Часть 2

Её пальцы — длинные. Покрытые множеством маленьких царапин и белёсых крошечных шрамов, но все ещё очень мягкие и нежные. Чувствительные. Драко знает, что если проведет кончиком носа по её костяшкам, она негромко вздохнет, а по коже пробегут мурашки. Если мягко коснётся губами, она огладит их подушечками, одобрительно лаская. А если он обхватит пальцы плотнее, проходясь языком, то услышит её негромкий стон. Драко так любит эти пальцы. Наверное, именно поэтому не отводит от них взгляда всё это время. Её спокойный голос рассказывает о чем-то на фоне, и коротко подстриженные ногти барабанят по поверхности стола, пока она пытается вспомнить позабытую деталь. А потом скользят по краю чашки, обводя золотистую окантовку, прежде чем берутся за ручку и подносят к губам. Она делает глоток кофе, довольно жмурясь, но пальцы всё равно остаются на чашке и сжимаются чуть крепче. Драко так любит её пальцы. Он так любит их.

***

Холодная капля стекает по его виску и становится первым, на что Драко обращает внимание, когда снова способен думать. Мокрый след остужает, испаряясь в воздухе, но одновременно словно проникает внутрь. Драко кажется, что он чувствует, как вселенная создается вокруг него. Плавно и медленно, отталкиваясь от этого первого поверхностного ощущения, она зарождается, разрастаясь вширь, ныряя вглубь. Какая жалость, всё же, что она приносит с собой и боль. Драко приоткрывает рот, и кожа губ трескается в самых уголках. В горле — пустыня. Густой комок застревает внутри, и Драко пытается воскресить в памяти необходимые рефлексы, чтобы, наконец, с трудом его проглотить. Слюна во рту тягучая, приторно сладкая. Слишком вязкая. Тихий, почти неслышный стон вырывается из его груди. У Драко не выходит его поймать. Сил нет. Абсолютно. Ни на что. Вечность проходит мимо, пока он лежит, неподвижный. И не остается ничего, кроме неприятных ощущений. Драко тонет в них и всего на мгновение верит, что больше никогда не откроет глаз и не увидит света. Но почему-то каждый раз, когда надеется, что, наконец, встретит своё «больше нет», кто-то врывается в его мир и вытягивает на поверхность, не считаясь с его мнением. Эгоистичные ублюдки. Совсем как он. Мокрая ткань скользит по его лицу, смазывая следы пота и слёз, и Драко неосознанно подаётся ей навстречу, пытаясь приподнять голову. Но тело не слушается. Он снова стонет, стремясь вернуть утраченную прохладу, и мир — впервые — оказывается к нему благосклонен. Ткань опускается на лоб, пуская ледяные струйки стекать к ушам, а затем капли воды падают ему на губы. Драко распахивает рот шире, не в силах сдержать восторженный вдох, и пытается слизать их языком. Новое прикосновение — под шеей, и он думает о том, что его давно так не касались. Пальцы поднимаются вверх, слегка массируя затылок, и Драко тихо стонет от смеси напряжённой боли и приятного расслабления. Круговые движения поднимаются выше, но вскоре возвращаются обратно, чтобы вновь коснуться шеи, обводя выпирающие позвонки напоследок. Он пытается что-то сказать, но слова не формируются в голове. А затем пальцы на его коже замирают, и Драко почти жалеет, что вообще предпринял попытку заговорить. Мягкий голос мажет по нему, наклоняясь ближе, и ему удается различить последние слова: — ... по..ву... позову... кого-нибудь... Он тянется к нему, но голова качается в сторону, не желая подчиняться его воле. Драко слышит отдаляющиеся шаги и тихий скрип двери. Он остается в комнате один. Первое по-настоящему живое ощущение исчезает так же быстро, как и появилось. Что-то внутри почти что скорбит.

