лет до этого. — Малек докурил, швырнул окурок в кусты. — И что повитуха каждый раз крестится, когда ублюдок, которого она принесла в лоно церкви, гуляет на том самом кладбище, где похоронили его мать.        Я смотрела на него, прикрыв ладонью рот, не в силах шелохнуться, и глаза наполнились крупными, словно жемчуг, слезами… Чёрт! Чёрт! Чёрт…       Это был он! Он!       Малек тоже опустил взгляд. Всякая насмешливость или злость ушли — остались только опустошение и невысказанный вопрос: правда ли это? Что эта женщина — его мать? Или совпадение, иллюзорный кошмар, который никак не закончится? Я прижалась к нему, прошептала:       — О, Малек… мне так жаль… так жаль…       Зажмурилась, уткнувшись носом в его пальто, пока что-то разрывалось во мне, расходясь по швам, распадалось на волокна и нити. О, как мне было больно! И как горько за него… Проклятый, проклятый город! Теперь и я его ненавидела. Ненавидела!       — Ну-ну, милая, — тут же смягчился Малек, утирая слёзы с моей щеки. Так, как недавно утирал статуе собственной матери. — Всё это давно прошло. Я уже пережил это, переварил. Да, было сложно… И да, я только тогда осознал, что потерял, и кто стал причиной этому.       — Проклятая повитуха! — выругалась я, чувствуя, как пылают щёки. — Мразь! Надеюсь, эта стерва сдохла!       — О да, — Малек рассмеялся, обнажая зубы, — конечно, сдохла. Много лет назад. Она и тогда на ладан дышала, это был вопрос времени.       — Вот ей… — нахмурилась я, шмыгая носом. — Вот ей и поделом. Пусть катится в самое пекло.       Малек усмехнулся, и в его глазах заискрилась такая мягкость, такая нежность… И хотя я наверняка была красной, сопливой и мокрой от слёз, всё равно позволила ему поцеловать себя. И каким сладким был этот поцелуй… Несмотря на соль на губах и веках, несмотря на ветер, мы остались вдвоём. Не отнимая губ, улыбаясь ими в мои, Малек ласкал меня… Скользил ладонями по щекам, по шее. Спускаясь к телу, пробираясь под ворот пальто, где становилось жарко. Я начала задыхаться, ещё и нос забит — ко всему прочему. Но я готова была задохнуться ради него…       — Я уже говорил, что ты очень милая, когда плачешь? — мурлыкнул он, не отрываясь, целуя и целуя, накрыв от всего мира. — Особенно из-за меня.       — Не думала, что тебя может такое возбудить, — буркнула я, грея ладони в вороте у его шеи. — Просто… я не ожидала. Не думала, что ты знаешь, кто твоя мама. Получается, вчера ты ходил сюда? К ней?       — Да, — кивнул Малек. — Всегда прихожу.       — А эта статуя… — я оглянулась, осматривая то, что вокруг надгробия: высаженные цветы, порядок и чистоту. — Всё это… тоже сделал ты?       — Не знаю. — Малек отстранился, и холод дня остудил мои разгорячённые щёки. Я поняла, что мы стали ближе. Куда сильнее… чем прошлой ночью. — Возможно, мой отец. Больше некому.       — Ты до сих пор не знаешь? — спросила я, и Малек покачал головой. Его лицо выглядело почти растерянным. — Хм… Может, ты ещё и поэтому слушал исповеди? Пытался понять, кем мог быть этот человек?       — Возможно, — он дёрнул плечом. — Но так и не узнал. Вполне вероятно, что приезжий, из тех, что порой заглядывали… и жили в том самом отеле.       — Зачем его вообще тут построили? — хмуро спросила я. — Такой большой, подходит для туристического комплекса, а не для захолустного городка. Хватило бы и чего-то скромного, на двадцать или тридцать мест. Но сотня… это чересчур. Разве не так? — я обернулась на Малека, но его взгляд ни о чём мне не говорил. Пустой, отрешённый. — А если бы тут велись записи посещений… и тогда, тридцать шесть лет назад…       — Здесь не ведут никаких записей, — сказал он, вдруг вставая с места, — никогда. Ты хотела узнать меня получше, Одри? Это всё, что я имею. Остальное… — Малек вздохнул, глядя на горизонт, что стелился поперёк леса — далёкий, загадочный. — Остальное не так важно. Всё, что во мне было, я оставил тут. И ещё в парочке близких мест.       — Например, в том богохульном баре? — я хмыкнула, поднимаясь с лавки, нежно беря его за руку. — Или в церкви?       — Почти угадала, — он повернулся, с усмешкой поцеловав меня в щеку. — Правда церковь теперь в этот список не входит.       — Почему? — удивилась я, когда мы направились к выходу с кладбища, вновь переступая через ветки и сухие кусты. — Разве ты там не вырос?       — Вырос, — ответил Малек, но я не видела его лица. — Только то, что там было для меня важным, давно умерло. И могилы, к сожалению, нет.

