Завет XVIII: Сокрушитесь сердцем, а не одеждою

      Посмеиваясь, мы ввалились в вестибюль отеля, и Марта, оторвав глаза от своего журнала, вскочила на ноги. Она явно ждала нас — хотя на часах было почти двенадцать. А я даже не заметила, как наступила ночь.       — Доброго вечера, господин Синнер, госпожа Вейлхарт, — удивлённо сказала она, а сама так и скользила по нам: по нашей одежде и волосам, явно пытаясь понять, где мы были, что делали. Малек, придерживая меня за плечи, с улыбкой прошёл мимо.       — Доброй ночи, Марта, — фыркая, мы заспешили по вестибюлю, чтобы она ничего не успела нам сказать, но вслед всё равно раздалось:       — Может, вам нужно что-то?! Чаю, воды?!       Но мы её уже не слышали. Почти взбежав по лестнице, я отдышалась, пылая от затаившегося под кожей предвкушения.       — Как думаешь, она будет нас подслушивать? — спросила я, ступая задом наперёд, словно играясь. Малек, медленно шагая за мной, спросил в ответ:       — А ты хотела бы?       Сделал движение — и я отскочила от него, перепрыгнула несколько ступенек, фыркая. Убегая, юркнула на другую площадку, и всё равно не отвернулась — держала его под контролем, пока под одеждой трепетало сердце. А Малек наступал — неторопливо, спокойно преодолевая дистанцию — и в его глазах плескалось нечто хищное, плотоядное.       Я боялась попасться. Но и хотела этого.       Я снова перескочила через две ступеньки, ускоряясь, Малек — за мной. Его чёрное пальто взметнулось, когда он рванул за поворот, вытягивая руку. Едва касание — нет! Улизнула. Ощущая, как бешено колотится пульс, как там всё сжимается и сладко ноет, я выпрыгнула на нужный этаж. Малек поднялся следом. Медленно, горделиво выпрямился. А позади — коридор. И такой длинный…       Такой тёмный.       Я шла, держась рукой за стену, чтобы не упасть, ловя ртом воздух…       — Вы бежите, госпожа Вейлхарт?       Тени играли в его волосах, подчёркивая скулы, линию челюсти. Я не понимала, улыбался он или хмурился, когда шагал за мной, и маски менялись вслед за светом, искажая его лицо: то пугая меня, то притягивая.       — Не знаю… — прошептала я. — А стоит, господин Синнер?       Малек рассмеялся, опустив голову.       — Ну если вам нравится эта игра… то я готов догонять.       И догнал. Быстро. Одним резким, стремительным рывком, прижимая к стене, и я охнула, чувствуя, как в полутьме его руки касаются моей шеи — холодные, ещё не остывшие после ночи, — и по коже прошлись мурашки. Тихий шёпот:       — Вот вы и попались, госпожа Вейлхарт.       А я знала это. Давно поняла. Теперь, когда его рот раскрывал мой, властно вторгаясь, почти завоёвывая: горячий язык, что овладел моим, с глухим и протяжным стоном заставивший сжаться — до судороги, до изнеможения. Я стискивала воротник его пальто, отдавая себя всю: такая, какая есть. Словно припечатанная, размазанная по стене его телом… Дыхания стало мало. И так горячо…       Малек улыбался, гладя меня по щеке. Его лицо очень довольным, с долей нахальной нежности.       — Тебе нужно… вернуться к себе? — спросил Малек. Слегка оттянув нижний краешек моей губы — наверняка припухшей, влажной, — отпустил её, и глаза его потемнели. Не сразу поняв, о чём речь, я выдавила:       — Что?..       — В комнату. Забрать что-то… — он значительно вскинул брови, — или привести себя в порядок?       Ах, точно. Секс. Я сглотнула, отвернувшись, чувствуя жар его тела даже сквозь одежду: он забирался под кожу, впивался в бёдра, не давая спрятаться. Я изнемогала от этого, и всё же правда — стоит вернуться в комнату. Как минимум, умыться и переодеться. А Малек выглядел таким спокойным… Мне вдруг захотелось понять, бьётся ли у него сердце, и я положила ладонь ему на грудь.       Бьётся. Спокойный, ровный стук.       — Завидую, — слабо усмехнулась я, а заметив его непонимание, пояснила: — Твой пульс. Он такой… нормальный. Не то что мой.       Малек хмыкнул, коснувшись волосков около моего уха, провёл ниже, в ямку под челюстью, к яремной вене… Мягко прижался пальцами.       — И правда, — иронично мурлыкнул он. — Вам стоит что-то сделать с этим, госпожа Вейлхарт. Иначе, боюсь, однажды он остановится.       Я рассмеялась, опустив голову ему на плечо. Наглец… Смущает меня, так ещё и смеет шутить.       — Мне и правда нужно… отлучиться, — попыталась прийти в себя я. — В номер.       — Хорошо, — Малек кивнул, отступая на шаг, лишая тепла своего тела. Я почему-то заверила:       — Я вернусь. Обещаю.       — Я знаю, — как-то странно улыбнулся он, кладя руки в карманы брюк. — Тогда я буду ждать. Что бы вы… ни решили, госпожа Вейлхарт.       И ушёл, прикрыв за собой дверь. Я осталась в коридоре, чувствуя, как потеют ладони, как становится душно и холодно, и волна эта, не оставляя меня в покое, скользит по всему телу — вверх-вниз, вверх-вниз. Я вытерла лоб, с удивлением обнаружив, что он сухой. Казалось, с меня течёт пот.       Заставив себя сдвинуться, я вошла в номер — свет луны полотном ложился на кровать, высвечивая фигуры и углы, делая их нереальными, почти призрачными. Зайдя в ванную, смочила холодной водой шею, пытаясь понять: да что же это со мной? Почему я так волнуюсь? Посмотрела в зеркало — измождённый, лихорадочный вид. Нужно прийти в норму… прийти…       Я хлопнула себя по щеке. Так, чтобы стало больно. Ещё, ещё и ещё… Кожа покраснела, и только тогда мне стало немного легче.       С трудом раздевшись, я встала под горячие струи, ощущая себя как во сне: может, сказался алкоголь, может, ещё что-то… Я не могла выбросить из головы события этого дня. Наш приезд, поход в церковь, поездка на природу, тот бар… Вспоминала, с какой нежностью Малек смотрел на тот музыкальный аппарат, как целовал меня, как мы танцевали на глазах у всех, и как он сжимал мою ладонь, когда мы ехали обратно в отель — как смеялись, пока я убегала от него, как губы касались кожи… Вновь, вновь и вновь. Там, на его балконе, в ресторане и в машине, где мы только ни были, он всегда касался меня…       Я выдохнула, чувствуя пробежавший по коже жар, что растёкся, томительно сжав мышцы. Голова прояснилась. Я улыбнулась. Всё будет хорошо.       