***

В комнате темно, когда Драко открывает глаза в следующий раз. Трудно передать словами, насколько он этому благодарен. Драко привычно пытается прийти в себя и вернуть контроль над собственным телом. Это не первый раз, когда он отключается после принятия зелий, но парень не помнит, чтобы когда-либо ему было так плохо. Да? А как же тот раз, когда она умерл-... — ласково подсказывает внутренний голос, и Малфой инстинктивно сжимает челюсть, в хлесткой пощечине затыкая проснувшееся сознание. Потому что да. Тогда было определенно хуже. И если Драко хочет вернуть контроль, ему нельзя об этом думать. Нельзя. Поэтому он насильно переключает себя на обстановку вокруг. Где бы ни находился, в доме явно несколько этажей, и он на одном из первых. Потому что по потолку над ним всё время кто-то ходит. Расхаживает туда-сюда, иногда — наискосок, и Драко приходит к выводу, что людей должно быть несколько. Он пытается подключить слух, но дом такой старый, что скрипит сам по себе. Драко почти уверен, что деревянному полу хватит одного дуновения ветра, чтобы разразиться матерной тирадой. Обстановка, в общем, практически знакомая. Ручка проворачивается с новым неприятным звуком, и Драко косит взглядом в сторону приоткрывшейся двери, с трудом поворачивая голову. Люпин смотрит на него с мягкой улыбкой. — Рад, что ты всё же проснулся, — говорит он, прикрывая за собой дверь. — У меня, по правде сказать, закрались сомнения, когда ты не приходил в себя трое суток. Трое?.. Люпин замечает удивление на его лице и, кажется, даже радуется этому. Потому что это значит, что происходящее — не норма. — Учитывая количество всякой дряни в твоей крови, отправлять тебя в больницу было опасно, — продолжает он, подходя ближе и присаживаясь на стул, что всё это время стоял возле узкой кровати. — Никто из нас не смог бы объяснить, кто ты такой, и почему в таком состоянии. Я так и не понял, откуда ты, но здесь зависимые от... веществ не в почёте. Драко скользит взглядом его лицу и с трудом хрипит: — Объясни мне, что происходит... Люпин отвечает не сразу. Хмурится, складывая руки на груди, и задумчиво смотрит куда-то перед собой. Выглядит так, словно сам пытается сопоставить всю известную ему информацию в режиме реального времени. — Боюсь, что у меня нет ответа на твой вопрос, — признается он вскоре. — Но я могу попытаться озвучить то, что мне известно. Драко не прерывает — одним взглядом просит продолжать. — Если начинать с самого начала, то тебя обнаружили на улице возле дома, и, судя по деталям, в которые меня посвятили немного смутно, ты был в неадекватном состоянии. Воспоминания о гудках, рвоте и испуганном голосе проносятся слишком быстро, чтобы успеть зацепиться за них. Люпин продолжает: — Тебя переместили в дом, чтобы не бросать на улице, заблаговременно обезоружив, но когда ты пришел в себя, то все равно решил напасть на... — мужчина хмурится, — одного из наших. Далее тебе попытались устроить допрос с пристрастием, ты почему-то решил, что умер и напугал всех вокруг непонятными фразами. Люпин скользит по нему задумчивым взглядом. — Потом вернулся Сириус, быстро посвященный в курс дела, и тогда уже он попробовал повзаимодействовать с тобой, с удивлением замечая, что в тебе течет кровь Блэков, а этот дом воспринимает тебя как одного из полноправных хозяев. Дом Блэков. Вот оно что. — Сириус попробовал привести тебя в чувство с помощью зелья, поговорить и убедить тебя, что ты вполне себе живой, а дальше... ну, при условии, что он не врет, конечно, — Римус хмуро хмыкает, но не теряет общей серьезности, — твоя психика не выдержала этого осознания, и ты отключился. Драко помнит, что всё происходящее не было настолько... сухим. В голове всплывают странные слова про отца, но он опять не успевает их обдумать. — Дальше в этом уравнении появляюсь я, и мы уже вместе пытаемся привести тебя в чувство, но, судя по всему, делаем только хуже, и смесь зелий в твоей крови приводит к припадку. Я так и не знаю, что именно ты принял и в каких количествах, но... — Люпин замолкает, сталкиваясь с ним взглядом, и Драко невыносимо хочется почесать глаза под веками. — Думаю, что я и не хочу знать этого. Пока что. У меня есть гораздо более насущные вопросы к тебе и ко всему происходящему в целом. — Планируешь новый допрос? — хрипит Драко, кашляя, и поворачивает голову в поисках какой-либо воды. Люпин считывает это и вытягивает из стакана неподалеку чистую мокрую ткань, даже не пытаясь выжать её. Лишь подставляет ладонь, пока несет ко рту Драко, а затем дает жидкости свободно стекать на сухие губы. Римус повторяет эту операцию ещё несколько раз, и у Малфоя впервые получается сказать без такой рези в горле: — Спасибо. Люпин кивает, а затем отвечает на озвученный до этого вопрос. — Я не планирую делать тебе больно или запугивать, потому что ты не похож на человека, которого так уж легко запугать. Но я не могу не согласиться с остальными, что ты можешь представлять угрозу, и нам критично важно