Часть 3

Четыре часа утра встречают Драко Малфоя довольно простой по своей сути мыслью: все ужасы всегда происходят из благих побуждений. Он смотрит на светающее за окном небо, слышит пение птиц и раскручивает клубок мыслей достаточно далеко, чтобы вспомнить, с чего всё началось. Ведь было не так уж и плохо. Просто он хоронил всех близких одного за другим, возлагал цветы, утирал непрошенные слёзы и настолько часто надевал траурный костюм, что со временем перестал вытаскивать из шкафа что-то другое. Но он держался и шагал вперед. Верно? А затем он похоронил свою любовь, и почти убил себя, и ещё не спал целую неделю, пока не очнулся в Святом Мунго, напичканный зельями. Тео рыдал рядом и говорил, что у него больше никого не осталось, и он не позволит ему бросить его одного. Держал его за руку. И кричал. Много. Добрый пожилой колдомедик тогда утешающе похлопал Драко по плечу и вручил ему первый бутылек зелья сна без сновидений, сказав, что это поможет. Помогло. Помогло? Он выпивал зелье, закрывал глаза, а затем падал в пустоту в течение следующих долгих минут, пока не открывал их снова на рассвете. И ни одного крика, и ни одной капли крови, и ни одного застывшего взгляда. Ничего. Абсолютное пустое ничто. И Драко это устраивало. Пока он случайно не попробовал кое-что другое. Он не помнит, как именно это произошло, но новая история началась со случайной ошибки. С её смертью Драко перестал следить за миром вокруг, пытаться существовать в порядке и хоть сколько-то заботиться об окружении. И ещё за зельями — за ними он тоже совсем не следил. Баночки перемешались между собой, словно играли с ним в игру, и Драко... Проиграл. Сейчас он легко может рассказать любому, кто захочет услышать, что если смешать зелье Сна без сновидений вместе с Туманным эликсиром, то эффект того обнулится первым, но второе усилит первое и родит совершенно новую смесь. Вероятнее всего, дело в ингредиентах: экстракт корня Моргозы цепляется за настойку Лунной омелы, создавая реакцию задержанной симуляции, и образует по истине впечатляющий эффект. Драко помнит, что рыдал без остановки три часа подряд, когда впервые увидел её на своей кухне снова. И почти признаёт: что тогда, что сейчас — ему плевать, что она не была настоящей. Пальцы покалывает, и Драко сжимает их с ощутимым усилием, но всё так же смотрит перед собой. Зависимость не позволит ему уснуть самому, и почему-то он уверен: никто в этом доме не даст ему новое зелье. Драко будет бодрствовать. И не увидит ни воспоминаний, ни образов прошлого. Новый выдох вырывается из груди. Болезненный по-особенному. Он не хочет спать. Но и бодрствовать не хочет тоже.

***

Часы громко отбивают новый час, всё ближе подползая к обеду, пока Драко скользит взглядом по присутствующим, и запах гнили забивается в нос. Знакомые лица смотрят на него, — каждый со своим характерным взглядом, — и ему хочется смеяться. Он всё так же на своей кровати, но старательно принимает сидячее положение, отмахиваясь от слабых попыток ему помочь, и лишь дёргает головой в раздражении. Люпин отходит обратно, не комментируя, и решает остаться стоять у стены. Недалеко от него стоит Северус Снейп, и Драко замечает неожиданное тепло внутри, когда видит его. Не потому что любил слишком сильно, а потому что тот был знаком и напоминал о детстве. Кингсли Бруствер выглядит почти равнодушным, опускаясь на подозванное ловким невербальным кресло, но Драко не обманывается: тот следит за ним даже сквозь эту незатейливую леность. Взгляд Поттера и Уизли физически ощутим на коже, и на них Малфою смотреть совсем не хочется. Он уже видел Избранного раньше, а от горящих неприязнью глаз Рона отмахнуться даже проще, чем от назойливой мошки. Единственное, что удивляет — отсутствие... ну, остальных. Все молчат, пока в комнату не заходит последний участник этой нелепой встречи. Сириус громко зевает, даже не пытаясь прикрыть рот рукой, и выглядит не проснувшимся до конца. Он быстро кивает всем в знак приветствия, растягивая губы в характерной ухмылке, но закатывает глаза при виде Снейпа и опускается на кресло возле Поттера. — Ну что ж, — хлопает он в ладоши, заставляя всех незаметно вздрогнуть, — предлагаю не затягивать этот цирк, и уже во всём разобраться. Не понимаю, правда, в чём была проблема начать попозже... — Уже почти полдень, Сириус, — закатывает глаза Римус, но Блэк отмахивается от этой ремарки как от совершенной глупости. Поттер рядом едва слышно фыркает. Драко молчит и ждёт. Не горит даже малейшим желанием обсуждать хоть что-то. Кингсли выпрямляется в кресле, поправляет мантию и наконец переводит внимательный взгляд на Драко. — Драко Малфой, — говорит он, и его голос звучит ровно и спокойно. Это не угроза, не обвинение, но и не дружелюбие. Это голос человека, который привык получать чёткие ответы. — Ты понимаешь, из-за чего мы здесь? Малфой лениво откидывается на подушки, скрещивает руки на груди и чуть приподнимает бровь. Как будто каждое действие не отдается болью под ребрами. — Из-за того, что я имею наглость дышать в этом доме? Сириус хмыкает: — Это пока не преступление, хотя меня это и удивляет. Но Кингсли не отвлекается. — Мы знаем, что ты появился возле этого дома в крайне нестабильном состоянии, — продолжает он, переплетая пальцы на коленях. — Был на грани сознания, под воздействием сразу нескольких сильнодействующих зелий. Напал на Гермиону Грейнджер, затем на Гарри Поттера. — Я просто потрясающий гость, неправда ли? — И произнёс, — продолжает Бруствер так, будто его не перебивали, — несколько весьма… любопытных фраз, в том числе, что ты мертв. И не только ты. В комнате повисает пауза. Драко переводит взгляд на мужчину. Он рассматривает его и пытается найти силы думать. — Допустим, это было. И что? — Нам нужны ответы, — спокойно отвечает Кингсли. — Кто ты? Как ты сюда попал? — Драко Малфой, двадцать семь лет, Слизерин, — лениво перечисляет он. — Родился 5 июня. Глаза серые. Что ещё? Любимый цвет? — Как ты сюда попал? — Кингсли повторяет вопрос без эмоций. Драко морщится. — Сам хотел бы знать. Младший Уизли резко откидывается на спинку кресла и несдержанно хлопает ладонями по подлокотникам. — Ну зашибись, — бурчит он. — Отличный допрос. — Уизли, — предупреждающе бросает Кингсли. — Почему он думает, что кто-то горит желанием разгадывать его шарады, — раздражённо заявляет тот, ничуть не смутившись. Драко медлит. Все смотрят на него. Люпин — сосредоточенно, Кингсли — выжидающе, Снейп — с каким-то особым выражением, в котором уже проскакивают подозрения. Гарри сверлит его взглядом, Рон просто злится. Драко скользит взглядом по лицам, а затем глубоко вздыхает. И не собирается вестись на провокации рыжего придурка. Сириус неожиданно хмыкает, словно легко считывает эти мысли, и пытается скрыть улыбку, прикрывая рот ладонью. Остальные смотрят на него непонимающе, но не