***

      Мы вернулись в отель, где нам подали обед. Разрезая ножом мясо, Малек сказал:       — Итак, мы выдвигаемся где-то через пятьдесят минут, — он мельком глянул на часы, поправил рукав, — ты можешь пока собрать вещи, подготовиться, принять душ. Мы не спешим, но смысла задерживаться не нахожу.       — Я тоже, — согласилась я, делая глоток чая. Помедлила, наблюдая, как плавают чаинки в чашке. — Малек… раз мы выезжаем чуть раньше, я могу тебя попросить об одной услуге?       — Какой? — он поднял бровь, и я помолчала, кусая губы. Неловко… и всё же это стоит сделать.       — Хочу заехать кое-куда по пути в Лос-Анджелес. Сделаем небольшой крюк? Потом вернёмся на шоссе.       — Тебе куда-то нужно?       — Да. Я не говорила, но… — я запнулась, отводя взгляд. — Хочу заехать к подруге. В Сакраменто.       — Сакраменто? — Малек насмешливо улыбнулся. — Мы могли заглянуть к ней по пути из Лос-Анджелеса, так было бы проще, но почему сейчас?       — Я решила не прерывать поездку, — небрежно ответила я, — но раз мы уже закончили со всеми делами и собираемся назад, то…       Он задумчиво покачал головой, но кивнул.       — Хорошо. Скажешь потом, какой адрес.       — Ура! — я улыбнулась, едва сдержав порыв схватить его за руки. Решила предупредить: — Только у неё очень эксцентричная тётя, не удивляйся.       — Постараюсь, — Малек хмыкнул, вытер салфеткой губы и бросил её на стол. Поднимаясь, добавил: — Всё. Можно собираться домой.       Сборы оказались недолгими. Я вообще быстро расправлялась с вещами: может, привычка службы в полиции, а может врождённая небрежность — без понятия. Через двадцать минут мои вещи уже были сложены, сумка застёгнута, а я осознала, что так и не использовала выданный Давидом пистолет — и слава богу! Решив, что напоследок позвоню ему, заперлась в ванной комнате.       — Пр… кр… к… ты?       Я вздохнула и ответила громче, надеясь, что меня услышат:       — Всё хорошо! Выезжаем домой! Позвоню ближе к ночи!       — Ты… пр… н?       Боже. Я закатила глаза, попыталась ещё пару раз, но в итоге отключила связь. Надеюсь, Давид понял, что всё прошло нормально, и что я возвращаюсь домой. Решив перед поездкой принять душ, я включила воду и залезла под тёплые струи, намылив голову. И уже заканчивала, как услышала, что за дверью будто щёлкнуло… Едва заметный, неразличимый стук. Какого дьявола?       Я замерла, положила ладонь на холодную от конденсата стену. От желудка к груди медленно поднималось напряжение… Может, показалось? Нет, точно! Скрип половицы!       — Чёрт, — процедила я, вылезая из душевой, но не выключая воду — не хотела спугнуть. Наспех замотавшись в полотенце, не отжав волос, прошла к двери, медленно опустила ручку…       Рывок!       — А-а! — Марта, уже склонившаяся над моей сумкой, обернулась. Её щёки налились кровью. — А-а… Госпожа Вейлхарт!       — Ты… охренела?! — выпалила я, влетая в комнату. — Как ты сюда забралась?!       — Я… я… — дрожащим голосом начала та, поглядывая на дверь. — Простите, госпожа! Я думала, вы уехали!       — Врёшь! — рявкнула я, указав на неё. — Ты знала, что я здесь, и зашла, чтобы порыться в моих вещах!       — Да что тут происходит?! — послышался ещё один голос. Дверь номера, как оказалось, незапертая, широко распахнулась — и кто, вы думаете, появился на пороге? Отец Пропп! Он выглядел так, словно бежал целый кросс: ряса сбилась набок, щёки нелепо покраснели, глазки бегали. Он выпалил: — Марта!       — Папа! — пискнула та. Пропп посмотрел на меня с откровенной жалостью.       — Госпожа Вейлхарт! Она дурная! Совсем головой попутала! Простите…       — Да вы совсем… что ли?! — возмутилась я, срывая голос. — Какого дьявола вы тут все стоите?! Вон! Пошли вон!       — Отец Пропп.       Пропп вздрогнул, когда услышал в коридоре голос Малека. Я даже представить не могла, с каким выражением он стоит, но испытывала мрачное торжество. Так их!       — Господин… Синнер… — Пропп прижался к двери, когда тот, привычно сунув руки в карманы брюк, ступил в спальню. Во всём чёрном, полностью собранный… И, боже мой, такой сексуально-злой, что внутри меня что-то дрогнуло. Он бросил взгляд на Марту — и если бы его глаза стали тетивой, то обе эти стрелы тут же убили её. Одна — прямо в лоб, между двух любопытных глазок, вторая — в шею, заставив девчонку жалко захлёбываться в своей крови.       — Что тут происходит? — сухо спросил Малек. — Я не понимаю, почему вы находитесь здесь, Марта.       — Я… — в поисках помощи та посмотрела на отца, на меня, а в итоге и вовсе в пол. — Простите… я…       — Д-дурочка просто любит рассматривать чужие вещи, — нервно посмеиваясь, Пропп протиснулся в комнату. Я, всё ещё в полотенце, с мокрыми волосами, с которых стекала вода, упрямо молчала, сложив на груди руки. — Никак её не отучу от этой привычки! Как сюда кто не приедет, так и рассматривает. Начиталась своих журналов, вот и интересно. Она ничего не хотела сделать вам, госпожа Вейлхарт, — взмолился он. — Просто посмотреть! Идиотка. Я вообще случайно взял её на эту работу!       — Знаете, мне надоели и вы, и ваш услужливый вид, и что вы смотрите на меня так, словно я с чужой планеты, — гневно сказала я. — Я слышала, как вы обсуждали меня с этим мерзким Коннором. Что, не понравилась моя одежда, да? У вас так не ходят? Зато вашей дочери, видимо, очень понравилась, раз она решила покопаться в моих вещах!       — Э-э… — протянул Пропп, опасливо глянув на Малека. Тот, всё ещё стоя в дверях, понятливо вскинул брови. — Да, да, простите! У нас тут такие порядки, но вы не при чем. Мы бы… эм-м… мы бы…       — Вон, — в итоге выдохнул Малек, но когда и Пропп, и Марта не сдвинулись с места, устало прикрыл глаза. — Вон. Или я заставлю вас извиняться прямо на коленях.       Кажется, те против не были — уверена, скажи он ещё слово, эти двое рухнули бы на пол, принявшись целовать лбом ковёр. Или это такая фигура речи?..       — Да идите уже, чёрт вас побрал! — вспылила я, и тогда тогда они засеменили из комнаты, рассыпаясь в извинениях, бормотаниях, просьбах… Хлопнула дверь. Сморщившись, Малек сжал переносицу.       — Эм… — только теперь оценив неловкость ситуации, я потопталась на месте. — Я купалась, услышала скрип половицы в комнате и…       — Я понял, — вымученно улыбнувшись, ответил он. Подойдя ко мне, дёрнул по кончику носа. — Ты молодец, Одри. Так доходчиво, как ты, я и сам не смог бы им объяснить.       — Да уж, — понимая, что стою перед ним мокрая, в одном полотенце… я смутилась. К щекам начала приливать теплота. — Да ладно тебе. Они готовы были по полу кататься, если ты прикажешь. Или в окно выпрыгнуть. Одно из двух.       — Может, стоило так и сделать? — иронично спросил он, потом уточнил: — Как ты? Не испугалась?       — Меня не испугаешь, — я скованно отстранилась, пытаясь понять, чем прикрыться. Да, мои руки и грудь он уже видел, но всё остальное… Нет, нет, нет. — Микаэль тоже любитель пробираться в квартиру, если не знает, как меня найти. Было уже пару раз — пугалась.       — Хм… — Малек плохо скрыл недовольство. Или даже не пытался. — Видимо, стоит отучить его от этой привычки.       — Или когда-нибудь он зайдёт, пока я с кем-то трахаюсь, и тогда вовсе забудет дорогу ко мне домой, — хмыкнула я, чувствуя, как жар подбирается к телу всё сильнее… Нет, я уже пылала. — Кхм. Малек… Мне нужно…       — А, точно, — он отвернулся, приподняв ладони. — Прости. Тебе нужно время? Или мне уйти?       — Эм… — я помялась, оглядываясь. — Нет, надо выключить воду, накинуть что-то на себя и замотать волосы. Секунду.       Оставляя его, я юркнула за дверь ванной. Перекрыла кран, надела на себя длинный халат, выжала в раковину волосы и, рассматривая в зеркало порозовевшее лицо, устыдилась самой себе. Одри, этот человек прошлой ночью засовывал тебе пальцы во влагалище, а ты до сих пор смущаешься?..       — Ну ещё бы, — пробормотала я, наспех вытирая голову. — Одно дело — пальцы, а другое…       Закончив, я вернулась в спальню. Малек стоял у окна, глядя на улицу. Оглянувшись, улыбнулся.       — Отлично. Скажешь, когда будешь готова, и тогда можно выезжать.       — Мне осталось высушить волосы и одеться. Это недолго. — Я подошла к нему, встала рядом. Тоже принявшись наблюдать из окна, спросила: — Ты радуешься, что уезжаешь отсюда?       — Сложно сказать, Одри… — Малек задумался. — Это место связано и с хорошим, и с самым плохим в моей жизни. Я много лет пытался понять, как справиться с этим чувством, как его обозвать. Как расставить по полкам, отделив яркие краски от тех, что мы называем мрачными? Но в итоге просто позволил себе всё вместе, — он ободряюще улыбнулся. — Нет «неправильных» цветов, Одри. Мне стало легче только тогда, когда я это осознал. В мире всё переменчиво, непостоянно, другой вопрос — готовы ли мы смириться с этим? С мыслью, что то, что вызывает в нас такую ненависть, может порождать и любовь?       Я положила голову ему на плечо, а когда Малек приобнял меня, переместилась ухом на грудь. Его сердце вновь билось спокойно. А моё? Как быстро оно может биться, осознавая и свой контраст чувств? Ведь Малек, по сути, был тем, кого мне нельзя любить… Тем, против кого стоит бороться. Но я не могла. Пока что… не могла.       Не здесь. И не сейчас. В тот миг, когда он держит меня, прижимая к своей груди.

***

      Пока мы закидывали сумки в автомобиль, никто не появился, чтобы попрощаться с нами. Ни Марты, ни Коннора, ни Проппа… Пустота. Оно и к лучшему. Что ж, прощай «Оверлук»! Прощай Сейнт-Хэвен!       — Всё прошло удивительно гладко, — сказала я, пристёгивая ремень. Порше загудел, тронулся с места, выезжая с площади. — Не то чтобы я чего-то ждала, но от того, что я слышала об этом месте из интернета, становилось не по себе.       — Ну я же сказал, что всё будет хорошо, — Малек насмешливо улыбнулся. — Я исполняю свои обещания. Кстати, как в итоге у тебя с работой? Что будет с полицейской службой?       Я пожала плечами. Не могла же ответить, что являюсь тайным агентом тайного агента, работая на полставки? Я невольно тронула серёжки, вдетые в уши: они тоже мне не понадобились в этой поездке. И к лучшему.       — Да ничего особенного. Жду новостей.       — Не хочешь вернуться ко мне? — спросил Малек, и я закатила глаза. — Ну правда, Одри. Я очень скучаю по своей замкнутой секретарше в чёрном, которая приносит кофе, терпит мои капризы и так заманчиво стучит каблуками в прихожей. А какие у неё ноги…       — Прекрати, — прыснула я, пихнув его в бедро. — Я уверена, ты уже нашёл себе кого-то с ногами подлиннее.       — О да, — театрально нахмурился он. — Её зовут Карен. Иногда мне кажется, что её туфли пробьют пол в вестибюле. И она, кстати, сказала, что бывшая фотомодель. — Заметив мой взгляд, Малек изобразил невинность. — А что? Не могу же я сам копаться во всех этих бумажках, Одри. Да и нужен кто-то, кто будет говорить клиентам «доброе утро» и «добрый вечер».       — Признайся, блондинка? — фыркнула я, отворачиваясь к окну. Испытывала ли ревность? Пока не поняла. И всё равно что-то неприятно скручивалось в желудке. — Я заметила, у тебя к ним особая тяга?       — М-м… У меня особая тяга к женщине, которая выскакивает из ванны в одном полотенце, чтобы осадить чрезмерно любопытную горничную, а потом оскорбить священника. Бедняжка Карен ей в подмётки не годится.       Я иронично глянула на него. Наглец.       — Так уж и быть, — расслабившись, я откинулась в кресле. Мы вновь проезжали чудесные хвойные леса, видели за окнами кромку высоких гор, серое небо… — А насчёт работы ещё подумаю. Во-первых, я пока ещё официально служу в полиции, а во-вторых… тебе не кажется, что роман начальника и секретарши — невообразимо безвкусное клише?