знать, кто ты такой и откуда взялся. — Дай угадаю, — говорит и пытается дёрнуть губами в кривой усмешке, — Блэк рвёт и мечет, хочет скормить меня стае разгневанных пикси-.. — Вообще-то нет, — прерывает его Люпин. — Как ни странно, он считает, что единственная угроза от тебя сейчас — что ты заблюешь его любимый ковёр или откинешься, а ему придётся что-то делать с трупом в собственном доме. Драко приподнимает брови в растерянном удивлении, и Римус неожиданно улыбается: — Видимо, доверяет крови Блэков. — Напрасно, — заключает Драко. — Не с Беллой в качестве кузины. Люпин хмыкает недобро, соглашаясь, и что-то серьёзное скользит в его взгляде. А затем дверь распахивается снова — в этот раз гораздо наглее, — и Сириус Блэк, словно почувствовавший, что обсуждают именно его, проскальзывает в комнату ленивой тенью. — Извините, задержался, — бросает с порога и подходит ближе. В отличие от Римуса, сидящего на стуле рядом, Блэк пихает ноги Драко в сторону и садится на кровать, облокачиваясь на боковушку. Малфой шипит от неприятной тянущей боли в мышцах, но сгибает ноги в коленях, чтобы дать ему место. Сириус выглядит так, словно происходящее вдруг стало для него абсолютно нормальной вещью. Люпин смотрит на него неодобрительно. — Что? — спрашивает Блэк с вызовом, но почти сразу поворачивается к Драко, игнорируя друга. — Так что ты там говорил про мою кузину? — Только хорошее, — хрипло усмехается Малфой, и Сириус брезгливо кривится, тряся головой, словно пёс. — Мало того, что Малфой, так ещё и... — Блэк замирает на полуслове, и его глаза округляются. — Погоди. Только не говори, что ты её отпрыск-.. Харкающий смех вырывается из его груди, когда Драко слышит это предположение, и столь искренняя реакция, кажется, успокаивает Сириуса почти сразу, хотя он и продолжает сверлить его взглядом. А затем поворачивается к Римусу, негромко уточняя: — Ты не знаешь, среди Малфоев есть женщины нашего возраста? Люпин приподнимает бровь, и они оба словно забывают о присутствии третьего в попытках понять, откуда в Драко взялась кровь Блэков. — Ты же не думаешь, что его отцом мог быть... Регулус? Сириус хмурится, напрягаясь, и лишь скованно пожимает плечами. А затем снова вспоминает о присутствии Драко и спрашивает: — Сколько тебе лет? — Двадцать семь, — отвечает он спокойно, но не дает Блэку развивать эту идею дальше, объясняя, как есть: — В семье Малфоев не рождалось девочек уже много столетий. Мой отец — Люциус Малфой. Оба мужчины выглядят так, словно им по-прежнему не нравится его ответ, но в этот раз никак не комментируют конкретно эту деталь. — И кто тогда мать? — спрашивает Сириус пространственно, но снова приходит к какому-то совершенно дикому, судя по его лицу, выводу: — Только не говори, что Андромеда изменила Теду с грёбаным Люциусом, мать его, Малфоем? Драко приподнимает брови, совершенно не понимая, почему Блэк так старательно скидывает со счетов самую адекватную кандидатуру его матери, мысленно подкладывая под отца её сестер. — Нарцисса, — перебивает он хмуро, когда это начинает надоедать. — Моя мать — Нарцисса Малфой. И... что-то явно не так. Драко переводит взгляд с одного мужчины на другого, и его глаза очень болят, ничуть не одобряя подобных передвижений. Но... что-то не так. — Сколько тебе лет? — снова спрашивает Сириус, сжимая губы так сильно, что те белеют. Люпин бросает на друга обеспокоенный взгляд, и Драко хмурится, вообще ничего не понимая. — Двадцать семь, — повторяет неуверенно, словно на секунду опасается, что эта информация может кого-то задеть. Блэк увеличивает глаза, и на его лице проступает всё более отчётливая гримаса ярости, когда он резко встает с кровати. Мужчина делает несколько шагов вперёд чисто по инерции, запуская пальцы в волосы и с усилием оттягивая корни, а затем оборачивается, быстро подходит обратно, скидывает с Малфоя влажное от пота одеяло и резко хватает Драко за плечо, вскидывая вверх. Перед глазами снова всё плывет, и слабость подкашивает ноги. Люпин подхватывает его с другой стороны, не давая упасть, и бросает суровое: — Сириус! — в сторону лучшего друга. Блэк поджимает губы, понимая, что не стоило быть настолько небрежным, но он слишком очевидно зол, чтобы извиниться. Драко цепляется за эту эмоцию в попытке разобраться в происходящем. — Мы идём к стене и, чёрт побери, я дал тебе возможность сказать правду самому, — бросает Сириус, а затем ныряет под его плечо, заставляя выпрямить подкосившиеся ноги. Он тянет его так уверенно, что Драко даже не сопротивляется и каким-то чудом шагает вперед. Люпин следует сразу за ними, готовый подловить в любой момент. Малфой подумывает спросить, что происходит, но Блэк и так шипит в районе уха: — Либо ты, сукин сын, врешь, — прерывается, чтобы вдохнуть сквозь сжатые зубы, и подкидывает Драко вверх, забирая на себя чуть больше веса чужого тела. — Либо я оторву Малфою Старшему его чертовы яйца и заставлю сожрать их у меня на глазах, и ни один дементор меня не остановит. Всё, на