зацикливаются. В конце концов, это же Блэк. Один только Рон цепляется за происходящее. — Я не понимаю, — хмурится он и сжимает руки. — Он напал на Гермиону, после того, как она попыталась ему помочь, но вы все делаете вид, что ничего не случилось. Он говорит какую-то околесицу и почему-то всё ещё остается в этом доме-.. — Не тебе решать, кто будет или не будет оставаться в этом доме, — неожиданно резко обрывает его Сириус. Не повышает голос, но интонация кричит достаточно очевидно: не зарывайся. Рон улавливает это, но не затыкает себя: — И это единственное, что останавливает меня от того, чтобы набить ему морд-... Драко бросает почти что равнодушно: — Если тебе так не терпится, ты можешь вызвать меня на дуэль, — предлагает он, окидывая его быстрым взглядом. — Но я уверяю тебя, что даже в моём текущем состоянии, тебе меня не одолеть. Рон нервно дёргается, вскакивая на ноги, и его глаза сужаются. Гнев накрывает его слишком быстро, и красные пятна выделяются даже на его и так аляпистом лице. — Достаточно, — влезает Римус, вставая между ними и перекрывая обзор, и кладёт ладонь на плечо младшего Уизли. — Рон. Несмотря на спокойное выражение лица, в его голосе явно чувствуется нажим, и Уизли хмурится, но подчиняется. Он фыркает и возвращается на свое место, что-то бурча себе под нос. Действий Люпина хватает, чтобы предотвратить эту так и не начавшуюся потасовку, но Драко почти удивлён, что никто больше не влез. — Если мистер Малфой закончил запугивать вчерашних школьников, — комментирует Снейп спокойным, но немного лениво-брезгливым голосом, — я был бы рад вернуться к сути вопроса. Не все присутствующие могут похвастаться безграничным запасом времени. Сириус что-то хмыкает в ладонь, но Драко не слышит. Только по лицу Поттера, что сидит к крёстному ближе всех, понимает: что-то смешное. Снейп замечает, но лишь брезгливо морщит нос. — Мистер Люпин ввёл меня в курс дела, и я должен признаться, что это заинтересовало меня сильнее, чем можно было бы ожидать, и вот по какой причине, — продолжает он. — Учитывая приближение нового учебного года, мы с Директором проводили ревизию информации о поступающих в этом году и просматривали списки. Мой взгляд случайно упал на выпускников моего факультета, и, к своему глубочайшему удивлению, я обнаружил там знакомую мне фамилию и незнакомое мне имя. Студента, которого никогда не видел в глаза. Что-то мелькает в его тёмной радужке, и взгляд становится пристальнее. Драко удивлённо приподнимает брови, потому что этот факт действительно кажется ему интересным, но неожиданно говорит: — И старик Дамблдор не нашёл подходящего объяснения? Все в комнате замирают, и Драко сводит брови — что не так в этот раз? — Профессор Дамблдор умер в прошлом году, — говорит Поттер, и Малфой резко поворачивается в его сторону, спрашивая требовательно: — Как? Ни от кого не скрывается, что он бросает быстрый взгляд на Снейпа, пытаясь прокрутить события и найти ответ. Ведь если все утверждают, что знать не знали никакого Драко Малфоя, то зачем было убивать, кого прикрывать-.. — От болезни, — отвечает Римус, обрывая хаотичные мысли. И все вновь замолкают и смотрят на него в ожидании. Драко облизывает губы и прикрывает глаза. Болезни? Откуда было взяться болезни? Погодите, а что если... — Но это не болезнь, — озвучивает он вслух, и реакция на его слова у всех присутствующих довольно искренняя и единая. Они ошарашены. И, кажется, немного злы. Драко не успевает открыть рот снова, потому что Северус бьёт в него своим тихим вопросом раньше: — Откуда вам это известно? И головы остальных резко поворачиваются в его сторону. Снейп единственный выглядит так, словно знает совершенно точно: Драко не врёт. И два пазла складываются вновь. — О чём вы говорите? — требует Сириус раздражённо и подаётся вперед. Поттер рядом почти копирует ту же позу, только молчит. Люпин выглядит скорее растерянным. Кингсли скрывает эмоции. Уизли... похуй на Уизли. — Вам известно о проклятье, — заключает Снейп, всё так же не отводя своего пристального взгляда, и Драко спокойно кивает. — Проклятье?! — снова возмущается на фоне Сириус, но его опять все игнорируют. — Последствие самонадеянности и неумения вовремя остановить себя от того, чтобы не совать свои пальцы куда не надо, — бросает Драко сухо, вспоминая пересказанную Поттером историю. — Но я не думал, что времени окажется так мало... Когда он умер? — В конце августа, — отвечает Римус. Драко резко выдыхает и прикрывает глаза, тут же поднимая к ним пальцы, вдавливая подушечки. Странное ощущение на плечах то наваливается, то исчезает, но странный груз вины всё же скатывается вниз. Несколько месяцев. Он укоротил его жизнь всего на несколько месяцев. Старик всё равно бы умер. — Что вам известно про проклятье? — снова спрашивает Снейп, выдергивая его из моральных мук, и Драко устало выдыхает. Хочется залезть под одеяло и послать всех к чёрту, но он отвечает честно: — Что это было кольцо. Крестраж Волдеморта, — слова легко вылетают изо рта, но затем падают мёртвой тушей к ногам других. Северус молчит и лишь сжимает губы. Он знает, — считывает Драко и оглядывает остальных. Римус и Сириус выглядят на удивление похожими — их глаза большие и немного испуганные, потому что всё, что они знали о крестражах, всегда казалось им тайнами и страшилками из юности, которые они так и не постигли. Кингсли опускает взгляд в пол и явно о чём-то думает, прокручивая в голове одному ему известный порядок действий. Поттер и Уизли переглядываются, но выглядят сбитыми с толку. Стоп. Что? — Что такое крестраж? — спрашивает Поттер, и Драко чувствует, как его зрачки увеличиваются, пока он бегает глазами по его лицу. В смысле? В смысле? — Ты не знаешь? — спрашивает Драко резко, и Избранный дёргается, стыдливо поджимая губы, словно решает на мгновение, что его спросили о каких-то базовых чарах, которые каждый волшебник проходит на первом курсе. — Лучше объясни, а не пытайся умничать, придурок, — влезает Рон, но Гарри шикает на него, призывая заткнуться, и возвращает взгляд Драко. — А должен? Должен? Ещё как, мать вашу, должен, — хочется заорать Малфою, но он лишь приоткрывает рот и настолько отчаянно не понимает происходящего, что тупо закрывает его обратно. Он отворачивается, утыкаясь взглядом в стену и пытается осознать: почему? — Это очень темная магия, — наконец, отвечает вместо него Люпин, и его сложенные на груди руки почти каменеют. — Считается, что человек способен расколоть свою душу на несколько частей и поместить осколок в предмет. Тогда, если он умрёт, то сможет вернуться к жизни, потому что часть его души будет жить. Поттер замедленно моргает, обрабатывая информацию, и уточняет севшим голосом: — Волдеморт создал крестраж? — И не один, — бросает Драко, и все снова смотрят на него. Его собственный взгляд по-прежнему направлен в стену. — Ты