Решив не надевать своей прежней одежды, я достала из сумки то, что взяла на всякий случай: узкую рабочую юбку, ещё одни колготки, блузку и каблуки. Рассматривая их, усмехнулась. Малек будет в восторге.       Расчесав волосы и пощипав себя по щекам, я поняла, что выгляжу как пьяная: глаза блестят, на губах улыбка, а взгляд — рассеянный, с поволокой. Ну ничего… Ничего. Стараясь не шуметь, вышла из комнаты, переступая с каблука на носок, закрыла за собой. Посмотрела вперёд — и вновь этот коридор. Такой тёмный, длинный… Кажется, что бесконечный. Почти живой. Тени метались, словно призраки, выползали из углов, наполняя воздух шёпотом… Что они говорили мне? Чего хотели? Я не знала. И лишь бесстрашно смотрела в эту темноту, становящуюся чёрной там, совсем вдалеке, и мурашки ползали по затылку, и становилось холодно…       Кажется — далёкий, скрипящий звук. И будто музыка… музыка…       — Не стой там, Одри, — послышалось из соседнего номера, и я вздрогнула, сбрасывая наваждение. Что это было? — Я не закрывал двери. Прошу, заходи.       Вернув себе прежний настрой, я нажала на ручку двери, надеясь, что петли не скрипнут. Почему? Потому что не знала, что увижу за ней. Боялась этого. И всё же… всё же…       Но внутри не оказалось ничего страшного. Такой же номер, как и у меня, только зеркально: кровать с другой стороны, шкафы и тумбочки — так же. Малек, в белой рубашке и темных брюках, тоже переодевшись после поездки в лес, стоял сбоку от окна, где находился барный уголок: небольшой крутящийся столик со стаканами и виски.       — Знаешь, Одри, — улыбнулся он, не глядя на меня, наливая, — это становится привычкой — ловить тебя под дверью.       — Просто… мне там показалось что-то, в коридоре, — прочистив горло, ответила я, не двигаясь с места. Не знаю, чего ждала. Что посмотрит? — Наверное, голова закружилась из-за пива. Пустяки.       — Рад, что ты считаешь это пустяком, — хмыкнул Малек, а потом поднял взгляд, поднося стакан ко рту… и замер. В номере стояла полутьма, украшенная тёплым светом напольной лампы — из-за этого тени становились мягче, интимнее. И в этом свете, а точнее, в его отсутствии, мне казалось, что почти чёрные сейчас глаза Малека сверкнули. Заиграли, словно звериные, над кромкой стакана.       Он медленно опустил его, не сделав глотка. Вновь оглядел меня — с ног до головы. Так, что по каждой части, куда дотронулся его взгляд, меня словно кто-то касался пальцами.       — Нравится? — со смешком спросила я, пытаясь скрыть дрожь. То, что волнуюсь. То, что почти в ужасе. Малек усмехнулся — и оглядел меня ещё раз. Так, словно с первого не рассмотрел.       — Нравится… — лукаво протянул он, поставил стакан на столик. Стук — такой громкий в комнатной тишине. — Ты надела это для меня? Чтобы подразнить?       — Да, — я хмыкнула, наконец заперев за собой. Щелчок. — Подумала, что это забавно. Вспомним прошлое. Ведь наверняка ты не раз представлял меня… в этом. Фантазировал. Начальник и секретарша — какое клише, верно?       — Верно, — улыбнулся Малек, продолжая разглядывать меня, скользя от кончиков остроносых туфель вверх — по колготкам, коленям, бёдрам… Я стояла, не в силах шелохнуться. И тогда он шепнул, протянув руку: — Подойди сюда, Одри.       Я сама должна сделать первый шаг. И я сделала… Медленно, несмело, но всё-таки приблизилась к нему через всю комнату. Длинную, бесконечную… Сердце заходилось, ладони потели. И всё же я шла… шла…       Он поймал меня прежде, чем я успела подойти: схватил за ладонь, рванул к себе. Его взгляд с восторгом скользил по моему телу.       — Да, это мне нравится куда больше… — по-мальчишески увлечённо сказал Малек, оглядывая меня. Отпустил. — Хочешь выпить? Ты всегда отказываешься, но, может, сегодня?..       — Нет, — я мотнула головой. — Уже достаточно. Если меня так развезло от пива, то, может…       — Понял. — Малек отступил к окну. Внимательно глядя в него, спросил: — Тогда вернёмся к нашему прежнему разговору, Одри. На что ты согласна?       О, какой деловой, рабочий тон. Я хмыкнула, незаметно вытирая ладони о юбку.       — Ты про секс?       — А про что же ещё, — отодвигая пальцами занавески, улыбнулся он. И вдруг кивнул. — Посмотри, какое зрелище, Одри. Будто специально для нас.       Не понимая, о чём речь, я ступила к нему, посмотрела на улицу… и оторопела. На абсолютно тёмной площади, лишённой света, виднелись небольшие огоньки — они выплывали из мрака, как призраки: то собирались, то рассыпались, очерчивая руки, лица, плечи...       — Это… люди? — прошептала я.       — Да. Вот тот город, в котором я жил… — ответил Малек. Его выдох обжёг ухо, такой интимный, ласковый в этой жуткой тишине. — Наконец ты увидела местных жителей, Одри. Выползают из своих берлог.       — У них в руках свечи? Но… куда они идут? — едва слышно спросила я, видя, как огоньки эти, собираясь в неровную шеренгу, уплывают куда-то… куда-то в сторону…       И уже знала, что услышу в ответ.       — В церковь, — Малек заправил прядь за моё ухо, стоя так близко, что тепло опаляло спину. — На ночную мессу.       — Потому что день обнажает грехи?       Малек с интересом посмотрел на меня, и в глазах его струилось что-то незнакомое… и пустота, и пугающее бездушие. Я не хотела видеть его таким, не хотела!..       — Некоторым вещам лучше случаться только ночью, Одри, — с налётом печали сказал он. — Например, таким, как у нас с тобой.       Отошёл. Взял бокал с барного столика, сделал глоток.       — Но не будем об этом. — Голос стал холодней. — Это просто месса. Ночная. Но не то, что я хочу обсуждать сейчас, находясь в одном номере с тобой.       Я развернулась, пытаясь расправить плечи.       — Тогда задай свой вопрос ещё раз.       — Ты… — Малек почему-то запнулся. Не сразу продолжил, терпеливо прикрыв глаза. — На что ты согласна, Одри? Не хочу гадать. Последнее, что мне нужно сегодня — чтобы ты боялась меня.       — Я… и сама не знаю, — я несмело шагнула к нему, проводя по строчке пуговиц на его рубашке. Такой белой, что слепила в ночи. — Сейчас мне кажется, я готова на всё, но не хочу врать: я не знаю, чего от себя ожидать. И от тебя — в том числе.       — А чего хотелось бы? — Малек внимательно осматривал моё лицо. — Чего тебе самой хочется, Одри?       Я замолкла. И вдруг в голове вспыхнуло воспоминание, как он укусил меня в том придорожном кафе… Его прихватывающие палец зубы, жар, растёкшийся по ладони… Я потёрла место, где прежде находился его след, и Малек это заметил. Присмотрелся... А потом понял — и насмешливо улыбнулся.       — Ясно. Можешь не объяснять.       Поставил стакан, неторопливо обошёл меня со спины… Я стояла, сцепив кулаки, прикрыв глаза от волнения.       — Положи руки на столик, Одри.       Какой сухой тон. И всё равно я растерялась — не знала, что делать.       — Я не буду повторять трижды, Одри. — Едкий шёпот, от которого я почти подпрыгнула. — Положи руки на стол.       Горячая волна прошлась от самых икр до загривка. Я медленно наклонилась и положила ладони на край, растопырив пальцы так, чтобы не упасть. Я не знала, что будет дальше. Может, он примется меня шлёпать? Пороть ремнём? Я едва сдержала нервную улыбку, пока Малек рассматривал меня позади, не торопясь.       Скрип ботинка. Куда более громкий, чем прежде. Я вздрогнула, когда Малек присел на корточки, коснулся пальцами моей лодыжки… Господи, господи…       — Малек…       — Ладоней не отрывать.       С трудом дыша, я терпела эту пытку, пока его руки скользили по икрам наверх, и ощущала их так, как ощущают щекотку: хотелось отстраниться от этой остроты, высвободиться из неё, но я не могла.       — Хм, — усмехнулся Малек, поднимаясь выше и выше. По коленям, напряжённым бёдрам, между них… — У тебя очень красивые ноги, Одри. Ты знала об этом?       Какой банальный, житейский вопрос. Опустив голову, я рассмеялась.       — Да… Что-то такое слышала.       — Знаешь, когда ты впервые пришла ко мне в кабинет, я обратил внимание на две вещи: что ты, несмотря на свою одежду, надеваешь высокие каблуки. И ноги… О, твои ноги, Одри. Конечно, я заметил и их.       Он поднимался, медленно задирая юбку, освобождая бёдра. Под моими веками творилось безумие: вспышки, молнии. Я едва держалась. Была и собой, и не собой одновременно, словно в бреду.       — Малек… — выдохнула я каким-то чужим голосом. Слабым, почти молящим. Его ладони застыли.       — Скажи это ещё раз.       — Малек… — послушно повторила я. Готовая говорить столько, сколько он пожелает. Захочет… Прикажет. Не важно.       Тяжело вздохнув, Малек выпрямился — я это поняла по шороху одежды, — и потянулся ко мне, почти касаясь грудью спины.       — Ты так мило говоришь это, Одри… Я бы поставил тебя на входящие сообщения.       Я усмехнулась, но охнула, когда его руки настойчиво заскользили по мне, твёрдые и горячие, как тогда, на балконе. Я льнула к нему, изгибая спину и ягодицы, только бы стать ближе, ближе… Чтобы он касался меня. Делал то, что пожелает.       Звенели бокалы. Бутылка дрожала о поднос. И всё же я не отнимала ладоней от стола.       — А ты очень послушная девочка, Одри, — шептал Малек, пока его пальцы изучали меня там, где я давно желала... По бёдрам и между ног, заставляя в бессилии стискивать их, тяжело дышать, ёрзать под его напором… — Я рад, что ты доверяешь мне. Но теперь я хочу, чтобы ты сделала ещё кое-что. Сможешь?       — Да… — выдохнула я. И плевать, что бы он там ни захотел.       — Хорошо. — Малек вытянул меня за плечо, заставив встать прямо. — Опусти руки. А теперь мне нужно… — он убрал волосы с моего плеча, прижался щекой к уху, — чтобы ты сняла с себя кое-что. То, что понравится.       Я замерла, распахивая глаза. Вот она, просьба, от которой никуда не деться.       — Я могу сделать это и так, Одри, — добавил Малек, целуя меня в шею. — Но мы же здесь для другого, верно?..       — Верно, — не чувствуя губ, оторопело кивнула я. — Верно…       Мне хотелось, чтобы когда-то это сделал он, но понимала, что в первый раз должна сама. Я подняла руки к груди. Одна пуговица, вторая… Малек стоял позади, и я чувствовала его присутствие, как чувствуют лопатками стену — зная, что могут откинуться на неё в любой миг, и она выдержит. Устоит. Потому что создана из камня.       Тише, тише, уговаривала себя я. Это не страшно. И всё же видела, как дрожат ладони, но напомнила себе: ты уже делала это. Там, на его балконе, и он видел твои шрамы. Видел… и ничего плохого не сказал.       — Не мучь себя. — Ласковый шёпот, рука на плече. Я только теперь поняла, что меня трясёт. — Если не можешь, то достаточно.       Я кивнула, сглотнув, и Малек развернул меня. Я распахнула достаточно, чтобы видеть многое, но всё-таки не до конца. Не смогла… Трусиха.       — Ты прекрасна, Одри. — Я ощутила касание его пальцев на подбородке, потом — тёплую кожу, потом — нежные, мягкие поцелуи. У самого уголка губ. — Никого красивее я не видел в жизни.       — Даже ту четвероюродную внучку королевы Елизаветы? — не сдержавшись, хмыкнула я. Малек посмеялся.       — И её — в том числе.       Только теперь я посмотрела на него. Он стоял так близко, и тёплый свет так красиво обнимал его, подсвечивая волосы, очертания головы, лицо… Малек улыбался, и его взгляд стал совсем иным — скрывающим в себе глубину и тайну, такую далёкую, что я проваливалась в неё, падала… Словно отпустить руки, стоя на парапете — и лететь, лететь, лететь…       — Разве ты не видишь, как ты прекрасна? — с благоговением спросил он, проводя пальцами по моей груди. Там, где в полутьме светились распахнутые белизной рубашки шрамы. — Все эти слова, Одри… Они не просто твои. Они то, кем ты себя видела прежде. Представляла. Чувствовала. То, какой ты была и, возможно, осталась, но каждый из них — твоя история. Разве можно считать уродством то, что поёт о тебе?       — Но иногда некоторые следы хочется стереть, — с сожалением сказала я, отвернувшись.       — В тебе мне не хочется стирать ничего, — он нежно вернул обратно моё лицо. — А только вбирать, вбирать, вбирать…       Я ощутила теплоту его дыхания. На шее. Ключицах. Потом — язык. Такой горячий, влажный… Я вздрогнула, чувствуя, как он скользит по моей коже, очерчивая, лаская её. Вбирая…       Это был такой волнующий, полный интимности миг, что я познавала вместе с ним: и стыд, и жажду. Потребность, чтобы Малек принял меня такой. Со всеми моими шрамами. Со всем моим прошлым. Болью…       А я? Готова ли я принять его?       Язык очерчивал шею, когда я откинула её, выдыхая, — потом дошёл до мочки уха, и я вцепилась в него, стиснула. Так отчаянно, словно боялась, что всё это — сон… Малек поднял голову, нежно стёр влагу с уголка моих глаз. Как же ты можешь быть таким?.. Тем, кого я знаю и, казалось, не знаю одновременно?        Отступив, я взялась за оставшиеся пуговицы рубашки и, глядя ему прямо в глаза, расстегнула. Игнорируя, обгоняя саму себя, я вытащила ткань из плотного пояса юбки… Шорох. Рубашка упала под ноги. Сзади, у каблуков. Обнажённые руки вспыхнули — покрылись мурашками, и каждый из шрамов заиграл на них, переливаясь, словно гирлянда…       «Тварь». «Шлюха». «Пустышка». «Лгунья».       И я знала, что Малек смотрел. Его взгляд стал изучающим, внимательным, а я оказалась уязвима как никогда. Как никогда ранее…       Он медленно обошёл меня, и я невольно сжалась, когда ощутила взгляд в районе пятого позвонка.       — Почему здесь?       Идеально чистая кожу между лопаток. Там, откуда должны расти крылья.       — Банально, — усмехнулась я, перекидывая волосы к плечу, скрывая нервозность, — никогда не могла достать дотуда. Неудобно. А просто так не…       Ох… И замерла, почувствовав его губы. Там, в самом незапятнанном месте. Они пробрались выше, вдоль позвонков…       — Я хочу, чтобы ты сняла ещё что-то, — хриплый, сдержанный голос, от которого у меня всё сжималось. — Сможешь?       — Да… — я в изнеможении откинулась на него. — Только сделай это сам.       Тёплый смешок.       — Всё, что пожелаю?       — Я знаю, чего ты желаешь, Малек, — фыркнув, сказала я. — Вы, мужчины, всегда банальны.       — Хорошо. — Я знала, что он улыбнулся, ведь чувствовала его губы на затылке. А потом — тихий щелчок…       Что ж. Бюстгальтер вон.       — Упс, — иронично обронил Малек. — Ты была права. Я банален.       И хотя с грудью у меня проблем не имелось, не считая пресловутых шрамов, всё равно это ощущалось… как-то иначе. Бретельки не упали с плеч, чашки ещё сидели, когда Малек просунул под них пальцы и вот так, без церемоний, приподнял грудь. Прижался ладонями, мягко взвесил.       — Потрясающе, — вполне удовлетворённо заключил он, а потом отпустил меня и кивнул на кровать. — Садись.       Я была такой податливой, что, предложи Малек мне выйти на улицу, вот так, без бюстгальтера, — согласилась бы. Я уселась на край постели, бюстгальтер повис на локтях — я даже не потрудилась его убрать. Голову окутывала расслабляющая, блаженная нега, клонившая меня в сон.       — Умница, — Малек уселся на корточки, пристально посмотрел в лицо. — А ты очень восприимчива к сабспейсу.       — К чему? — нахмурилась я, и он усмехнулся, опустив голову.       — Термин в БДСМ-практике. Изменённое состояние, наступающее во время или после сессии.       — То есть теперь мы говорим про БДСМ?.. — иронично пролепетала я, чувствуя, как заплетается язык, и Малек хмыкнул.       — Видимо, говорит. Забавно то, что я почти ничего не сделал, — он погладил меня по щеке, — просто приказал держать руки на столе, но это быстро ввело тебя в нужное состояние. Полагаю, ты очень нервничала в последнее время? Испытывала много ответственности, стресса… поэтому сразу отпустила себя, как только я забрал поводок.       Я фыркнула. Звучало смешно. Особенно про поводок, но и про то, что я была в стрессе — мягко сказано! В голову забралась темнота, какое-то неприятное напоминание, но я тут же прогнала его. Не сейчас. Улыбнулась.       — Хорошо, пусть будет так.       — Отлично, — он посмотрел на мои колени, что находились у его груди. Приподняв одно, положил туфлей на своё бедро, с интересом проводя руками, поглаживая икры… Соски напряглись на обнажённой груди. Стало и горячо, и холодно. — Ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль, Одри?       Как просто. Палец, на котором, казалось, остался след его зубов, вспыхнул, распространяясь жаром по костям, крови, мышцам… прямо к сердцу.       Да, я хотела этого. Хотела, чтобы Малек сделал со мной… что угодно. Каждое касание я приняла бы за поцелуй — и боль, и нежность. Ведь всё, что он подарит, я оставлю себе. Отметину, ссадину, синяк… Шрамы напоминали о прошлом — то, что я пыталась выкинуть из жизни. А вот то, что оставит мне Малек, будет напоминать только о нём. И я хотела бы стереть с тела всё остальное, сохранив исключительно его следы.       — Да, хочу, — призналась я, будто если не скажу этого, сгорю заживо. — Хочу, хочу, очень хочу. Пожалуйста, Малек. Пожалуйста… пожалуйста…       Тогда что-то вспыхнуло в его глазах. Разрешение. Жажда. Он медленно выпрямился, возвышаясь надо мной, принялся расстёгивать запонки на запястье. Одну, вторую… не торопясь. А я сидела, почти не дыша, зная, как расширились зрачки, слыша, как гудит в ушах кровь. Прикипала к голове, делала её тяжёлой.       — Вставай на колени, — беспрекословно, но мягко сказал Малек. И повторил: — На колени, Одри.       Третий раз не пришлось. Я сдвинулась, послушно соскользнула на пол…       — Умница, — он провёл пальцами по моей щеке, улыбнулся. — Ты знаешь, что нужно делать.       