что хватает моральных сил — открыть рот. Мир вокруг отвратительно плывет, и Драко мутит. Он пытается перебирать ногами, но знает, что может перестать это делать и ничего не изменится — Сириус буквально тащит его на себе. Слава всем богам, цель их назначения оказывается близко. Блэк распахивает дверь с ноги, чудом её не выбивая, и Римус что-то хмуро бросает за их спинами, но Сириус не обращает на него внимания. Он проходит в центр комнаты и замирает, принимаясь скользить по стене взглядом. Драко с трудом фокусирует собственный на фамильном древе Блэков и до него, наконец, доходит — мужчина хотел убедиться. Только причём тут... Сириус взмахивает палочкой, заставляя родовую магию заискриться вновь, проявляя новый рисунок. — Мать твою... — ошарашенно шепчет мужчина, и его хватка на руке Малфоя неосознанно ослабевает, из-за чего тот едва не падает и болезненно шипит. — Чёрт, прости. Мужчина перехватывает его удобнее и оглядывается в поисках какой-нибудь мебели. Взгляд падает на кресло, и он кивает Римусу с быстрой просьбой: — Лунатик, пододвинь. Люпин делает это молча, и Драко оседает в кресло как мешок с картошкой, шумно втягивая воздух. Взгляд всё ещё плывет, и только спустя тридцать долгих секунд у него получается сосредоточиться на ажурных ветках и небольших портретах. Он находит молодое лицо матери легко. Светлые волосы, запах которых Драко может воскресить в любой момент, слишком хорошо ему знакомы. Даже не замечает, что едва улыбается. Правда мужчины рядом полностью рушат атмосферу. — Я не понимаю, как это возможно, — произносит Римус, и Сириус едва не клацает зубами. — Херов педофил, — рычит он сквозь зубы, и Драко хмурится, переспрашивая тупо: — Кто?.. Блэк резко поворачивается к нему. — Папаша твой, кто еще. И... что-то не стыкуется. — Какого черта ты так смотришь, — восклицает Сириус, взмахивая руками. — Если тебе двадцать семь, это значит, что она родила тебя в шестнадцать! Драко открывает рот, в ужасе распахивая глаза, и не понимает, то ли врезать ему, то ли засмеяться. Какие еще шестнадц-... Он замирает. Все его мысли падают на пол перед ним, разбрасываясь в произвольном порядке, но некоторые осколки собираются в странные изображения, которые Драко не может соотнести. Он крутит их и так, и иначе, но те всё равно не сходятся. Странный блик одного из них слепит его, заставляя дернуться ещё раз, прежде чем он впивается пальцами в обивку кресла до побелевших костяшек. Драко знает, что никто не ждёт от него этого вопроса, когда всё же спрашивает: — Почему семнадцать? Блэк замирает в середине движения, так и не согнув колено до конца в попытке подойти к стене ближе, и переводит на него недоумевающий взгляд: — Что? Я сказал шестнадцать вообще-то, если ты-.. Драко резко дёргает челюстью в сторону и тоже поворачивается к нему лицом. — Почему ты сказал, что мой отец гниёт в Азкабане последние семнадцать лет? Почему именно этот срок? Отрывки их первого разговора только сейчас приобретают реальный смысл и отчаянно не сходятся на прямой линии. — Эм-м, — растерянно бросает Блэк, абсолютно не готовый к подобному вопросу, но отвечает: — Потому что с момента смерти Джеймса-.. — коротко хмурится и исправляется: — вернее, падения Волдеморта прошло семнадцать лет, и... — он трёт щетину с характерным звуком, — ну ладно, может шестнадцать, если так уж совсем ровно считать, но если судить именно по годам... Слова выбивают почву из под ног, и рой новых несостыковок бьёт в него, пока разум пытается найти какую-то свою извращенную логику в происходящем. Но логики нет. Драко обрывает Сириуса на полуслове, переставая слушать его странное бормотание не по делу, с главным вопросом, выжигающим дыру в его мозгу: — Какой сейчас год? И перестаёт дышать. Блэк замолкает. Его брови медленно приподнимаются, отражая сначала растерянность, а сразу следом — скользкое, почти недоверчивое осознание: — Тысяча девятьсот девяносто восьмой. Драко смотрит на него, замерев. Ответ отказывается быть им услышанным. Напоминает скорее набор каких-то букв. Потом те сливаются в звуки, но всё ещё не имеют смысла. Драко прокручивает их снова и снова. По кругу. Каждый раз добавляя по букве. Т. Т-ы. Т-ы-с. Т-ы-с-я. Т-ы-с-я-ч. Т-ы-с-я-ч-а. Тысяча д. Тысяча д-е. ... Проходит целая вечность, прежде чем все они складываются вместе, и Драко понимает, что всё, что на самом деле имело значение — по сути, лишь первая цифра, потому что-.. — Какой сейчас, по-твоему? — догадывается Блэк, застыв на месте, и Драко чувствует себя таким невероятно растерянным, потому что: — Две тысячи седьмой. Кровное родство впервые так отчётливо напоминает о себе, когда оба мужчины замирают с совершенно одинаковыми лицами: словно кто-то долбанул их дубиной по затылку, одновременно с этим отправив в полёт с лестницы. Драко смотрит в серые глаза напротив и почти слышит громкий свист, заканчивающийся характерным карикатурным «бам-с». Блэк находит на его лице ту же эмоцию. Только смеяться почему-то не хочется.