сталкивался с ними раньше. На втором курсе. Дневник. Поттер, судя по звуку, сглатывает — очень громко — и пытается осознать. Не задаёт новых вопросов. Драко хмурится и, наконец, поворачивается к остальным: — Я не понимаю, — признается он честно. — Почему Дамблдор не сказал вам об этом? Как вы вообще тогда пережили Битву за Хогвартс? Или что, это всё временно, и он опять вернется?.. — О какой, чёрт побери, Битве за Хогвартс ты говоришь? — спрашивает Сириус хмуро, и Драко хочется обречённо застонать, потому что его голова оказывается неспособна на такую бурю эмоций, рождающихся в черепушке. Всё путается, закручивается, вертится. Его снова мутит, и он раздражённо ведёт плечами, пытаясь скинуть ощущение. — Какой сейчас год? — спрашивает он снова, словно решает, что мог опять всё перепутать. — Тысяча девятьсот девяносто восьмой, — спокойно повторяет Кингсли, и Драко хмурится, почти что отчаянно. — Тогда Битва за Хогвартс была этим летом, — говорит он с надеждой, что его поймут, но все смотрят на него так, словно он сошёл с ума. Драко и сам верит в это всё больше и больше с каждой секундой. Новый, неожиданно странный вопрос звучит от Снейпа: — И с кем мы сражались? Смешок вырывается из его груди, когда он пялится на него как на идиота. — Вам поименно? Я не знаю имен всех Пожирателей... — С чего вдруг Пожирателям нападать на Хогвартс? — спрашивает Кингсли, опираясь на локти. — Потому что Поттер примчался туда, и Волдеморт, видимо, не мог упустить такой отличной возможности-.. — пытается объяснить он, погружаясь в мысли, потому что говорить о действиях других было сложно, но-.. — Волдеморт? Поттер повторяет за ним, и в его голосе звучит нечто среднее между скепсисом и осторожным непониманием. — Ты ведёшь себя так, будто это первый раз, когда ты слышишь об этом, — медленно говорит Драко, и его пальцы крепче сжимают ткань простыни. — Возможно, потому что это так? — Сириус вытягивает ноги вперед и запрокидывает голову на спинку кресла, но уголки его губ подергиваются, будто он вот-вот рассмеётся, несмотря на напряжение в воздухе. — Что? — Драко не понимает. — Волдеморт мёртв, Малфой, — голос Рона звучит насмешливо, но в нём сквозит что-то ещё — раздражение, нетерпение, может, даже злость. — И мёртв уже много лет. Драко фокусирует взгляд на рыжем, но затем медленно переводит его на Гарри. — Он вернулся в девяносто пятом, — медленно говорит он, словно произнося каждое слово с особенной чёткостью, надеясь, что они дойдут до адресата. Но Гарри хмурится. — Он не возвращался, — говорит он. — Мы сталкивались с его остатками, но после истории с дневником на втором курсе он исчез окончательно. — Как ему удалось? — обрывает этот спор Северус и ждёт ответов. — Во время Турнира Трёх Волшебников, на его четвертом курсе, — он кивает головой в сторону Избранного, продолжая свой сухой на детали пересказ. — Использовали портал в лабиринте, перебросили Поттера, воскресили, но Поттер сбежал и смог вернуться живым. — Я не участвовал в Турнире, — поправляет его Гарри. — Мне было пятнадцать. Я не мог. Драко смотрит на него, как на дебила. Мышцы спины тянет, и он слегка меняет положение на кровати, только тогда замечая, как сильно сведены его руки. — Кто помог ему воскреснуть? — новый вопрос от Кингсли бьёт в суть. — Петтигрю, насколько мне известно, — отвечает Драко, а дальше разворачивается шоу. Сириус вскидывается так резко, что кресло громко скрипит, а ткань мантии спадает с плеч, открывая татуировки на предплечьях. Его глаза — огромные, широко распахнутые, наполненные чем-то, что балансирует на грани между яростью и ужасом. — Что ты сказал? — его голос звучит низко, почти срываясь на рык. В комнате будто пропадает воздух. Даже Рон, до этого готовившийся накинуться на Малфоя в любую секунду, замирает, уловив в этой реакции что-то, чего раньше не видел. — Кто ему помог? — Сириус повторяет медленно, сдавленно, как будто услышанное имя не укладывается в его голове. Он делает шаг вперёд, напрягая пальцы, и Драко ощущает этот взгляд физически — как удар, как пронзающий насквозь нож. Секунду Блэк молчит, затем рывком разворачивается к Кингсли, к Римусу, даже к Снейпу — будто надеется, что кто-то подтвердит, что он ослышался. — Это какой-то бред, верно? — он почти смеётся, но смех рваный, нервный, полный напряжения. — Верно?! Люпин молчит. Смотрит на него пристально, но ничего не говорит. Это только сильнее взвинчивает Блэка. Он делает новый шаг вперёд, теперь уже в сторону Драко, но Кингсли поднимает руку, жестом останавливая его. — Сириус, — голос Бруствера низкий, но твердый. — Питер, считай, что мёртв, — выдыхает Блэк, теперь уже больше себе, чем кому-то ещё. — Он получил поцелуй. Я. Видел. Как. Он. Высосал. Его. Сириус дышит тяжело, взгляд бегает, и Драко видит, как его кулаки сжимаются до побелевших костяшек. — Он был жив, — произносит Малфой медленно, но не меняет тона, не уходит от взгляда Блэка, — и помог Лорду вернуться. — Нет, — тихо, угрожающе. Сириус шагает ближе. В комнате всё ещё стоит напряженная тишина. Поттер открывает рот, но закрывает его снова, Рон неловко ерзает в кресле, Римус стискивает зубы. — Но подождите, — всё же влезает Гарри, и его голос звучит почти детским. — Выходит, что твой Сириус всё ещё в Азкабане? Мы же обменяли его на Петтигрю. Драко вскидывает брови и окидывает Блэка новым взглядом. Тот ловит его и хмурится лишь сильнее. А затем, внезапно, его накрывает по новой от осознания, что это значит именно для него. Сириус резко отворачивается, зарывается пальцами в волосы и проходит несколько шагов по комнате, будто пытается сбросить с себя это знание. Словно оно физически его отравляет. Люпин делает осторожный шаг вперёд, но останавливается, будто не решаясь что-то сказать. — Ты хочешь сказать, что Питер… — голос у Сириуса глухой, он звучит как человек, который не хочет услышать ответ. — ...