***

      Дорога до Сакраменто пролетела быстро — настолько, что я и не заметила. Мы постоянно болтали о пустяках, вспоминали мелочи и забавные случаи, и даже странно было представить, что всего пару дней назад, въезжая в Сейнт-Хэвен, между нами висело напряжение — и хотя основная его причина никуда не ушла, теперь, когда поездка закончилась, стало легче. Впрочем…       Я вспомнила про записку, которую наспех сунула в сумку, когда собиралась, и нервно потёрла ладони. Давид сказал, чтобы я взяла её с собой: вдруг сможем понять, кто написал? Сопоставить почерк? Я могла предположить, что это Коннор или отец Пропп: они явно не были довольны моим присутствием, могли напугать. Но неужели не боялись, что я расскажу Малеку? А иначе зачем? Он-то выглядел расслабленным, держа одну руку на руле, а другой подпирая голову. Тёплый ветер обдувал лица — повеяло Калифорнией, полной влаги, пыли и бесконечного жара…       А вот и Сакраменто. Я всегда нервничала, когда бывала здесь. Город очень отличался от Лос-Анджелеса — спокойный и чистый, довольно компактный. Почти нет пробок, мало бездомных — в разумных пределах, само собой, — зато много зелени и воды. Следуя навигатору, мы доехали до спальных районов, свернули на грунтовую дорогу, где вскоре увидели, как под горизонтом расстилаются поля — территория фермеров. Алый, словно кровь, Порше тут смотрелся забавно. Впрочем, как и в Сейнт-Хэвене.       — У тебя уже появилась связь? — спросил Малек, вытягивая шею, чтобы понять, не пропустили ли мы поворот. — Потому что, как я понял, она скоро снова пропадёт.       — Ой! — вскинулась я, поняв, что совсем забыла, и потянулась за сумкой. — Да, надо проверить. И ты не волнуйся: тётушка живёт в конце этой дороги, после поворота — там озеро и дубы, не пропустишь.       Я суетливо закопалась в сумке, доставая сотовый, который — слава всем богам! — наконец-то ожил. Естественно, экран заполоняли уведомления: сообщения, звонки… В основном от Микаэля, само собой.       «Ты доехала?»       «Я звонил Мишель, она сказала, что ты спишь. Надеюсь, всё в порядке?»       «Позвони, как появится связь»       «Мишель умеет свести с ума. Болтала со мной почти сорок минут, сказав, что ты пошла гулять с овечками. Я в итоге не дождался, много работы. Напиши, как вернёшься».       Я перечитала последнее, прыснула. Да, Мишель умела прикрыть зад — не зря я заранее связалась с ней, попросив отмазать от Микаэля. Открыв окно сообщений, написала ему:       «Прости, что не отвечала. Связь дерьмо, перезвоню вечером. Сам понимаешь, нужно побыть одной».       — Всё в порядке? — уточнил Малек, когда я заблокировала экран.       — Да, как и всегда… Просто есть кое-кто, кто обо мне беспокоится.       Он выразительно закатил глаза. Так-то! Будет меньше шутить про длинноногих секретарш.       Через сорок минут пыльной и жаркой дороги мы приехали к озеру. Оно тянулось перед нами, сумрачное, накрытое голубоватой дымкой. А в конце, у большого ветвистого дуба, которому я даже думать боялась, сколько лет, мы заметили симпатичную ферму: кирпичного цвета, с белыми ставнями — и большой-большой загон, уходящий за холм. На ярко-зелёном полотне светились забавные облачка. Овцы.       — Ты выглядишь воодушевлённой, — с улыбкой сказал Малек. — Это место связано с хорошими воспоминаниями?       — Ну… — я неловко помялась. — И да, и нет. В общем, сам увидишь.       Мы съехали с дороги, грохоча колёсами, и я заметила, что небо становится сизым — то ли вечереет, то ли собирается дождь. Мы не успели толком припарковаться, когда через невысокий забор, тянущийся по обе стороны от дома, перепрыгнула немолодая женщина: одетая в длинные сапоги, узкие брюки и белоснежную рубашку — ни дать ни взять, только что слезла с лошади.       — Одри! — воскликнула Мишель, когда я вышла, и, обняв, расцеловала в обе щеки. От её рук пахло шерстью, а глаза за двумя окулярами очков казались такими громадными, что выглядело комично. Она поправила их, осмотрела меня. — Отлично выглядишь. Я заметила вашу машину издалека, а то к нам обычно такие не ездят, — хмыкнула она, вновь и вновь рассматривая меня, а потом заметила Малека, что выходил из автомобиля — и округлила рот. — О-о-о…       — Эм… Мишель, это Малек, — я смутилась, понимая, что она никогда не видела со мной никого… из мужчин. Только Микаэля — и то называла его «чопорным индюком в крахмальном воротничке». — Кхм. Мы…       — Малек, — он подошёл к ней, улыбаясь, и они обменялись рукопожатием. Мишель не изменяла себе — по её лицу можно было прочесть абсолютно всё. Абсолютно. Впрочем, Малек смущённым тоже не выглядел, и только я заметила, как блестит веселье в уголках его глаз. — У вас красивая ферма. Занимаетесь овцеводством?       — А? — моргнула она, только теперь опомнившись. — А, да. Стригу овец, чешу овец. Овцы, овцы, овцы. Ну что, пойдёмте? — кивнув за собой, Мишель направилась к дому. — Вы, наверное, устали в дороге. Чаю? Лимонад?       — Эм… — тронув Малека за руку, когда тот ступил за ней, я возразила: — Вообще-то мы ненадолго. Я хотела навестить Рут.       Мишель остановилась, взявшись за ручку двери. Помолчала.       — Хорошо, — поправив очки, шагнула в дом. — Тогда ты знаешь, куда идти.       