***

Сириус сидит на полу, оперевшись на стену и заслоняя собой портрет кого-то из дальних родственников. Его ноги вытянуты вперед. Взгляд — абсолютно пустой — смотрит в сторону. Римус стоит неподалеку, сложив руки на груди, и не прекращает хмуриться. Мыслительный процесс буквально отражается у него на лице. Драко не находит сил шевелиться. Он всё смотрит, и смотрит, и смотрит на портрет своей матери напротив, и время от времени соскальзывает к отцу — гордое выражение лица кричит самодовольством, даже нарисованное. Драко возвращает взгляд к матери, когда негромко замечает: — Слишком молодое лицо. Сириус вздёргивает голову, поднимая на него странный взгляд, пока Римус рядом нервно выдыхает. Драко всё смотрит и смотрит на портрет, сравнивая его со всеми остальными, и понимает то, чего не понял сразу: — Она мертва. Блэк молчит. — Поэтому вы перебирали остальные варианты, — продолжает Драко сухо. В конце концов, он уже хоронил её однажды. Только старше. Она была намного старше. Ему больно думать, что он проведёт вечность загробного мира без неё. — Как это случилось? — Она отказалась принять метку, — отвечает Сириус без промедления, и Драко переводит на него растерянный взгляд. — Что? — Отказалась вступить в ряды Пожирателей, и её запытали до смерти в назидание другим. Наверное, поэтому мой брат Регулус согласился стать частью этого безумия. Обучение сработало. Знания в голове словно переписываются с каждым новым словом. — А ты? Блэк откидывает голову, намеренно ударяясь затылком о стену, но густые волосы всё равно смягчают удар. — А я сбежал раньше и выжил. Драко заторможенно кивает и возвращает взгляд на стену. Его мать — красивая женщина. Была. В любом возрасте. Правда, он так и не увидел её старой. Но готов поспорить на что угодно — она и тогда была бы красивее всех. Тишина накрывает комнату, и все погружаются в собственные мысли, каждая из которых мрачнее предыдущей. Драко не понимает, как так выходит, но слабость в теле неожиданно лишает его и моральной защиты. Он снова находит взглядом Сириуса и говорит только ему, полностью игнорируя присутствие Люпина рядом. — Ты спрашивал, почему я решил, что умер, — Блэк встречает его взгляд сразу же и сводит брови, показывая готовность услышать. — Это всё потому что этого не может происходить. Потрескавшиеся губы неприятно горят, и Драко проводит по ним языком, зная, что это не поможет. — И дело даже не в том, что сейчас не две тысячи седьмой, — он произносит и хмурится, словно сам не осознает, что говорит. — Честно говоря, я всё ещё не до конца уверен, что верю вам, потому что я видел такое количество ходячих трупов, что это почти дико. Сириус нервно щёлкает пальцами, и Драко рассматривает несколько нечитаемых татуировок на костяшках. — Мы тоже? — неожиданно подаёт голос Люпин и напоминает о том, что всегда был достаточно умён. Драко не смотрит на него, продолжая разглядывать чернильные пятна, но кивает. — Значит, и Гарри? — Римус продолжает, и Сириус испугано дёргается, округляя глаза. — Если именно в разговоре с ним ты пришел к этому выводу. Драко молча кивает ещё раз. Знает, чьё имя он назовет следом, и читает в голове самостоятельно придуманную молитву, чтобы услышать чьё-то еще. Не она. Это не она. Не она. — И Гермиона-.. — падает, как каменная плита, и Драко прикрывает глаза, громко выдыхая. Это она. Она. Его реакция не остается незамеченной. Когда он снова смотрит на мужчин, те смотрят в ответ с каким-то вселенским осознанием. А затем Сириус трясёт головой, взлохмачивая волосы, и прикрывает глаза с тихим, но отчетливым: — Охуеть. Белый шум в ушах снова затмевает пространство, делая его очень плотным, и картинка покрывается мелкой крапинкой. Драко не замечает даже, как его тело кренится куда-то вперёд, но Сириус ловит его, успевая подорваться на ноги. — Легче, — бросает мужчина негромко, и Малфой дёргает головой в попытке вынырнуть обратно. — Ему лучше вернуться в постель, — говорит Люпин, шагая к ним, и в этот раз Сириус не спорит. — Пожалуй. Мужчины подхватывают его снова, и Драко почти упускает весь короткий путь до кровати. Только когда спина опускается на холодный матрас, он неприятно жмурится, и тогда Римус говорит: — Лучше поменять постельное бельё, наверное, — а затем добавляет: — И ему бы ещё и в душ сходить. — А спинку ему ты потрешь? — хмыкает Сириус устало. — Он на ногах не стоит, какой душ? — и бросает быстрый Скорджифай. Драко отворачивается от них, упираясь взглядом в стену, и прикрывает глаза. Ни одна информация не воспринимается нормально — всё через боль, через толщу непонятного мусора, — и Малфой пытается разложить всё по полочкам, но те рушатся и тянут за собой возведённые раннее. Он не замечает, как мужчины покидают комнату, видимо, решив, что Драко уснул. Но это не так. Он просто лежит с закрытыми глазами, потому что так те болят немного меньше. И потому что так можно разрешить себе сжаться, обнимая тело руками. Потому что так люди уходят и дают тебе покой. Но Драко не засыпает. И не заснёт. Ни сейчас, ни позже. Он больше не умеет засыпать сам. Фантомное пряное послевкусие вновь появляется на языке, но его отходняк, продлившийся несколько суток, настолько силён, что даже крошечная мысль о том, что бы коснуться терпкого напитка, отзывается судорогой и сжавшимся желудком. С другой стороны, он был в отключке достаточно долго. Так что почти не против пободрствовать. И всё-таки, — решает он после, и почти уверен, — он попал в Ад. Но тут... она? И ей восемнадцать.. Ему хочется закричать. Но вместо этого он ловит себя на том, что... плачет? Молча и устало, накопившимися слезами, которые больше похоже на попытку организма скинуть хотя бы часть стресса. Драко позволяет себе это. Ему почти плевать, насколько он жалок.