избежал наказания, — подтверждает Драко. — Сумел сбежать от вас. Сириус закрывает глаза, с силой проводит ладонями по лицу, шумно выдыхая. — Блядь, — только и говорит он. А потом резко опускается обратно в кресло, опираясь локтями на колени и застывая в этой позе, с пальцами, зажатыми в волосах. Никто не решается что-то сказать. Гарри переводит взгляд с него на Драко, потом снова на Сириуса. Но в этом напряженном молчании всем становится понятно: разговор только начинается. — Сириус умер не в Азкабане. Эта фраза становится первым, что говорит Малфой спустя время. — Он сбежал, когда узнал, что Петтигрю прячется в Хогвартсе в качестве домашнего питомца Уизли, — Рон дёргается где-то на фоне, пристыжено выдыхая. Драко обдумывает сказанное им самим и спрашивает у Сириуса совершенно искренне: — А как вообще тогда Петтигрю поймали? — Я нашел имя на карте, — говорит Гарри, и Малфой смотрит на него так, словно видит впервые. — Заметил того, кого не должно было быть, и сказал об этом Люпину. Он поверил мне, как и Дамблдор, и они поймали Хвоста. Драко приоткрывает рот в удивлении, забывая о своём желании скрывать эмоции. — Министерство отказалось признавать свою ошибку публично и постаралось замять дело, — продолжает он, стараясь звучать сухо, хотя его раздражение всё равно слишком заметно. — Но нам удалось выторговать Сириуса хотя бы так, и Петтигрю получил Поцелуй Дементора. Драко замирает и ловит себя на совершенно неожиданном и нелепом желании сказать что-то вроде «вау», но всё, что делает на самом деле — тупо пялится на Поттера. — Выходит, он не вернулся, — шепчет Малфой скорее самому себе, и Люпин с Поттером одновременно кивают, пока остальные молчат. Не вернулся, — думает Драко про себя. И затем повторяет снова: не вернулся. И затем ещё разок. И ещё. Пока сплошная вереница двух слов «вернулся» и «не» не оседает на его шее бесконечной верёвкой, затягиваясь. Петля сжимается с каждым новым нахлестом. Ему хочется нервно усмехнуться. Дернуть не подчиняющейся затёкшей ногой. Тряхнуть головой. Прочистить уши. Ему хочется воскликнуть что-то нервное. Вскинуть руки. Заорать. Ему хочется подпрыгнуть. Пробежать несколько кругов по комнате. Что-то сломать. Зарыдать. Драко так отчаянно хочется зарыдать. Он прикрывает глаза ладонью и поднимает кончик языка к нёбу, пытаясь отключить этот поток. Все утраченное и потерянное, отобранное и уничтоженное, всё падает на него лавиной и душит. Драко теряется в своих эмоциях, не замечая неконтролируемую дрожь по всему телу. — Значит, он воскрес, — заключает Кингсли спустя время. Драко кивает как болванчик. Голова тяжелая, и дышать всё сложнее. — И что произошло дальше? — спрашивает мужчина снова, но старается звучать аккуратнее. Явно опасается спровоцировать что-то плохое. Драко медлит и отвечает единственное: — Я выжил. И снова Поттер спрашивает первым. Спрашивает то, что боятся озвучить взрослые мужчины. — И мы выжили? Драко не отвечает сразу. Внутри что-то тянет. — В итоге — нет, — выдавливает он наконец. Снова тишина. Поттер напрягается, и его пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. — Кто? Драко молчит. — Кто погиб? — голос Гарри звучит жёстче. Малфой медленно поднимает взгляд. — Ты, — говорит он. — И все, кто был тебе дорог. Гарри дёргается, как от пощечины, пока Драко принимается перечислять с самого начала. И его собственное начало — всегда с неё. — Гермиона. Джинни и почти все остальные Уизли, — странное чувство транса накрывает его, пока он рисует в голове невидимый список. — Сириус. Дамблдор. Люпин. И его жена. И его сын. Почти весь Орден. Кингсли. Снейп... Он бросает на последнего быстрый взгляд, не прекращая перечисления, но тот даже не меняется в лице. Воспринимает информацию так, словно был готов к ней ещё до своего рождения. — Почти все, — тяжело выдыхает Малфой наконец. — Почти все, кого я знал. Тишина вокруг такая вязкая и холодная, что Драко всерьез задумывается: не могло ли упоминание дементоров вскользь призвать их в эту комнату. В голове сам собой всплывает её умирающий голос, и он все больше верит в собственную теорию. Драко откидывается на подушку тяжеловесной тушей, потому что сохранять сидячее положение становится сложнее. Прикрывает глаза. Холодный пот собирается под линией волос на лбу и за ушами, стекая по шее. — Ты знаешь, что из себя представляют крестражи? — спрашивает Кингсли с непривычно заметным оттенком надежды в голосе. Драко выдыхает на грани слышимости: — Знаю. Мужчина молчит, что-то решает для себя, а затем встаёт со стула. — В таком случае, я предлагаю закончить на сегодня и отдохнуть, — он не уточняет, кому именно требуется отдохнуть больше всего, но Драко кривит губы в улыбке, легко представляя свой внешний вид. Фоновая дрожь усиливается и становится всё заметнее. — Я задержусь, чтобы осмотреть мистера Малфоя, — неожиданно говорит Снейп, и Сириус дёргается, окидывая его нервным взглядом. Римус перехватывает взгляд друга и пытается донести что-то одними бровями. Сириус сжимает челюсть, но бросает: — Валяй, — и покидает комнату первым.

***

Находиться рядом со Снейпом — легко. Привычно. Понятно. Предсказуемо. Поэтому Драко и не пытается спорить или строить из себя героя. Ему паршиво, это написано у него на лице, его трясет и колотит время от времени. Драко надоело. Северус использует мудрёные чары диагностики, но даже те ему отдаленно знакомы. Он видел их, хоть и никогда не был тем, кому они предназначались. Снейп не пытается узнать больше о его самочувствии. Всё, что он делает — раскладывает реакции в попытке угадать компоненты. — Что вы смешали, мистер Малфой? — спрашивает он, спокойно заглядывая в глаза. Драко не находит причин ему врать: — Сон без сновидений, туманный разум, противоболевую микстуру и… — он сбивается всего на секунду и позволяет глазам быстро рвануть в сторону, прежде чем продолжить: — … амортенцию. Вербена щекочет нос. Драко пытается задержать дыхание. Северус внимательно слушает, но всё равно позволяет удивлению скользнуть по лицу в самом конце. Он сужает взгляд, раздумывая над чем-то, но не комментирует. Драко знает, что тот не стал бы осуждать и говорить что-то, но всё равно выдыхает. — Удивительно, что вы ещё живы, — заключает он, наконец. — Слишком большая концентрация в крови. Вы либо поглотили слишком много за раз, либо организм накапливал осадок, либо, — быстрый взгляд, — всё вместе. — Возможно, я и умер, — Драко устало моргает и с трудом пожимает плечами. Неприятные капли холодного пота стекают по спине. — Может, именно поэтому я тут. Это бы всё объяснило, неправда ли? Снейп молчит. Но затем возвращает своё внимание диагностике. Драко разрешает себе прикрыть глаза, чтобы снизить неприятное давление, и даже почти забывает о присутствии человека рядом. Проходит около получаса, прежде чем тот, наконец, встаёт и говорит своим привычным глубоким голосом: — Я не думаю, что ближайшее время, что дни, что недели, что месяцы, будут для вас лёгкими, Мистер Малфой, — и Драко знает, что его должны шокировать его слова, но этого не происходит. — При условии, конечно, что вы решите бросить. Одного сна без сновидений достаточно, чтобы обеспечить вам ядерную ломку, но в смешении со всем остальным... Снейп смотрит ему в глаза, и Малфой знает совершенно точно, про что именно он говорит. — Я попробую что-нибудь придумать, — заканчивает он на неожиданной ноте. А затем кивает самому себе и снова смотрит на него так, что Драко неожиданно осознает: тот понимает. Он провожает мужчину взглядом, пока дверь не закрывается за ним практически бесшумно, и продолжает думать о его словах. Мышцу сводит выше локтя, и он опускает свои пальцы, пытаясь её размять, но делает только хуже — боль расползается вверх, окутывая плечо. Драко сжимает зубы, предвосхищая новую затяжную волну. Где-то над головой снова ходят люди.