Я улыбнулась, глядя на Малека — он казался озадаченным, но ничего не сказал. Я повела его за дом, отодвинула щеколду ворот, и мы вошли на саму территорию фермы. Где-то вдали гуляли овцы, лениво пощипывая траву, и ничто не тревожило их покоя. Мирное существование лишь иногда нарушалось сезонной стрижкой, где бедных овечек лишали шерсти, ну и редкими эпизодами забоя, само собой. Но даже это стихийное бедствие в итоге проходило мимо, ничем не задев овечьих умов. Иногда я им завидовала…       — Значит, Рут, — сказал Малек, ступая за мной. — Где вы познакомились?       — В университете, — украдкой улыбаясь, ответила я. — Она сидела одна, и мне сразу бросились в глаза её рыжие волосы, но особенно помада — та была такой красной, яркой… даже чересчур. Рут потом рассказала, что специально выбрала такой цвет. Мол, решила выходить из зоны комфорта, это когда ты делаешь то, чего боишься, но о чём мечтал… Вот и ей всегда хотелось носить красный. Но в её семье это считалось грехом.       — О, ещё одна девочка из религиозной семьи? — позабавился Малек, пока мы взбирались по зеленеющему пригорку. — Не удивлён, что вы сдружились.       — Я тоже, — посмеялась я, наблюдая, как сапоги утопают в траве. — Её семья жила в Миссисипи, в какой-то болотной глуши. Что-то вроде мормонов или Свидетелей Иеговых, только хуже. Жили в подвале, готовились к концу света, детей наделали: штук пятнадцать и даже больше. Всех в итоге забрали из средней школы, хотя Рут была очень умной. Её даже хотели замуж выдать, а она сбежала — через всю страну рванула к сестре своей матери. Мишель, само собой, приняла её. Знала, что у сестрицы взгляды на веру. Рут думала, что семья обратится в полицию, начнёт искать её, попросит вернуться… — я покачала головой, — но нет. Они просто отказались от дочери. Решили, что она стала одержима дьяволом или вроде того, а когда Рут дозвонилась до матери, то та и вовсе сказала ей, что не хочет её знать, что она опозорила их, что плохо кончит… В общем, кучу ужасных вещей. Рут это ранило. Она вообще-то любила их.       — Вот как. Да, жизнь порой ужасно немилосердна, — кивнул Малек. — И чем всё закончилось?       — Мишель оформила опеку, Рут сдала экзамены экстерном, — непринуждённо продолжала я. — Умная же была, говорю. Поступила в университет… Там мы и познакомились. А теперь стоим здесь, — я вздохнула, наконец-то останавливаясь, и кивнула, глядя перед собой: — Привет, Рут.       Под раскатистым дубом, таким старым, что становилось страшно, находилась могила. Небольшая — просто симпатично поставленный камень с надписью. Несколько маргариток, венок. Значит, Мишель тоже недавно навещала её.       Малек молчал, замерев взглядом на надгробии. Я же отошла, смахнула сор с камня. Покопалась в куртке и поставила сверху флакончик с помадой. Новый.       — Всегда вспоминаю о Рут, когда вижу красную помаду на прилавке, — сказала, садясь на корточки. — Думаю, подошла бы она ей, как смотрелась…       — Кошка, — догадался Малек. Голос звучал сухо. — Мисси. Миссисипи.       — Да, — кивнула я. — Это была её любимица, приютила уже на ферме, когда жила с Мишель. Та была против, конечно. Любит существ покорнее… А после похорон сказала, что видеть больше не может это рыжее чудовище, — посмеялась я, утерев скатившуюся по щеке слезу. — Больно, наверное, очень. Вот я и забрала засранку.       — Что случилось? — Малек шагнул к могиле. — Почему её похоронили здесь?       — Рут покончила с собой, — прошептала я, продолжая утирать слёзы. Говорить стало куда сложнее. — А семья даже на похороны не приехала: сказали, что для них больше нет никакой Рут, и то, что она с собой сделала, закономерный итог её прегрешений. Мишель тогда так ругалась по телефону, я никогда не слышала от неё таких слов…       Я сглотнула, переводя дух. А Малек всё смотрел на надгробие — так, словно на живого человека. Строго-строго.       — Я не знаю, почему это произошло, — встала я, сунув руки в карманы куртки. Подул неприятный ветер. — Рут решила после выпуска, что хочет остаться на ферме, поразмыслить. Я-то поступила в полицейскую академию, виделись мы реже, но созванивались постоянно. В общем… тогда было время окота… — Я не договорила: голос дрогнул, выдав резанувшую связки боль. Прикрыв глаза, я продолжила: — В общем, ягнята рождались. Мишель сказала, что тогда случилась какая-то глупость… Одна овца в родильной горячке пнула копытом своего ягнёнка, разбила ему голову, и Рут пыталась его спасти, но… — я покачала головой, — не удалось. Мишель сразу поняла, что ягнёнок не жилец. Видела такое часто. Но Рут почему-то… так сопротивлялась, — недоумевающе прошептала я, — рыдала, умоляла ему помочь, словно это был её ребёнок, а не животное. Бегала с ним по амбару, вся в его крови… Естественно, он погиб. Мишель еле уговорила её отпустить его, налила ей бренди, уложила спать. А утром…       Я замолкла, зажмурив глаза. Ветер нещадно трепал волосы.       — А утром, как и всегда, поднялась и пошла в амбар проверять окот, — шёпотом довершила я, — а там Рут. Мёртвая. Лежит на полу амбара, вся в сене, белое платье — в крови. Пропорола горло ножницами для стрижки овец.       