***

— Тебе удалось что-нибудь услышать? — нетерпеливо спрашивает Джинни, едва Гарри закрывает за собой дверь. Гермиона отрывается от книги, но Рон, развалившийся у неё на коленях, лишь раздраженно фыркает. Видимо, пересказанная в подробностях история того, как какой-то безымянный придурок напал на Гермиону, ему не слишком понравилась. — Не то чтобы, — признаётся Гарри хмуро, проходя вглубь комнаты. — Сначала к нему пошёл Римус, потом Сириус. Потом они все выскочили из комнаты и потащили его куда-то, а дальше я уже ничего не слышал — Римус захлопнул дверь прямо перед моим носом и поставил заглушающее. Джинни разочарованно закатывает глаза, тяжело вздохнув. Гарри коротко кивает и с размаху плюхается на кровать, заваливаясь на бок. Его взгляд тут же находит Гермиону. — Что ты обо всём этом думаешь? Гермиона выдыхает, нахмурившись. Её челюсть немного выдвигается вперед, что, как знали все присутствующие, — верный признак глубокой задумчивости. Рон касается её лица ладонью, будто напоминая: хватит стискивать зубы, Гермиона. Она вздрагивает, но не отстраняется, лишь слегка шевелит коленями, заставляя его подняться. Рон нехотя выпрямляется, но по выражению его лица становится ясно: настроение у него не улучшилось. — Сириус и Римус явно знают больше, чем говорят, — произносит Гермиона, опустив книгу на освободившиеся колени. — Они бы не стали держать его здесь, если бы действительно считали, что он опасен. — Или просто не хотят, чтобы он умер где-то на улице, —  замечает Джинни, устраиваясь на ковре и скрещивая ноги. — Возможно, — соглашается Гермиона, задумчиво поглаживая уголок. — Но мне кажется, что дело в другом. Они оба ведут себя странно. Особенно Сириус. Я думала, что он будет первым, кто выкинет его за порог, как только услышит, что произошло. — И стоило бы, — мрачно бормочет Рон. Гермиона поджимает губы, но ничего не говорит и сжимает пальцы на книге. Обложка мягкая и плотная, кожаная. Жест успокаивает и заземляет. — Как он выглядел с утра? — спрашивает Джинни. Гермиона задумывается. — Лучше, чем когда я нашла его, — наконец заключает несмело. — Но всё ещё... нехорошо. Разбито. Ему явно очень плохо — я никогда не видела людей в таком состоянии. — Может, у него ломка? — бросает Джинни. В комнате повисает тишина. Слово им знакомо, но никто из них, — и, пожалуй, это хорошо, — не представляет, что это такое на самом деле. Гермиона задумчиво смотрит в одну точку перед собой и вспоминает, как он чуть слышно застонал, когда она убрала влажные волосы с горячего лба. Гарри вырывает её из мыслей. — Он знает нас, Гермиона. Слова заставляют поднять голову, и она тут же сталкивается с яркими зелёными глазами. Гарри опирается на локоть и чуть подаётся вперед, словно ждёт, что она согласится с ним. Она молчит. Не знает, что сказать. Джинни спрашивает вместо неё: — Почему ты уверен, что это действительно так? — Он смотрел на нас так, будто видел раньше, — сказал Гарри. — И я правда верю, что он знал её имя, ещё до того, как Гермиона представилась. Рон фыркает. — Да брось, Гарри. Если он под чем-то, ты бы мог назвать себя Гадюкой Гринграсс, и он бы поверил, что тебя знает. Вспомни, как мы напились на шестом курсе, и ты чуть не полез целоваться к Дину, напевая серенады про «кожу Джинни, мягкую как лепестки роз». Парень морщится под конец, а Гарри краснеет, неловко потирая шею, и бросает быстрый взгляд на Джинни. Она фыркает и приподнимает бровь с интересом. — Я этого не помню, — торопливо говорит Гарри. — Конечно, не помнишь, — хмыкает Рон. — Он хотя бы был пьян, — вступается Джинни за парня, бросая ему лукавый взгляд. — А ты, Рон, жался к Лаванде абсолютно трезвым. Гермиона поджимает губы, и этот маленький, еле уловимый жест выдаёт гораздо больше, чем ей бы хотелось. Она знает наверняка — остальные заметили это. — Ладно, — говорит Гарри, снова становясь серьёзным. — Как бы то ни было, с этим человеком что-то не так. Мы должны выяснить, ну, хотя бы кто он. Не знаю, получится ли, но я попробую расспросить Сириуса.