***

Гермиона даже не успевает ничего сказать — Рон находит её первым. Он появляется внезапно, почти бесшумно, и прежде чем она успевает обернуться, заключает в крепкие, до боли сжимающие объятия. — Рон? Гермиона замирает, не понимая, что происходит. Его хватка крепче, чем обычно, горячие пальцы впиваются в ткань кофты, дыхание — короткое, неровное, прямо у её виска. Он держит её так, будто она — единственное, за что он сейчас может зацепиться, и от этого ощущения внутри зарождается тревога. У неё с трудом получается хотя бы прокрутиться в его объятиях, она бросает быстрый взгляд через его плечо и видит Гарри. Тот стоит в нескольких шагах, напряженный, с мрачным выражением лица. Его глаза покраснели, губы сжаты в тонкую линию. Гермиона моргает, внезапно чувствуя, как холодеет в груди. — Что случилось? — она пытается отстраниться, но Рон только крепче прижимает её к себе. Только Гарри обращается вовсе не к ней, когда комментирует: — А я думал, ты не веришь ему, — и голос его непривычно сухой. — Так хотел с ним подраться... Гермиона моргает, сбитая с толку. — Что? — выдыхает, но ответа не получает. Она пробует хотя бы вытянуть шею, но Рон что-то мычит ей в затылок и не отпускает. — Рон… — в её голосе уже не просто удивление, а растущее беспокойство. — Рон, не надо с ним соревноваться! Он явно старше и опытнее тебя, ему-.. Гермиона бросает быстрый взгляд на Гарри: — А сколько ему? — Двадцать семь вроде, — отвечает тот после короткой паузы. Лицо его хмурое, взгляд напряжённый. — Хотя я бы ему и тридцать пять дал. Гермиона вспоминает уставшее лицо и думает, что он и правда выглядит старше. Не на тридцать пять, но на… Тридцать. Да. Выходит, старше их на девять лет. Не так уж и много, если судить в целом. Но если судить по ней — это почти половина её жизни. Рон ничего не отвечает, но его хватка становится крепче. И почти душит. Он утягивает её на диван, так ничего и не отвечая, и Гермиона падает следом, цепляясь за него. А затем выдыхает и гладит по плечу успокаивая. Дом скрипит на фоне.

***

— Не рано для алкоголя? Римус проходит в спальню Сириуса без стука. Блэк сидит на своей кровати, вытянув ноги, и в его руках — открытая бутылка Огдена. Он игнорирует присутствие друга и упрямо смотрит куда-то перед собой. Римус замечает его ботинки — грязные, с прилипшей к подошвам пылью, — и морщится. Проходит вглубь комнаты и опускается в старое продавленное кресло. Оно жалобно поскрипывает под ним. — Я обойдусь без нотаций, Лунатик, — хмуро бросает Сириус и делает новый глоток прямо из горла. Капля алкоголя стекает по его подбородку, и он совершенно не эстетично слизывает её длинным языком. — Я и не планировал, — Римус пожимает плечами и устало проводит по волосам. Он не знает, почему все считают, что ему нравится эта роль — вечного голоса разума, который должен оберегать людей от их же глупости. — Занятная история вышла, а? — Сириус неожиданно громко хмыкает, но звук этот — резкий и натянутый. — Сбежал из тюрьмы, упустил предателя, а тот рванул к своему господину, поджав свои херовы лапки, и воскресил его. Ярость сверкает в его глазах, и он снова нервно облизывается, прежде чем продолжить. — А, ну и да, я сдох спустя несколько лет, так никого и не остановив, — он скалится, а затем морщится, словно брезгует. Сжимает руку на горлышке бутылки сильнее, стекло напряжённо поскрипывает, и Римус на секунду напрягается — не разобьет ли он её? Блэк запрокидывает голову и делает несколько больших глотков с зажмуренными глазами. Римус наблюдает за живой реакцией и почти жалеет, что не может быть таким. Сколько бы Бродяга не говорил, что подобная вспыльчивость ему скорее мешает по жизни, Лунатик знал, что тот скинет эмоции и пойдёт дальше. А Римус подберёт их, закинет поверх собственных, и побредёт следом. — А у меня был сын, — говорит он задумчиво и неосознанно проводит пальцами по одному из множества шрамов. Словно те могут сказать ему о том, чего он пока не помнит. — И жена. Сириус дёргается, словно совсем позабыл об этой детали, и стыдливо морщится. С силой опускает бутылку на прикроватный столик, зло щурясь. А затем подтягивает к себе одну ногу, сгибая в колене и упирается в неё лбом. — Тебе надо расспросить парня о ней и найти эту смелую очаровашку, — бормочет он хрипло. Римус не отвечает. Просто пытается представить себя мужем. Отцом. И не может. — Не думаю, что это хорошая идея, — заключает он, наконец. — Почему нет? — спрашивает Сириус честно и поворачивает к нему голову. — Может, это одно из тех звеньев, что и запустило все страдания? Резкий, отрывистый смешок вырывается из груди Блэка. И почти сразу перерастает в глухой, раздраженный смех. Гаркает, словно ворон. Римус наклоняет голову и не понимает, как реагировать. — Ну да, именно то, что ты, наконец, нашёл, кого любить и с кем трахаться, убило нас всех, а не тот факт, что мы просрали ублюдка и позволили ему воскресить ещё одного, — он зло скалится, и мрачная волна вины опускается на них обоих. — Это была наша задача, и мы с ней не справились, Лунатик. Мы подвели его. Дважды. Римус опускает взгляд в пол, не переставая хмуриться, но молчит. Сириус не пытается бросаться новыми тяжелыми словами и замолкает тоже. Тишина между ними редко оказывается настолько некомфортной. — Не подвели, — наконец, тихо спорит Римус. — Вернее, лишь один раз. Тогда. Давно. То, о чём рассказал Малфой — не наша реальность, Сириус. Петтигрю получил по заслугам. Волдеморт всё ещё болтается где-то в виде бестелесного духа. Мы не подвели. Ещё нет. Блэк смотрит на него с усталой грустью в глазах, и выглядит так, как будто бы очень хочет поверить в эту правду, но не может. Он видел Драко собственными глазами — он знает, что та реальность не менее реальна, чем их. Он выдыхает, проводя ладонью по лицу, и запрокидывает голову назад. Ему