Я знала. Знала… Всё ещё не отрывая взгляда, заработала пальцами у его ширинки, расстёгивая ремень, вынимая из петли… Резко, нетерпеливо. Обнажила простое чёрное бельё. Замерев от ожидания, положила ладонь на член.        О боже, я трогаю его. Действительно трогаю. Он прямо тут, под рукой. Горячий, твёрдый… И мой. Сегодня — только мой.       Я запустила руку в бельё, вытащила его. И ох, чёрт меня подери, матерь божья…       — Ну как, устраивает? — Малек иронично выгнул бровь. Наглец.       — Да… — хохотнула я, сглотнув скопившуюся под языком слюну. — Впрочем, чего-то подобного я и ожидала от человека с самомнением, как у тебя.       — Славно, — хмыкнул он, касаясь пальцами моей нижней губы. И спрятал улыбку. — Тогда открой пошире ротик, Одри. Посмотрим, как много он может принять.       Я послушалась, и Малек тут же толкнулся в меня: горячая, плавящаяся на языке плоть коснулась рта. Я прикрыла глаза — настолько пьянящим оказалось это чувство. Осознание, что мужчина, от которого ноет между ног, толкает к твоему горлу разгорячённый член… Я судорожно вдохнула, хватаясь за его брюки, подняла веки, соприкасаясь с Малеком взглядами: видя, как он, распахнув глаза в мрачном торжестве, медленно двигается навстречу… Глубже. Дальше. И слёзы в уголках век.       — Умница, — одержимо шептал он, и что-то сжималось во мне, плавилось. — Умница, Одри… Продолжай. Продолжай.       И я продолжала. Высовывала язык, проталкиваясь, издавая низкие, гортанные стоны, полные наслаждения… Я хотела увидеть, как закатятся его глаза, как хватка станет крепче, как дёрнется под кожей кадык… Хотела, чтобы он кончил в меня. Стискивал, не жалея. И трахал, трахал, трахал в рот...       — Ч-ёрт, Одри, — усмехнулся Малек, крепче наматывая волосы, задавая энергичный темп. — А мы с тобой очень хорошо повеселимся однажды... Очень хорошо.       Я не хотела спрашивать, что он имеет в виду, просто делала своё дело. Уже забыв, что стою перед ним вот так, в одной юбке и без лифчика, почти обнажённая — плевать. Погружала его в себя и вытягивала, помогала рукой и языком, замечая, как играют мышцы на его предплечье, как выделяются под кожей желваки, стискиваются губы. Малек усмехался, но тут же прятал улыбку, и глаза его становились жестокими, — такими, что вспыхивал страх, — но и жар в груди.       — Достаточно, — вдруг сказал он, грубо вытаскивая за волосы, поднимая силком на ноги. И приказал: — На кровать.       Исполнять не пришлось. Малек просто швырнул меня туда, и я рухнула, подпрыгнув на матрасе, обернулась. У него был такой дикий, бешеный взгляд… Я попятилась, царапая каблуками простынь, но он подался ко мне, схватил за лодыжку, дёрнув, безжалостно протащив по покрывалу. Сразу же забрался, седлая бёдра, схватив за горло, вдавливая… Не душа, обездвиживая. Выдвигая право на обладание. На право хватать вот так.       — Ваше стоп-слово, мадемуазель? — едко прошептал он, пока я беспомощно ворочалась под ним.       — Красный? — выдавила, сдавленно смеясь. — Не знаю. Синий? Какие ещё есть цвета?       — Чёрный, — хмыкнул Малек, плотоядно осматривая меня. — Чёрный… Ох, только дьявол знает, Одри, как он тебе идёт.       — Значит, ты дьявол? — пошутила я, а потом охнула, когда его рука скользнула под юбку. Всё, что имелось там, наполнилось гудящим, сладостным ожиданием.       — Возможно, — садистски улыбнулся Малек. Вытащил руку, правил член обратно в одежду, застегнул ремень. Зачем? Неважно. — А сейчас приподними бёдра, Одри. Раз мы ограничились только двумя снятыми элементами одежды… будем работать с тем, что есть.       Я послушно подтянула таз, и он сунул обе руки под плотный край юбки, зацепив пальцами и колготки, и бельё, — и резким, почти болезненным движением дёрнул вниз. Не так, чтобы полностью оголить, но достаточно, чтобы дотянуться до всего, что потребуется. Я даже рассмеялась: вот это уважение границ. Всё, что открылось, вновь спряталось за чернотой юбки. Обманчивая, конечно, защита…       — Тебе смешно? — спросил Малек, игриво нависая надо мной.       — Да, — фыркнула я. Грудь сотрясалась от смеха. — Поражаюсь, что ты держишь слово… даже когда снимаешь с меня трусы.       — О, моя драгоценная, я снял бы их с тебя любым другим грязным способом, — с глумливым воркованием ответил он. — Но я ценю договорённости. И не стремлюсь их нарушать, даже когда дело касается твоего белья.       Я всё ещё улыбалась, когда Малек наклонился, целуя меня в шею. Я растекалась по покрывалу, плавясь в этой трепетности, смешанной с голодом. Ниже, ниже… И тогда ощутила, как он, приоткрыв рот, коснулся зубами кожи, а потом начал смыкать: сначала медленно, но после — безостановочно, очень сильно…       Я распахнула глаза. Вот оно. Боль! Кожа, стиснутая меж его клыков, завопила, и я тоже вскрикнула, в судороге откинув голову. Вытянулась, впиваясь пальцами в его плечи. Эта сладостная, волшебная боль растеклась по мне, впиваясь в виски, загудела в черепе… Исчезло всё, кроме пульса, что я стучал в затылке.        Малек, отстранившись, неспешно зализал укус.       — Молодец. Хорошая девочка.       Всё ещё отходя от этой боли, наполненная ею, как улей — пчёлами, я отрешённо наблюдала, как он скользит носом вдоль моих ключиц и солнечного сплетения, касается языком груди… Проводит по ней губами, мягко прикусывает.       — Малек…       — Терпение, Одри, — шепнул он, неспешно лизнув сосок. — Терпение.       Я шумно втянула воздух, выгибаясь, приподнимая спину. Малек знал, что мне нужно, но специально не давал этого. И тут — осторожное касание в самом мягком месте: под грудью, ближе к рёбрам. И дальше — медленное, безостановочное смыкание челюстей… Я замерла в предвкушении. Это не ощущалось как ожог или укол — скорее тиски, которые, даже при всём желании, не смогла бы разомкнуть, избежать, спрятаться.       