***

Сириус сидит на кухне, небрежно покачивая бокал с огневиски. И выглядит не так, как обычно — не таким, каким Гарри привык его видеть. Его взгляд становится лишь тяжелее, когда Сириус говорит: — Я не часто тебя о чём-либо прошу, верно? Гарри напрягается. — С первого дня, как взял над тобой опеку, я ни разу ничего не запрещал тебе. Никогда не читал тебе нотаций, не старался тебя оградить от глупостей, — губы Сириуса дёргаются в кривой усмешке. — Скорее, наоборот… — И я благодарен тебе за это. Сириус опять утыкается взглядом в бокал и тихо выдыхает, будто собираясь с мыслями. Гарри ждёт. Мужчина какое-то время молчит, глядя в огневиски, будто пытается найти в нём ответы. Потом медленно проводит ладонью по лицу, взъерошивает волосы и ставит бокал на стол с тихим стуком. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что, — наконец говорит он. Гарри напрягается ещё сильнее. — Что именно? — Не лезь в это. Гарри моргает. — Что? — Не лезь в это, Гарри, — повторяет Сириус чуть жёстче, словно опасается, что тот не воспримет его всерьёз. — Хотя бы какое-то время, ладно? Гарри в замешательстве. Всё внутри него протестует, потому что Сириус никогда не отговаривал его от действий, не просил стоять в стороне. Он первым бросался в самую гущу событий, а если его и пытались остановить, то это всегда был Люпин. — Но почему? — спрашивает Гарри, хмурясь. Сириус вздыхает, трёт виски, и только затем снова смотрит на крестника. — Потому что у меня самого пока нет ответов, — говорит устало. — Но я разберусь. Мне просто нужно время. Гарри молчит, пока в нём борются две силы: привычка доверять Сириусу, потому что это Сириус, и его собственная тяга к правде, которая подсказывает, что он не может просто сидеть сложа руки. — Гарри, — Сириус наклоняется вперед, опираясь локтями на стол. — Я знаю, что ты хочешь всё выяснить, что тебе не нравится быть в стороне, но сейчас… не тот случай. Мне нужно хотя бы немного времени, — повторяет уже тише. Гарри медлит, но в конце концов кивает. — Ладно, — отвечает он. — Хорошо. Сириус внимательно изучает его, пытаясь убедиться, что парень действительно говорит правду. И только спустя время откидывается на спинку стула, кивая: — Спасибо. Гарри опускает хмурый взгляд в стол. Ему не нравится, когда что-то не договаривают.