хочется закрыть глаза и сделать вид, что последних дней никогда не существовало. Холодок воспоминаний об Азкабане накатывает внезапно, и Сириус неожиданно дёргается, когда ему мерещится звук. Он смотрит в сторону, замирая, и сверлит занавеску взглядом. Та развивается из-за ветра за окном, и мужчина сжимает челюсть сильнее. Она ведь даже не чёрная. Чёртов псих. — Мы должны уничтожить их все, — говорит он тихо и все еще следит за двигающейся тканью. — И помочь парню. Римус покорно кивает, даже не собираясь с ним спорить. — Чувствуешь себя обязанным Нарциссе? Блэк задумчиво проводит языком по дёснам и лишь спустя время кивает. Но добавляет: — Не только ей, — и больше ничего не говорит. Потому что сам не до конца уверен, что именно это значит. Негромкий стук раздается по ту сторону двери, и спустя несколько секунд она приоткрывается. В проходе показывается знакомая лохматая макушка Гарри. Он заглядывает внутрь наполовину, словно боится потревожить, и сообщает: — Снейп ушел. Сказал, что пока особо ничем помочь не может, но подумает об этом на досуге. Сириус зло хмыкает от выбранной формулировки, пока Римус выдыхает и кивает. — Спасибо, Гарри, — а затем поднимает взгляд и вспоминает, что он старше и должен заботиться о сыне лучшего друга. — Как ты? Гарри замирает, словно застигнутый врасплох, и на его лице появляется выражение растерянности. Сириус, кажется, тоже замечает это и машет рукой, негромко подзывая: — Заходи, не стой в дверях. Гарри послушно прикрывает за собой дверь, но не проходит вглубь комнаты. Он остаётся стоять на том же месте, а затем приваливается спиной к двери, задумчиво смотря куда-то перед собой. — Много мыслей? — спрашивает Сириус негромко и окидывает крестника внимательным взглядом. Гарри поднимает на него свой взгляд с выражением странной печальной растерянности и честно кивает, слегка взлохмачивая свои и так лохматые волосы. — Это нормально, — кивает Люпин неподалеку, и Гарри поворачивается к нему, чтобы тоже кивнуть. — Ну, не знаю, — хмыкает Сириус устало. — По-моему, в происходящем нет ничего нормального, Лунатик. — Ты понимаешь, о чем я, — Римус закатывает глаза, не собираясь спорить. — Понимаю, — соглашается Блэк, почти покорно. — Только это не особо меняет суть дела, и если мы все просто планируем закрыть на это глаза и принять всё, как само собой разумеющееся-.. — Никто не планирует закрывать на это глаза, — останавливает его Люпин, проваливаясь в кресло глубже. Взгляд Гарри мечется между двумя мужчинами, пока они говорят. — Ты слышал вопрос Кингсли и слышал ответ Драко: он знает, что они из себя представляют, а значит, мы можем их найти и уничтожить. В этот раз Сириус ничего не говорит, но, судя по его лицу, не выглядит особо впечатленным. Голос Гарри, однако, не даёт ему уйти в собственные мысли снова. — А кто-нибудь понял, — говорит он так, словно подумал об этом совершенно внезапно, — им вообще удалось победить Волдеморта в его реальности? Гарри вдруг осознает, что никто этого не спросил. Что все были слишком увлечены шоком, чтобы задуматься о главном. Он поднимает взгляд, и, по выражению лиц Сириуса и Люпина, понимает — они тоже не знают ответа. Оба мужчины замирают, глупо моргая, и задумчиво хмурятся, находя друг друга взглядом. — Если судить по тому, что Драко сказал, что почти все... — Римус запинается, но заставляет себя продолжить с тихим выдохом: — ...умерли, то, возможно, было некому? — Или они умерли, как раз пока уничтожали его крестражи, — спорит Сириус, не желая верить в услышанное. — Малфой же выжил. Я не думаю, что он был бы так спокоен, если этот ублюдок всё ещё ходил по земле. Драко выглядит, как тот, кто отомстил бы или умер, пытаясь. В комнате повисает задумчивая тишина, пока Римус снова неосознанно принимается обводить пальцами застарелые шрамы, а Гарри опять опускает взгляд в пол, рассматривая старый ковер с излишним любопытством. — Ты кажешься искренне вовлечённым в его судьбу, — говорит парень спустя время, но его голос абсолютно спокойный. — Он — Блэк, — Сириус пожимает плечами, но натыкается на взгляд Римуса, который склоняет голову в сторону и смотрит этим его вечно видящим-слишком-много взглядом, и мужчина закатывает глаза. — И да, мне его жаль. Я знаю, что такое терять близких людей. Мы все знаем. Но никто из нас не остался один в итоге. — Но и наше «в итоге» еще не наступило, — неожиданно мрачно вставляет Гарри, не поднимая взгляда. — Возможно, и останемся. — Нет, — спорит Сириус резко, и в его голосе стальная бескомпромиссность. — Я не позволю этому случиться. Всё уже идет не так, и в наших силах не допустить иного развития. Гарри пространственно кивает, словно услышал, но не понял сказанное до конца. Римус изучает его внимательным взглядом, пытаясь понять его реакции, но Сириус отвлекает их обоих. Он нелепо подползает к краю кровати, а затем, в противовес, очень ловко спрыгивает с неё и оказывается на ногах. Он подходит к Гарри в три больших шага и распахивает свои объятия — тому не требуется много времени. Парень ныряет в них, крепко сжимая пальцы на спине, совершенно наплевав на заметный запах табака и алкоголя, исходящий от мужчины, и Сириус проводит ладонью по его волосам успокаивающим жестом. — Никто не умрёт, — говорит он негромко, но наклоняясь так, чтобы Гарри точно услышал. — Больше нет. Я обещаю тебе. Гарри кивает, но не отстраняется, и Сириус прижимается небритой щекой к его затылку, прикрывая глаза. В такие моменты он всегда думает, что Джеймс справился бы лучше, потому что в детстве тот всегда находил правильные слова и улыбался, вопреки всему. Блэк снова проводит по непослушным Поттеровским волосам и сжимает глаза чуть крепче — алкоголь и стресс делают его сентиментальным. Римус молчит и не говорит о том, что Сириус всегда обещает больше, чем может выполнить.