И снова — сладостная, такая желанная боль…       — Ах-х… — то ли простонала, то ли прорыдала я, закрывая лицо ладонью. Мне хотелось плакать. И так хорошо...       — Ты издаёшь такие прелестные звуки, Одри, — мурлыкнул Малек, нежно зализав красноту, двигаясь дальше, пока живот трепетно задрожал под его губами. — Я бы хотел испытать с тобой столь многое… всё, что ты позволишь. Всё, что согласишься со мной разделить.       — Пожалуйста, Малек, — всхлипнула я, срываясь, пока по вискам текли слёзы. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       — Всё, что попросишь, — выдохнул он, а потом — ещё укус. Резкий, словно хват собаки. Чуть выше тазовой косточки — да такой силы, что я рванулась к его волосам, стиснула их — и, тем не менее, не отталкивая, а лишь прижимая, прижимая к себе…       И боль! Боль. Боль…       Видя перед собой лишь круги и блики, я пыталась вернуться на землю. Нега оплетала тело, обвивала лозами. Может, это и есть то самое саб… что-то там? Не знаю…       — Ты так красиво плачешь, — прошептал Малек, возвышаясь надо мной. — Ну как ты? Как ощущения?       — О… — я едва шевельнула губами. — Хорошо… очень хорошо.       — Славно, — Малек хмыкнул, опуская руку между моих ног, прямо под юбку. Погладил бёдра — я чувствовала, как он обводит пока незнакомые ему шрамы, скрытые за плотной тканью. Отметки. Следы… И вдруг — совсем бесстрастно, будто на пробу — коснулся пальцами половых губ, свободно и легко разводя их, скользя. Я вздрогнула. — Что ж, тебя это точно возбуждает… Какая же ты влажная, Одри.       От усталости я только и нашлась, что усмехнуться, закрыв лицо сгибом локтя. Пробираясь выше, изучая меня, Малек вдруг остановился на лобке и спросил с интересом:       — О, ты не бреешься?       — Бреюсь, — пробормотала я, не имея сил даже для смущения, — просто не полностью. Оставляю там, где нужно, наверху. Мне так больше нравится.       — Мне тоже, — удовлетворённо сказал он, и я ощутила, как он пропускает между пальцев подстриженные волоски на моём лобке. — Такое теперь недооценивают, хотя я считаю, что самое прекрасное отличие женщины от ребёнка в том, как проявляет себя в ней природа: менструации, пот, волосы… И эти — в том числе.       — Филлипу Мору ты говорил иное, — решив поддеть его, сыронизировала я.       — А ещё я говорил Тенни Тарлтону, что мастурбировал на капроновые колготки, — склонившись ко мне, дьявольски шепнул Малек. — Поверила?       — А я думала, мои тебе не нравятся… — Я игриво приподняла одно колено — сквозь ткань едва заметно светилась кожа. — Значит, нет?       — Мне нравится всё, что надето на твоих ногах, Одри, — сказал Малек, с благоговением поглаживая мои бедра. — И ещё кое-что… То, что находится немного выше. Здесь.       Я охнула, когда его пальцы вошли в меня — и первый, и сразу второй — и тут же подогнулись там, жарко проходясь под лобком… Никакого сопротивления. Господи, неужели я так намокла?! Он усилил нажим — и вожделение, горячее и острое, впилось в меня зверем, заставив придушенно застонать, уткнуться носом в его шею.       — Можешь не сдерживаться, — шепнул Малек, скользя языком по мочке уха. — Мне нравится, как звучит твой голосок.       И снова вжался, почти выдавливая из меня очередной стон: жалостливый, такой просящий… Он мучил меня, растягивая удовольствие — не ускоряясь, не вбиваясь так, что заболят бёдра, только скользил и выныривал, размазывая круги по коже, погружаясь, надавливая и отпуская… Я бессвязно шептала что-то, позволяя ему всё: и там, где была его рука, и там, где оставался горячий, жадный рот, что терзал грудь и шею. Темп нарастал, приближая меня к экстазу, но вновь удалялся, но мольбы мои ему были нипочём. Малек развлекался, изводя меня, — а когда дыхание становилось судорожным, оголтелым, а мольбы достаточно громкими, — лишал всего, что я могла достичь, ускользал. Я готова была убить его! Разодрать до крови лицо. Но вот он целует меня — и становилось неважным всё. Оставалось только покориться его пальцам, его губам, исследовавшему мой рот языку… Тому, что сама согласилась на это. Понимая, с кем связалась. И что мне это может сулить.       Я вспотела, затылок стал мокрым от жара. Как же было невероятно душно в этой полутёмной, наполненной звуками комнате… Она была пропитана нами. Изнемогала от нас. Пылала.       — Малек… — голос срывался в рыдании. И всякий раз, когда, казалось, я уже на грани, эта грань ускользала от меня — тем самым заставляя подниматься всё выше, выше… Я боялась этой высоты. Что же там, наверху? — Малек, прошу тебя. Я больше не могу…       — Мне просто нравится, когда ты так просишь, — он коснулся носом моей щеки, игриво прикусывая её, улыбнулся. — Нравится, что не можешь получить того, что могу дать только я. Нравится, что сегодня ты моя, Одри. Моя. Только моя…       Поднял голову, и я невольно залюбовалась им: встрепанные волосы, падающие на лоб, распахнутый ворот рубашки, обнаживший сильную шею, и тёплый свет, что обнимал его лицо…       — Я хочу, чтобы ты кончила, когда я скажу, — вполне серьёзно сказал Малек. — Сможешь сделать это?       — Я... я не знаю… — растерялась я, но когда его рука вновь сделала что-то невообразимое между ног — простонала. — Ох… просто я никогда не… не пробовала…       — Значит, попробуем теперь, — он положил мою ладонь себе на ширинку. — Сделаем это вместе, Одри. Хорошо?        Я кивнула. Звук молнии, звон ремня. И вот его член снова в моих руках — натянутый, жаркий. Я обхватила его, с нажимом сдвигая кожу, сдавливая — Малек едва слышно выдохнул, прикрыв веки. Долго держался. Я задвигалась, набирая темп, вплетаясь в единую волну — вместе с тем, как он ласкал меня там, внизу. И вновь — взбираясь на эту невообразимую высоту, от которой захватывало дух…       — Быстрее, Одри, — шепнул Малек, и я послушалась — изнемогая от едва заметной слабости в его голосе, сдержанного нетерпения. — Быстрее.       — Да… да… — обрывисто бормотала я. И вновь эта волна, столько раз уходящая от меня, оставляющая на берегу, начала приближаться… Расти, расти… Боже, какая большая! Вот-вот накроет, и я боялась исчезнуть под ней, захлебнуться… Но раз Малек здесь, то не умру, верно? Он не позволит. Но думать об этом хоть ещё немного уже не могла: пальцы сводило, смазка стекала по ним, мир плыл…       И вдруг я услышала:       — Кончай, Одри.       И кончила. Оргазм ударил по мне, словно пощёчина. Не знаю, что случилось первым: грохот, взорвавший голову, кашей выплюнувший на стену мозги, или волна, что набросилась на меня с невообразимой высоты, словно зверь… Я услышала крик — кажется, свой, — на миг всё погасло, и я поплыла по волнам того течения. Стало так спокойно, так невыносимо легко…       Я очнулась, распознав потолок. Полутьму, укрытую светом. Едва заметный шорох, звон в ушах. Малек сидел неподалёку, вытирая ладонь салфеткой, а я подняла руку… Ох, чёрт.       — Всё хорошо? — усмехнувшись, Малек протянул мне ещё одну. — Ты ненадолго отключилась. Это нормально.       — Ага, конечно… — невнятно пробормотала я, принявшись вытирать пальцы. Только, видимо, во вселенной Малека Синнера нормально потерять сознание от оргазма. Стандартный день.       Когда я закончила, он забрал у меня салфетку и кинул в мусорку. Подавшись к тумбе, достал оттуда маленькую бутылку воды и положил ко мне.       — Выпей, ты потеряла много жидкости. Ну и как ты?       Как я?! Мне хотелось хохотать, если бы остались силы. А так… ощущала себя убитой: тело липло к кровати, почти срасталось с ним. Но в остальном…       — Чувствую себя обманутой, вот как, — проворчала я. — Ты знал, что мы не трахнемся! А я думала, что трахнемся.       — И зря, — Малек выгнул бровь, встал с места. Так непринуждённо, будто не мучил меня добрых сорок минут, не давая кончить. — Я же сказал, что не приму полумер. Скажу больше: я даже не брал с собой презервативов в Сейнт-Хэвен.       — Невероятно… — я закатила глаза, приподнимаясь на локтях. Невольно залюбовалась его фигурой: широкие плечи, обёрнутые белоснежной рубашкой, сужающаяся к бёдрам талия, крепкий зад… Да, зад у него отпадный. — А если бы я скинула с себя всю одежду прямо в дверях? На это ты совсем не рассчитывал?       — О, я предпочитаю не верить в сказки, — иронично сказал Малек, заходя в ванную. — Отдыхай, Одри. Я скоро вернусь.       Хлопок. Где-то включился кран, а я, жадно попив воды, вновь рухнула, широко разведя руки. Вот это да… Где там моя блузка? Мой бюстгальтер?.. Неважно. Тело наполняла гудящая нега: такая, что впору скрутиться калачиком и спать. Вздохнув, я перевернулась, заметив стоящий в углу столик с алкоголем. Недопитое Малеком виски. Я улыбнулась. Вспомнила, как он приказал мне положить ладони на этот стол, как приказывал…       По телу прошёлся жар. Куда больший, чем прежде. Словно и нет усталости, нет измождения. Значит, меня это и правда возбуждает?.. Даже слишком.       Малек вышел из ванной, вытирая руки полотенцем, и я увидела, что край чёлки у него мокрый, а по шее к ключицам стекает вода.       — Можно спросить? — я осторожно села. Ловко подняв с пола мой бюстгальтер, Малек продемонстрировал его мне, и я рывком забрала. Смутилась. — Кхм… я насчёт того… ну, что ты сказал. Про БДСМ.       — М? — невинным тоном отозвался он, подходя к бару. Я услышала журчание виски.       — Ты говорил про саб… что-то там. Я мало в этом понимаю, но, исходя из того, что слышала… случившееся — не совсем БДСМ, верно? Не такое, как я видела в фильмах.       — Ну… — Малек опёрся спиной о стену, сунул в карман ладонь. Вот как, после того, что произошло, можно выглядеть так расслабленно? И в чрезвычайной степени соблазнительно? — Да. Скажем так, я использовал некоторые элементы. К таким вещам нужно подходить постепенно, медленно. Большее могло насторожить тебя или испугать.       — Ясно… Значит, тебе такое нравится?       — Мне много что нравится, Одри, — значительно сказал он, сделав глоток.       — А почему ты решил попробовать его… со мной? — спросила я, робко теребя в пальцах лямки лифчика. — Просто… мы никогда это не обсуждали. Вот и…       Малек приблизился ко мне, заставив поднять голову.       — Да, мы не обсуждали, но я увидел… возможность, — он аккуратно уселся около моих ног. — Подумал, что от такого тебе должно легче. Ты несёшь на себе слишком много ответственности, а это… дарует освобождение. И удовлетворяет другую твою потребность — в причинении боли. Но более контролируемую. И используемую тем, кто не хочет принести вред по-настоящему... в отличие от тебя самой.       Я улыбнулась. Закусив губу, спросила:       — А тебе самому… понравилось?       — Да, Одри, — серьёзно сказал он. — Уверяю тебя, что это был в высшей степени уникальный опыт. Надеюсь, что не последний. Ты хотела бы повторить?       — Да, — призналась я, под его тёплым взглядом ощущая себя голой — но не такой, как сейчас, а иначе… где-то внутри. — Я не против.       — Тогда это стоит обсудить. Что именно тебе понравилось? Можем по пунктам: причинение боли, обездвиживание…       — Хм… не знаю, — буркнула я. Вот и зачем говорить об этом прямо сейчас? — Боль — само собой. Обездвиживание…       Я замерла, невольно представляя себе это. Что было бы, не оставь Малек свой ремень, а медленно вытащил бы его, свернул в кольцо на моих податливо протянутых руках, стянул покрепче? И, заставив вжаться лицом в кровать, трахал, трахал, трахал, пока я не завизжу...       В горле стало суше. Я сделала глоток воды, осознавая, что такая картина не просто привлекает меня или волнует… она кажется естественной. В высшей степени органичной. Почему?       — Ясно. — Малек улыбнулся. Пояснения ему не требовались. — А приказы? Я отдавал тебе их раз или два. Без перебора.       — Это… тоже понравилось, — тихо призналась я. — Хотя в какой-то момент мне тоже захотелось перехватить контроль.       — Да, я заметил, — Малек задумчиво провёл пальцами по моему запястью, обрисовывая линию тонких вен. — В желании контроля нет ничего плохого, Одри. Я тоже в нём нуждаюсь, но, когда приходит время, готов его отпустить. Иногда нужно дать себе свободу, чтобы жить дальше, возможность выдохнуть. Хотя бы… на пару-тройку часов.       — Отдав другому поводок? — иронично я, допивая воду. — А если бы я потребовала твой? Отдал бы?       — Всё, что пожелаешь, милая. — Я разглядела лукавство за его сощуренными веками. Наклонившись, он поцеловал мою ладонь, а потом кивнул себе через плечо. — Иди в ванную. Я пока тут приберусь.       Я с трудом поднялась на ноги, учитывая каблуки, но всё-таки смогла. Мышцы казались такими расслабленными, словно после многочасового массажа, и очень податливыми. Туфли пока скинула — к чёрту. Зайдя в ванную, забрав и блузку, и бюстгальтер, я осмотрелась: точно так же, как у меня в номере. Полотенца, гель для душа, зубная щётка… Ступив к раковине, я с волнующим чувством потрогала его бритвенный станок. Одеколон... Открыв крышечку, аккуратно втянула запах — ох, это тот самый, которым от Малека пахло на балконе. Свежий, морской…       У меня закружилась голова. С улыбкой положив обратно, я наконец посмотрела в зеркало и…       — Матерь божья, — прошептала я, приближаясь к нему. Да меня будто избили! Я разглядывала красные, припухшие следы от зубов, которые, знала, скоро превратятся в кровоподтёки или синяки — у шеи, ниже на груди, ближе к животу… Я не верила, что такое мог оставить Малек — чёрт, а он кровожаден! Но как же мне было хорошо…       Так и не подавив усмешки, я коснулась следа, что горел на шее. Трепетно провела пальцами… Тёплый. Вспомнила, как Малек подарил его мне, впиваясь зубами, чтобы я прочувствовала каждый миг. Как тело окатывала блаженная нега… Я прикрыла глаза. Захотелось испытать это снова. Чтобы их стало больше. Этих следов. Везде, куда он дотянется. Я желала, чтобы Малек был везде…       Я распахнула веки, вспомнив про свои серьги, и тронула их — обычные? Не гудят? Давид говорил, что если мой пульс начнёт зашкаливать, они будут вибрировать в течение двух минут, а потом это воспримут как сигнал тревоги. Но, боже мой, я находилась в таком состоянии, что не заметила бы даже пожара! Закусив губу, я два раза щёлкнула по ним — может, подам сигнал, что всё в порядке? А может, нужно вернуться в номер, позвонить Сомнусу или Давиду?.. На всякий случай. А вдруг они заподозрили неладное и уже перевернули всё с ног на голову, стремясь сюда? О боже!       — Ты можешь принять душ, если хочешь, — услышала я из-за двери голос Малека, — там в углу чистое полотенце. Халата я тоже не надевал, можешь взять.       — Нет, спасибо! — в смятении крикнула я, потом помедлила. — Я… наверное, вернусь к себе в номер!       Молчание.       — Почему?       — А ты хотел бы, чтобы я осталась? — фыркнула я, спешно натягивая на себя лифчик, пытаясь застегнуть его — проклятая застёжка! — Я же не могу полностью раздеваться, Малек. А спать в юбке и колготках глупо.       — Там всё ещё есть халат. Если хочешь, я дам тебе свою рубашку. Залезешь под одеяло, пока я отвернусь. Обещаю, приставать не буду.       — Ты уже пристаёшь, — усмехнулась я, всё же польщённая, что он так заботится обо мне, и распахнула дверь, стоя в проёме в одной юбке и лифчике. Малек стоял, упираясь поднятым локтем в косяк, и влажные волосы так красиво лежали на его лбу… Ох, чёрт! — Серьёзно, Малек. Неужели ты хочешь, чтобы я у тебя осталась?       — Почему нет? — он приподнял бровь, улыбнулся. — Видишь ли, Одри, я очень не хочу с тобой расставаться. В нашем распоряжении лишь половина завтрашнего дня, а потом долгая дорога — и ты вернёшься домой.       — И что?       — Я снова буду видеть тебя несколько раз в неделю. Мне мало.       — Хочешь чаще? — насмешливо спросила я, сложив на груди руки. — Ого, Малек. А это уже смахивает на серьёзные отнош…       Вдруг замолкла, опустив уголки губ. Какие отношения? Что я, чёрт подери, несу? Высока вероятность, что он — Чёрный пастырь! Сектант, что убивал людей! И хотя я сомневалась, но факт косвенной или прямой причастности Малека всё же существовал, Сомнус прав. Но, дьявол, как мне не хотелось верить! Как я могла? Сейчас, когда он так смотрит на меня?! Когда стою перед ним, почти обнажённая, позволившая ему столь многое, даже то, о чём сама не догадывалась?..       Я растерянно смотрела на Малека. Такой красивый и растрёпанный, он озадаченно склонил голову.       — Что-то случилось?       — Я… мне нужно зайти в свой номер, — сбивчиво сказала я. — Ненадолго. Потом вернусь.       — Хорошо. Я буду ждать. — Малек тронул меня по руке, а я едва сдержалась, чтобы не отпрянуть. Так больно в груди… Сильнее, чем когда он стискивал зубы на моей коже. Куда сильнее. — Возвращайся поскорей.       Я кивнула, спешно накинула на себя блузку и, забрав каблуки, поспешила на выход. Коридор отеля уже не казался мне пугающим — просто тёмным. Как и любой другой отель. В номере тоже было темно, но я решила не включать света, ограничившись лампочкой в ванной: чтобы найти в сумке под кроватью телефон и позвонить Давиду, хватит и этого.       И тут я услышала шелест. Подпрыгнула, испугавшись, щёлкнула включателем… и с изумлением уставилась на то, что прилипло к моим колготкам. Листок.       Которого не было, когда я ушла.       Я медленно подняла его, чувствуя, как ускорился пульс, какими влажными стали руки… Взяв за уголки, аккуратно, чтобы не оставлять отпечатков, развернула. Аккуратный, убористый почерк. И слова:       «Уезжайте. И молите Бога о том, чтобы не возвращаться».       Перечитав несколько раз, я осмотрелась. Кто-то оставил это, пока меня не было… Но кто? Случайный житель? Марта? Пропп или Коннор? Но кто мог заявиться сюда, просунуть её мне под дверь? Тогда, когда я развлекалась с Малеком за соседней?..       И что же это на самом деле… угроза? Или предупреждение?