Молчание. Тягостное, невыносимое. Горло словно выпороли плетьми. Я помедлила, переживая это как в первый раз, хотя прошло уже больше пяти лет… Открыла глаза — и печально улыбнулась.       — Так что не только у тебя есть могилы, которые стоит навещать, Малек.       Я только тогда посмотрела на него, не зная, что ожидала увидеть: сочувствие, горечь… Может, печаль? Но нашла только гнев.       Малек смотрел на надгробие так, словно осуждал Рут. Словно она совершила нечто отвратительное.       — Ты ведь знаешь, почему она это сделала? — тихо спросил он. — Понимаешь?       — Я не… — я растерялась. — Не знаю. Возможно. А может, и не хочу знать.       — А мне, кажется, знаешь, — с мрачной насмешкой сказал Малек. Серо-голубые глаза светились презрением. — Как поэтично… Мать, что отвергла своего ребёнка, ударив его копытом в голову. И твоя Рут, от которой отказалась её любимая семья, не позволив ей заново родиться, увидеть свет жизни, освободиться из того подвала. Вместо этого они отвергли, «убили» её.       — И что? Я не понимаю, для чего ты это говоришь, — сухо сказала я. — Какая разница, почему она умерла? Могила — вот что имеет теперь значение. Она была моей подругой и…       Малек вдруг повернулся, и его лицо почему-то напугало меня. Очень напряжённое, едва сдерживаемое — и всё же что-то проглядывалось там, совсем далеко… Может, страх?       — Или, может, ты считаешь, что она поступила правильно? — прищурился он, и я напряглась. — Что это единственный выход из бесконечного цикла боли, в который она себя загнала? Это так лицемерно, Одри, тебе не кажется? Сбежать, думая, что за свой поступок она не встретит последствий, что её простят, примут обратно, какой бы она не стала. Так отчаянно храбриться, мазать губы красным… А в итоге сорваться из-за какого-то ягнёнка, что умер глупой, бесславной смертью.       — Что?.. — отпрянула я, не веря, что Малек говорит всерьёз. — Что ты вообще несёшь?.. Я же сказала: не важно, почему Рут погибла! Да, у неё были проблемы с семьёй, но…       — Просто она не лучший для тебя пример, — гневно ответил он, — как и подруга не самая лучшая. Надеюсь, ты не винишь себя в том, что не разглядела в ней это? Что не заметила, что с Рут что-то не так? Не предугадала конца? Но с ней всегда было «не так», Одри. И она это знала. И приняла себя полностью… Правда, уже в самом конце.       — Хватит! — выпалила я. В горле жгло, мозг горел от недоумения. Зачем он говорит всё это? Почему делает больно? — Прекрати. Я не собираюсь это слушать.       — А ты, случаем, никогда не думала о том, чтобы пойти за ней? — не отступал Малек, жестокий, как никогда, и я попятилась. — Не мечтала «резануть поглубже» в особо паршивые дни? Найти свою версию тех самых ножниц? Не говори, что нет, Одри. Наверняка думала, — его голос сошёл до шёпота, глаза горели яростью, — но в отличие от своей эгоистичной подружки ты всегда выбирала жизнь. Но сможешь ли обещать, что так будет до конца? И тот ягнёнок, что однажды умрёт и на твоих руках, не сломает тебя?       — Хватит! — я отшатнулась, желая сбежать от него, ступила к спуску с холма. — Прекрати! Прекрати!       — Я не хочу приходить на твою могилу, Одри, — выцедил Малек, и я остановилась. Медленно обернулась, не веря: в его глазах, словно в шторм, метались призраки. О чём они говорили мне? О чём шептались? — И я не приду.       — О, спасибо, — разъярённо прошипела я. — Это забота? Мило. Даже забавно слышать это от тебя: человека, который относится к другим, как к ресурсу. Или не так? Ты же ни во что никого не ставишь! Та же Рут — и здесь ты нашёл, в чём уязвить меня, как задеть! Хотя знал, как мне это важно, почему я поделилась с тобой. Или просто решил напомнить, кто ты такой? И что из себя представляешь?       — Что ты имеешь в виду? — подозрительно спросил он. Я запнулась, но продолжила:       — А то ты не в курсе? О своём отношении к людям? Даже о смерти Миртл рассказывал так, будто это статистическая погрешность. А Блумберг? Всё остальное? Люди, с которыми ты работаешь? Насильники и убийцы? — Я уже не знала, о ком говорю на самом деле — о преступниках или о членах секты Зверя. — Все они для тебя — любопытный эксперимент, как и я, судя по всему. Занятный случай, который, к твоему сожалению, окончился фатально! Может, поэтому ты так сейчас зацепился за Рут? Потому что я — очередной твой эксперимент?!       — Ты… не мой эксперимент, — с запинкой ответил Малек, словно только теперь понял, как это выглядит. В его лице мелькнуло что-то незнакомое, смятенное. — Я просто хочу убедиться, что однажды не настанет и твой черёд. До какой грани сможешь дойти ты, прежде чем я не смогу помочь?       — Как будто мне нужна твоя помощь! И знаешь что? — хмыкнула я, глядя на него, стоящего напротив в этом своём чёрном пальто на фоне мрачного-мрачного неба. — Пошёл к чёрту, Малек Синнер.       И развернулась, начала стремительно спускаться с холма, надеясь, что он не последует за мной — во всяком случае, не сейчас. Я не хотела его видеть, не хотела слушать… ничего не хотела. По щекам катились слёзы, но я не смахивала их, утопая кроссовками в густой траве, стремясь убежать, скрыться хоть где-то — и я знала, где.        В этом кирпичного цвета домике с белыми ставнями. Там, где когда-то удавалось скрываться Рут.