***

Гарри возвращается к себе в странном настроении: на смену тревоге, злости и печали приходит опустошение. Он опускается на кровать, растягиваясь на ней, но не успевает даже выдохнуть — раздается тихий стук в дверь. В любой другой ситуации он бы проигнорировал его, но Гарри знает, что Рон уже отправился в Нору, Люпин — по своим делам, а Сириус вернулся на кровать в компании бутылки, и потому гостем может быть только один человек. Он выпрямляется на кровати с негромким «заходи» и встречает подругу тёплым взглядом. Гермиона смотрит на него, открывая рот, но почти сразу оказывается не в состоянии контролировать свои эмоции и почти подбегает к нему, начиная плакать буквально находу. Гарри выпрямляется, поднимаясь на ноги, и ловит её в свои крепкие объятия, когда слышит негромкий подавленный всхлип. — Гарри, — выдыхает она негромко и зарывается носом куда-то в район его шеи. Гарри закрывает глаза, защищенные от её густых волос очками, и сжимает Гермиону крепче. — Рон рассказал всё же? — спрашивает он тихо. Гермиона кивает, всхлипывая снова, и он чувствует, как намокает его футболка там, где должно быть её лицо. — Я не дам кому-либо обидеть тебя, Гермиона, — обещает он ей, и тогда она отлипает от него с сердитым взглядом, внезапно ставя в ступор подобной реакцией. — Я расстроена не из-за этого, — говорит она, утирая глаза отпустившей его рукой. — Не из-за себя! Я готова пожертвовать своей жизнью ради тебя, ради Рона в любой момент... — Не надо, — обрывает её Гарри и хмурится. Новая слеза, упущенная ладонью, стекает по девичьей щеке, и он сам стирает её пальцем. — Это наша задача — защищать тебя, Гермиона. Иначе, какие мы мужчины? Она фыркает, прикрывая глаза, и трясёт головой. — Давай обойдемся без гендерных предрассудков, — просит она грустно. — Мужчины заслуживают защиты и заботы не меньше женщин. Гарри ничего не отвечает, но не потому что согласен с ней — просто не хочет спорить. И вместо этого притягивает её обратно, в этот раз обнимая чуть слабее, но и спокойнее. — Ты можешь верить в это, если тебе хочется, — разрешает он в шутку, и Гермиона снова фыркает, но звук тонет в ткани его футболки. Гарри рассматривает закрытую дверь и слушает дыхание подруги, прокручивая всё произошедшее снова и снова, понимая совершенно точно, что если бы пришлось выбирать: он бы спас её и Джинни. И почти уверен, что остальные бы поняли. А даже если и нет — его это не волнует. — Я рад, что ты есть в моей жизни, — говорит он честно, заставляя Гермиону вновь вынырнуть из-под его руки. Она целеустремленно ищет его взгляд и сжимает опустившуюся ладонь достаточно крепко: — Ты мой лучший друг, Гарри, — говорит, и в её голосе сквозит вся уверенность этого мира. Она хмурится, придавая своему виду настойчивости, и Гарри неожиданно улыбается. — Я знаю, — отвечает и растягивает губы шире. — Я слишком выделяюсь на фоне всех остальных претендентов, чтобы им не быть. Рону даже пришлось делать тебя своей девушкой, чтобы ты хоть немного-.. Гермиона смеётся и тычет ему пальцем под ребра, заставляя прерваться и негромко рассмеяться в ответ. Но она не опровергает услышанное — только сжимает его ладонь крепче. Гарри кивает в сторону кровати и предлагает совершенно нейтральное для них обоих: — Может, приляжем? И Гермиона кивает, утягивая его в сторону кровати, и устраивается на краю слева, поворачиваясь на бок. Гарри ложится рядом, но остается на спине. Его взгляд привычно устремляется в потолок, но затем он позволяет себе закрыть глаза. Они молчат какое-то время, и всё, что он слышит — мерное дыхание Гермионы, неосознанно подстраиваясь под заданный ритм. Но затем Гарри спрашивает: — Ты слышала про крестражи раньше? И поворачивает к ней голову, вытягивая шею, чтобы посмотреть в глаза. — Читала, — кивает Гермиона задумчиво и негромко выдыхает. — Наткнулась, когда готовила реферат по ЗОТИ на шестом курсе — Макгонагал выписала мне пропуск в запретную секцию, помнишь? Гарри кивает, смутно припоминая что-то подобное. — Но я совру, если скажу, что запомнила что-то конкретное, — признается она, немного стыдливо прикусывая губу. — Я помню, что меня поразила сама идея подобной магии, но я решила, что никто в здравом уме не решится на такое. — В этом-то и проблема, — кивает Гарри. — Волдеморт совершенно точно не в здравом уме. Гермиона поджимает губы и говорит неуверенно: — Я всё ещё не могу представить себе, что он действительно может вернуться, — признается, и её пальцы сжимают его предплечье в поисках моральной опоры. — Это звучит слишком дико. — Согласен, — Гарри снова кивает и прокручивает в голове услышанную ранее историю — та звучит сломанным голосом. — Мне тоже очень хочется поверить, что этот Малфой просто слетел с катушек и выдумал всё. — Но ты веришь ему, — замечает Гермиона тихо. — Почему? — Ты тоже веришь, — пожимает он плечами вместо ответа, но Гермиону это не устраивает. — Я поверила ему с самого начала, — напоминает она. Гарри выдыхает, и его грудная клетка заметно опускается. — Если бы ты видела, как он рассказывал это, то ты бы не задавала мне вопросов. Даже Рон поверил. Гермиона не комментирует последнюю фразу про Рона, вместо этого вставляет слегка недовольно: — Я не понимаю, как мне реагировать на то, что Сириус попросил меня не участвовать в этом разговоре, — её голос становится тише под конец: — Я никак не могу понять, почему. Гарри выдыхает носом и переключается на обдумывание. — Возможно, он боялся, что Малфой снова нападёт на тебя, — предлагает он самое очевидное, но Гермиона находит его взгляд и хмуро вздергивает бровь, показывая, что она об этом думает. — Ладно, может, он просто переживал за твоё эмоциональное состояние? Девушка задумывается, потому что эта причина пока кажется ей самой реалистичной, кроме единственной оставшейся — и Гарри озвучивает её следом немного неловко: — Или, может, он просто предположил, что ты можешь отреагировать немного эмоционально? Или если бы кто-то решил использовать более серьёзные методы допроса, ты бы явно стала протестовать... — Что?! — восклицает Гермиона, подрываясь и выпрямляя локти для опоры. — Вы что, собирались его пытать?! Гарри хмыкает и склоняет голову в жесте, который буквально кричит «вот именно об этом я и говорил», но отвечает: — Не думаю, — и это чистая правда. — Просто некоторые разговоры должны оставаться... — Гарри может предсказать реакцию подруги на его слова еще до того, как озвучивает их: —...мужскими. И Гермиона действительно возмущается — искренне, эмоционально, естественно, и Гарри улыбается, притягивая её к себе ближе и обрывая тираду. Она заваливается на него, но Гарри помогает ей устроить голову на его плече и оставляет руку в её волосах, перебирая пряди. — Просто прими это как жест заботы, — предлагает он честно спустя время, когда Гермиона наконец перестает пыхтеть у него под ухом и устраивается удобнее. — Сириус прекрасно понимает, что мы с Роном в любом случае тебе все расскажем, и это не было попыткой что-то спрятать от тебя. Скорее отложить. Гермиона молчит какое-то время, анализируя его слова, а затем негромко выдыхает. — Ладно, — соглашается и прикрывает глаза, наслаждаясь легкими прикосновениями к волосам. — Так уж и быть. Гарри снова рассматривает потолок, но тепло Гермионы на его плече успокаивает, и мысли в голове приобретают скорее фоновый формат — вроде есть, вроде с чем-то связаны, но больше не пытаются атаковать его. Девушка тоже, кажется, думает о чём-то своем, но как выясняется — скорее о ком-то, нежели чём-то. — Как он? — спрашивает она аккуратно, и Гарри не уточняет. — Паршиво, — признается честно и не пытается делать вид, что не заметил состояние Малфоя. — Снейп сказал, что попробует что-то придумать, но Малфою плохо уже сейчас, и я не до конца понимаю, что он будет с этим делать. — Это