***

      Мишель всегда хорошо топила в комнатах — любила, когда пожарче, а кухня у неё была на радость коллекционерам — может, это от неё я переняла страсть к собиранию всякой чепухи? Сувениры, подарочные тарелки с росписью, симпатичные картинки, вазочки и магниты… Сидя за большим круглым столом, я остывала после ссоры с Малеком, до сих пор не понимая, что случилось. Что на него вообще нашло?       Мишель молчала, держа в руках кружку с изображением Колорадо, и смотрела на меня с выжидающим интересом. Я какое-то время терпела, но, как и всегда, была вынуждена проиграть.       — Он не мой парень, если что, — обронила я. — Ну… не совсем. Мы, так сказать… в процессе.       — М-м, — Мишель выгнула брови, делая глоток. Её очки запотели от пара.       — Ну правда, — раздражённо добавила я, ставя свою чашку на стол. — Я понятия не имею, что между нами. Вот… отвёз на уик-энд. Можно сказать, свидание.       — М-м… — с другой интонацией протянула Мишель. — Симпатичный. И машина хорошая. Богатый, наверное?       — Что-то вроде того.       — Хо-хо, — интригующе протянула она. — Знаешь, я всё ждала, когда это произойдёт, ведь ты у нас птичка поздняя… — Мишель наклонилась, упираясь локтями в стол, и прошептала: — Ты влюблена в него, верно?       Я покраснела, отведя голову. Вот как всегда: прямо и без прикрас. Сразу видно уроженку Юга. Мишель выглядела куда младше своих тридцати девяти, а стройная фигура, невысокий рост и собранный на затылке задорный хвостик придавали ей почти мальчишеский вид.       — Вижу-вижу, — выпрямившись, она победоносно улыбнулась. — А где он, кстати? Твой кавалер.       — Не знаю, — я хмуро посмотрела на время. — Может, гуляет где-то… Мы поругались.       — Почему?!       — Его почему-то взбесила смерть Рут, — растерянно сказала я, подумав, как это на него не похоже. Малек казался совсем другим… и это странное выражение в его глазах, будто он и сам не ждал, что так вспылит… Интересно, почему? Мишель опасно выгнула бровь, и я добавила: — Ну… он, видимо, перекинул это на меня. Подумал, что я тоже что-то с собой сделаю, учитывая нашу с ней дружбу, — я невесело усмехнулась, глядя на дно чашки. Сделала глоток. — Не знаю, с чего он так решил.       — М-м… — однозначно протянула Мишель. — Нервный. По нему видно.       — Он? — удивилась я. Покачала головой, смеясь. — Уж про кого-кого, а про Малека я сказать так не могу. Нервный… Ага, конечно.       — Разве не видела, как он на тебя смотрит? — иронично спросила она. — Впрочем, не удивлена. Ты всегда выбирала снисходительных до тошноты мужиков. Чего только стоит один твой Микаэль…       — Кстати, что там с ним? — не выдержав, хохотнула я. — Названивал?       — О, как он меня достал! — порывисто сказала Мишель, ставя кружку на стол. — Какой же настырный! Слов нет. Я ему так и сказала — оставь девочку в покое! Ей почти тридцать, дай пожить своей жизнью! А он завёл шарманку про безопасность, про твоё состояние, бла-бла-бла… — она изобразила «уточку» пальцами — словно пародируя, как тот это говорит. — Как ты его терпишь? Я бы уже завопила от ужаса!       — Ещё бы, — рассмеялась я, как и всегда, забавляясь её вспыльчивостью. — Мне кажется, ты поэтому и одна: не вытерпишь, если кто-то начнёт тебе указывать. А Микаэль… хороший человек, просто беспокойный. В этом плане Малек намного проще — хотя бы не перебарщивает.       — Я не против, чтобы о тебе кто-то беспокоился, милашка, — примирительно сказала Мишель, возвращая в ладонь кружку. — Ты же совсем не думаешь о себе: только работа, работа, работа… — она осуждающе качнула головой, — так нельзя. Нужна ещё и свобода, моя дорогая. А ты до сих пор хвостиком плетёшься за своим начальником, хотя давно уже могла бы его отпустить.       — Я знаю… — тихо сказала я, рассматривая, как в воде танцуют чаинки. — Знаю… Думаю, я почти готова. Осталось немного. Закончить парочку важных дел.       Дверь наконец-то хлопнула, заставив меня вздрогнуть, и на пороге, морщась и стряхивая воду с плеч, появился Малек.       — Там дождь.       — Что?! — вскочила я, подбегая к украшенному земляничными занавесками окну. И правда! Небо совсем посинело, а на траву накрапывало, причём так, словно собиралось разразиться ливнем. — О чёрт…       — О-хо-хо, — пропела Мишель, — а вы тут застряли, ребятки. Я уверяю — десять минут, и там начнётся сущий апокалипсис.       — И что вы хотите этим сказать? — нахмурился Малек. Я аккуратно поглядывала на него, замечая, что он раздражён. Из-за нас? Или ещё чего-то?       — Я называю этот циклон «Звенящая Кэти», — указав пальцем в окно, пояснила Мишель. — Когда он накатывает, флюгер на моей крыше звенит так, что не даёт уснуть. А дорогу и вовсе размоет — вы видели, сколько там пыли после недавней жары? Будет настоящая грязь!       — Думаешь, мы не сможем проехать? — жалостливо спросила я. Тело заполнял стыд — это ведь я попросила Малека заглянуть к ней! Сказала, что ненадолго, а в итоге… — Может, получится как-то? Нам очень нужно в Лос-Анджелес…       — Прямо сейчас? — Мишель посмотрела на часы. — Шесть вечера. Или вам нужно туда к ночи?       — Нет, — глядя на улицу, где продолжал шептаться дождь, пробормотал он. — К утру. У меня дела в десять.       — Тю! — фыркнула Мишель. — Так оставайтесь, а ночью всё кончится, грязь немного подсохнет, и вы двинетесь в путь. Я уверяю — сейчас там только трактор проедет, а в Лос-Анджелесе к такому зрелищу не привыкли, — ухмыльнулась она, оглядывая его дорогое кашемировое пальто. — Да и вы сами наверняка устали. Вам осталось-то два с половиной часа пути, думаете, к утру не вернётесь?       — Малек?.. — боязливо спросила я. — Что думаешь?       Малек молчал, внимательно наблюдая за улицей, и меня беспокоило, что я не вижу его лица. Потом, вздохнув, он вышел на крыльцо под навес и сообщил:       — Мне нужно позвонить.       Хлопок. Дверь закрылась.       — Какой серьёзный, — ехидствовала Мишель. — Сразу видно, мужчина с большим количеством дел.       — Не шути так, — простонала я. — Вдруг у него и правда важная встреча? А я его заставила остаться здесь…       — Как бы не так, милашка, — категорично поправила она, указав в окно. — Не ты, а «Звенящая Кэти». Она-то знает толк в романтических свиданиях — кого угодно загонит под навес. И бранящихся, и тешащихся.       Я хмыкнула, качнув головой. Мишель всегда умела найти иную сторону вещей — хотя я знала, как ей порой это сложно. Пояти сразу она сказала, что нужно разобраться с собаками и овцами, пока не влило стеной, и ушла, а я, собравшись с мыслями, направилась к двери. Но, едва приоткрыв…       — Нет. Нет, — строго повторил Малек, говоря с кем-то по телефону. Чудо, что вообще умудрился поймать связь. — Я не имею к этому никакого отношения. Нет. — Молчание. Голос в трубке, но слов я не разобрала. — Да, застрял, тут ливень. Может, утром… — Малек обернулся, заметив, что я стою, и кивнул, подзывая к себе. Я ступила под навес, с которого капал дождь, потёрла себя за плечи. — Да, знаю. Постараюсь. Хорошо, наберу утром.       Он скинул звонок, убрал сотовый и протяжно, устало выдохнул, глядя перед собой — серость неба окрасила его радужку в пасмурные цвета.       — Проблемы на работе?       — А, — словно очнувшись, качнул головой. — Нет, нет… Другого толка.       Я продолжала молчать, ожидая хоть чего-то. Объяснений, ругани, упрёка — только бы не этой натянутой тишины, что ульем гудела под кожей.       — В общем… — вдруг начал Малек, и я заметила, что он колеблется. — Это касается и тебя.       — Что? — моргнула я. — О чём ты?       — Мать Миртл покончила с собой, — мрачно сказал Малек. — Два с половиной часа назад.       Мне словно влепили пощёчину. Что?.. Я отшатнулась, на миг ощутив, как всё потемнело перед лицом — всего мгновение, но оно случилось. А в голове — пустота.       — Как? — выронила я. Малек продолжал:       — Её нашли в камере. Повесилась на… простыни, — с тяжестью добавил он. Обессилев, я прислонилась к двери, вытерла лоб. Почему меня так трясёт? И ладони ледяные. Малек тем временем продолжал: — Не понимаю, почему она это сделала. Завтра её должны были выпустить, муж заплатил очень большую сумму в качестве залога. Вернулась бы домой до суда, а в итоге… Одри? Что с тобой?       Малек только теперь заметил, как я побледнела. Он подался ко мне, но я оттолкнула его. Отвернулась, положив руку на гортань: где-то там бешено колотился пульс.       — Не трогай меня.       — Почему? — растерялся он, а потом нахмурился. — Одри, приди в себя. Если ты думаешь, что это культ, то мы ведь решили, что и Миртл, и Блумберг умерли не из-за них, верно? Офелия пыталась отвести подозрения, скидывая всё на Зверя. Она сама поспособствовала самоубийству дочери, сама заказала Блумберг. А в итоге просто испугалась позора и суда.       — А, вот оно как, — нервически усмехнулась я. — То есть у нас теперь самая большая проблема в жизни — неприятный отзыв в СМИ? Очнись, Малек! Неужели ты не видишь, что сделал Зверь?!       Малек вновь шагнул ко мне, но я отступила, подняв ладонь. Он остановился, продолжив спокойнее:       — Ладно. Хорошо. Мне сейчас звонили из полиции, наверняка и тебе набирали, просто ты не видела. Я сказал, что перезвоню с утра, когда вернусь. И тебя, думаю, вызовут. Так чего же ты хочешь от меня? Почему злишься?       Я поражённо смотрела на него, думая: потому что ты такой, какой есть. Потому что ты лжёшь мне. Потому что убийца — если не прямой, то косвенный. Потому что ты жесток. А ещё заодно с теми, кого я считаю врагом. Потому что… потому…       И вдруг всё это навалилось на меня — одним хлопком, разом. Я судорожно всхлипнула, прижимаясь к двери. Ведь все эти выходные в Сейнт-Хэвене, такие чудесные и странные, тоже были обманом… Я ничего не знала о Малеке, хотя думала, что знаю так много. Надеялась, что понимаю его, но не могла ответить на самый главный вопрос: что произошло? Почему он стал частью культа? И зачем я нужна ему?       И тут меня осенило. А может, просто я следующая? И всё, что он рассказывает, — филигранно выстроенная ложь? Перевёрнутая истина, театральная постановка, как и та, которой прикрывалась Офелия? Чем он лучше неё? И какое право имеет беспокоиться о том, чтобы я не покончила с собой, прямо как Рут?       А может, ему это не выгодно?       Может, я нужна ему для чего-то ещё?       Может, я — следующая «невинная грешница»?       Да, я допускала это, но решила, что вряд ли — ведь избранная, по словам Филлипа Мора, должна быть предана культу, как и Миртл. Но зачем ждать логики от тех, кто убивает людей? Кто жертвует ими, готовя свой ритуал? И как же я вообще тогда могла смотреть на Малека? Стоять рядом с ним, позволять касаться себя, доводить до оргазма, целовать? Почему, понимая всё это, я разрешала ему? Неужели я такая идиотка? Или просто влюбилась? Тешила жалкую надежду о том, что он «не такой, как они»?       Господи, какая же я дура…       Я резко выпрямилась, и Малек отступил, не успев ничего сделать.       — Мы сегодня переночуем здесь, — сдержанно сказала я, — а утром встанем и поедем в Лос-Анджелес. Хорошо?       — Хорошо… — осторожно начал он. Я видела, как ему хочется коснуться меня — и всё же не позволял. — Не знаю, что тебя так расстроило, но всё будет хорошо, Одри. Ты же веришь мне?       Я криво улыбнулась. Потеснив его, схватилась за ручку двери, добавила напоследок:       — Мишель наверняка скоро вернётся и предложит ужин. Так что, когда будешь готов… — я позволила себе глубокий, медленный вдох. — Приходи. Проведём вечер по-человечески. Узнаешь, каково это.       — Одри, — Малек шагнул, положил ладонь на мою — ту, что собиралась открыть дверь. — Стой. Сначала поговорим. Насчёт того, что случилось на холме…       Но я лишь оттеснила его и вошла в дом. А потом крепко захлопнула за собой дверь.