теперь не только его проблема, — заключает Гермиона, и по её голосу слышно, что она хмурится. — Надо попробовать что-то придумать... — Ты много знаешь о наркоманах? Гермиона вздрагивает, и новый выдох выходит шумным. — Нет, но, может, Сириус знает? Гарри напрягается. — Сириус не использует подобные вещества, — напоминает он хмуро. — Я знаю, — кивает Гермиона. — Но он употребляет алкоголь и курит сигареты — эти вещи тоже в какой-то мере являются... — Перестань, — просит Гарри неожиданно, и Гермиона замолкает на полуслове. Он старается не думать о Сириусе в таком ключе, потому что знает, что его крестный — намного больше, чем это. Он смелый, преданный, искренний, настоящий, и он сделает всё ради него. Но Гарри также знает, что Сириус — сломанный, преданный лучшим другом, брошенный, оставленный в должниках, оклеветанный. И еще знает, что мужчина не умеет справляться со своими эмоциями другими методами, и потому... Возможно, Гермиона права. Наверное, Сириус мог понять этого Малфоя лучше других. — Сириус — хороший человек, — говорит Гермиона неожиданно, и Гарри дёргает губами в улыбке, потому что да. — Сириус — лучший человек, — уточняет он спустя секунду и слышит тихий смешок. Она не спорит. — Вчера он сказал, что рад, что я живу в этом доме и всегда хотел дочку, — признаётся она почти что шёпотом, и Гарри удивлённо вскидывает брови, но почти сразу же принимается улыбаться его коронной дразнящей улыбкой. — О-о-о, Гермиона, так, может, он тебя усыновит? Станешь Гермионой Блэк — только представь, какой желчью изойдутся все Слизеринцы. Гермиона смеётся громче, и в её смехе слышится одобрение. — Мне уже восемнадцать, — напоминает она, — меня поздно усыновлять. Да и у меня есть родители, если ты не забыл. — Мне иногда кажется, что скорее они забыли об этом, — отвечает он чуть суше и почти жалеет, потому что Гермиона напрягается и вновь отстраняется. Она приподнимается и принимает сидячие положение, разворачиваясь к нему лицом. — Я не могу их за это винить, — говорит она честно и почти что спокойно. Гарри не отводит взгляда от её лица и неожиданно для себя понимает, что Гермиона действительно не реагирует на это так, как раньше. — Им сложно понять этот мир, потому что они никогда не были и не смогут быть его частью, и сколько бы я не рассказывала — это всё равно что читать книгу. Ты вроде увлечен, вроде погружаешься, но когда встаешь утром — твоя реальность заставляет забыть обо всём другом. Да и трудно представить, как бы мы поддерживали близость, если большую часть года даже не виделись. — Другие люди находят возможность, — Гарри пожимает плечами. — Эти другие — как правило, маги, неправда ли? — усмехается она немного грустно, и опускает взгляд вниз: печальная улыбка остается на её лице. — Я не виню их за это, правда. И очень благодарна за всё, что они для меня делали. К тому же мне восемнадцать... — Ты так часто напоминаешь мне об этом, — говорит Гарри внезапно, — что я скоро решу, что у тебя уже начался кризис среднего возраста, и ты стала считать себя слишком взрослой. — Ну, я как минимум старше вас с Роном, — пожимает Гермиона плечами, пытаясь сохранить серьёзный вид, но почти сразу сдаётся. Смеётся громко и искренне. — Ладно, признаю, мы всё ещё молоды, и жизнь ещё только стелится у наших ног. — Верно, — кивает Гарри. — И жизнь эта будет длинной, насыщенной и счастливой. Он находит её ладонь, сжимает чуть сильнее, заставляя поверить ему, и Гермиона кладёт вторую руку поверх — проводит пальцами по выделяющимися костяшкам и улыбается немного грустно. — Главное, чтобы в ней был ты, — заключает она в итоге, и Гарри ничего не отвечает. Только сжимает руку немного сильнее.

***

Гермиона ложится обратно, но теперь опускает голову на подушку. Рассматривает лицо Гарри в профиль. Бескомпромиссно лохматые пряди падают ему на лоб, и её руки чешутся в желании убрать их в сторону, но она останавливает себя. Потому что Гарри прикрывает глаза, и она просто скользит взглядом дальше. Его брови слегка выделяются, выдвигаясь вперед, и дужки очков наверняка снова оставят небольшой след на переносице, когда он снимет их перед сном. На щеках — следы свеже сбритой щетины, и Гермиона пытается вспомнить, когда они успели так повзрослеть. Ей кажется, что если она закроет глаза, то снова вернётся в прошлое. Сложно выбрать лучший из годов, проведенных в Хогвартсе, потому что каждый из них был замечательным. Вопреки всякой ерунде, мерзким людям и странным конфликтам, наперекор случайным ссорам и той нелепой, до сих пор дерущей что-то внутри, интрижке Рона с Лавандой. Гермиона вернулась бы в любой из этих моментов с радостью. Потому что взрослеть было страшно. Только вот произошедшее последних дней перевернуло всё с ног на голову, и мысль о том, что этого взросления у каждого из них может и не быть — куда хуже. И Гермиона не хочет, но всё равно заставляет себя представить: что, если Гарри Поттер мёртв? Она делает себе больно почти что осознанно и снова цепляется за одну и ту же фразу, представляя её, сказанную другим голосом. — Гарри Поттер мертв, — должен сказать Волдеморт шипящим голосом и рассмеяться. — Я убил Гарри Поттера, — повторить ещё раз. Гермионе кажется, словно она слышит эту наяву, но никак не может представить себе внешность Волдеморта. Потому что... Как? Как должен выглядеть воскресший из мертвых тёмный волшебник и жестокий убийца? Как должен выглядеть тот, кто расколол свою душу на несколько частей? Тот, кто хотел убить Гарри ещё младенцем, наплевав на всё, и только искренняя любовь и жертва смогли его остановить. Гермиона прокручивает это снова и снова, пока не пытается переписать что-то хотя бы в своей голове. — Гарри Поттер жив, — говорит она себе, и её голос звучит уверенно. — Никто не сможет убить Гарри Поттера, — повторяет и кивает для большей убедительности. — Потому что любому, кто попробует, придется пройти через меня, через Рона, через Джинни, через Сириуса, через Римуса, через-.. Внутренний голос почти устаёт перечислять имена, но Гермиона чувствует себя довольной, когда делает это. У Гарри Поттера так много защитников, что это должно иметь смысл, должно. Но есть в этом всём нюанс. Неужели в том мире, о котором рассказал их неожиданный гость, у Гарри их не было? Она вспоминает голос Рона, сбивчиво объяснявшего ей произошедшее, и понимает, что были. Просто умерли. И внутри что-то громко падает, когда она думает об этом. Умирать не хотелось. Как ни крути. Хотелось жить. Открывать для себя новое, исследовать мир от и до — настолько, насколько он позволит. Хотелось любить, хотелось чувствовать любовь. Хотелось делать это ещё много-много лет. Но ради Гарри, — решает Гермиона, — она была бы готова отдать и это тоже. Потому что Гарри — её главное, её лучшее, её самое родное, и у неё никак не получается представить себе жизнь без него. Мысли утекают к Рону, и Гермиона совершенно искренне решает, что ради него непременно умрёт тоже. Если это потребуется. И она пытается отследить эту линию едва заметного «но», но всё никак не выходит. Гермиона сдаётся и не пытается больше, потому что каждая попытка неожиданно отдаёт стыдом. Поэтому она возвращается мыслями к Гарри и снова смотрит на его лицо. И даже не сразу замечает, что тот спит. Гермиона замирает, прислушиваясь к мерному дыханию, а затем аккуратно приподнимается, чтобы снять с него очки. Гарри смешно ведёт носом, когда дужки щекочут переносицу напоследок, и Гермиону улыбается. Тянется через него и оставляет очки на столике неподалеку, возвращаясь на своё место. Ложится на бок, прикрывая глаза тоже, и слушает чужое дыхание. Гарри Поттер жив, — напоминает она себе снова. — Никто не убьёт Гарри Поттера. И эта мантра утягивает её в странный несвоевременный сон слишком легко. На часах — шестнадцать тридцать две.