***

Гермиона медленно помешивает ложкой жидкую однородную кашу, следя, чтобы не подгорало. Ей нравится этот процесс — равномерные круговые движения, тепло от плиты, мерный звук ложки, постукивающей о края кастрюли. Она даже немного успокаивается, хотя мысли продолжают роиться в голове. — Ты слишком сильно стараешься, — доносится знакомый голос из-за спины. Гермиона вздрагивает, но поворачивает голову, тут же улыбаясь. Римус стоит в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на неё с мягким, но уставшим выражением лица. Под глазами у него темные круги, а волосы взъерошены, будто он уже несколько раз за последние минуты провел по ним ладонью. — Привычка, — отвечает она, опуская ложку. — Не люблю комочки. Римус усмехается и, перешагнув порог, неспешно направляется к ней, останавливаясь по другую сторону столешницы. Опирается ладонями о край деревянной поверхности и слегка наклоняется вперёд. — Для него это будет настоящее угощение, — замечает Римус, кивая на кастрюлю. Гермиона прикусывает губу, помешивая ещё, на этот раз чуть осторожнее. — Не уверена, что он вообще почувствует вкус. Люпин не отвечает. Вместо этого берёт чистую чашку, наполняет её заваркой из маленького чайника, заливает кипятком, а затем молча передаёт Гермионе. Она моргает удивлённо, но принимает обеими руками. Делает глоток, а потом тихо говорит: — Ты ведь знаешь, о чём я хочу тебя спросить. Римус смотрит на неё, будто раздумывает, насколько честно может ей ответить. — Ты не обязан рассказывать мне всё. Но если хочешь, можешь сказать хоть что-то.  Гермиона убавляет огонь и, подумав, в зеркальном жесте повторяет действия мужчины: берёт чистую чашку, наполняет чаем, заливает кипятком и протягивает мужчине. Римус хмыкает и подносит кружку к губам, но не пьёт — просто вдыхает аромат. — Хорошая тактика, — замечает он. — Какая? — Дать человеку чай, а потом задавать вопросы. Он расслабляется, чувствует себя уютнее… И даже если хочет увильнуть от ответа, делает это мягче. — Ты для этого дал? — Нет, — он снова улыбается. — Я просто вежливый и знаю, что ты постоянно пьёшь чай, Гермиона. Она фыркает, кивая. В воздухе пахнет листьями, имбирем, чем-то травяным и терпким. И кашей. На воде. — Мне нечего сказать, Гермиона, — наконец, произносит Римус, проворачивая чашку в ладонях, чтобы удобнее перехватиться за ручку. — Или, по крайней мере, я пока не знаю, что именно. Она молча ждет. — Он не просто незнакомец, не просто человек, которому стало плохо на улице, — наконец говорит Римус. — В этом ты уже убедилась. Гермиона кивает. — Но ты не думаешь, что он опасен? — Не думаю. Но не потому что он действительно не способен принести кому-то вред, — он замолкает и добавляет немного хмуро: — Впрочем, ты сама уже убедилась и в этом тоже. — Он не специально, — Гермиона спорит твёрже, чем планировала. — Я забрала его палочку, он был безоружен. Это банальный человеческий инстинкт. — А что Рон говорит на этот счёт? — и в голосе его звучит лёгкая насмешка. — Иногда я могу разобраться сама, — отвечает недовольно, поджимая губы, и возвращает внимание каше. Та бурлит едва-едва и напоминает, что мир за пределами этого разговора всё ещё существует. — Тогда зачем спрашиваешь меня? Потому что хочется узнать быстрее, — думает про себя, но не говорит вслух. Потому что незнание гложет, требует разобраться. Потому что человеку плохо. Потому что он сказал, что она умерла у него на руках... — Подожди немного, — говорит Римус мягко, допивая чай одним глотком. — И всё встанет на свои места, вот увидишь. И неожиданно покидает кухню, прежде чем Гермиона успевает что-то сказать и остаётся одна. Мысли скользят, перебирая детали и фразы, но она усилием воли останавливает себя. Каша. Всё, что сейчас важно. Ему надо поесть. Пальцы сжимаются на деревянной ложке чуть крепче.

***

— Проснись и пой, принцесса, — хрипловатый голос Сириуса нелепо контрастирует с брошенной фразой. — А, ты не спишь? Малфой не комментирует. Голова болит. Сириус подходит ближе, но в этот раз не пытается скидывать его с налёжанного места — садится на всё тот же стул неподалеку, и только тогда Драко замечает у него в руках какую-то тарелку. — Пора есть, — поясняет Блэк, и Малфой кривится. Мысль о еде вызывает неприятное жжение в пищеводе. — Это не предложение. Ты не ел, как минимум, три дня, и твой организм никогда не придёт в норму, если ты будешь просто лежать и бесконечно блевать. Сириус приподнимает ложку с жидкой кашей, наклоняя её над тарелкой, и содержимое вытекает обратно с громким хлюпаньем. — Мда, — комментирует он невесело и не пытается быть слишком оптимистичным. — Аппетитного мало. Но, думаю, если я вручу тебе нормальный кусок мяса, оно окажется в ведре быстрее, чем ты успеешь его прожевать. Сказанное сопровождается новым покалыванием в животе, и Драко кладет на него ладонь в попытке погасить жалящую боль. Сириус замечает это движение, но не комментирует. Вместо этого ловко придвигает стул одними ногами, слегка приподнимаясь, и наклоняется ближе, набирая немного каши. Драко смотрит на него, и всё происходящее кажется ему сюрреалистичным. — А я думал, что галлюцинации меня отпустили, — бросает он негромко, и Блэк фыркает, но не убирает ложки. — Давай, парень, — говорит уже настойчивее, заставляя Драко приоткрыть рот — выходит совсем плохо. — Ложечку за твою прекрасную смелую маму... Малфой замирает и давится, закашливаясь, и Сириус чертыхается, подхватывая его под спину и помогая принять сидячее положение. — Понял, был не прав, — добавляет он, постукивая парня по спине. — Будем есть молча. Драко жмурится. Грудная клетка словно складывается внутрь самой себя. — Мне не нужно, чтобы со мной няньчились, Блэк, — его голос хрипит из-за приступа кашля, и он знает, насколько неправдоподобно и жалко выглядит сейчас, но это правда. Драко умеет справляться сам. Сириус откидывается назад, задумчиво качая головой. — Может, и не нужно, — лениво соглашается он. — Но знаешь что? Раз уже Гермиона не дала тебе сдохнуть на дороге и притащила твою блэковскую задницу в дом, я не дам тебе умереть от истощения таким глупым способом. Это понятно? Глаза Драко расширяются при упоминании девушки, и вся бравада испаряется. Сириус вновь ловит его на этом, и Малфой устало прикрывает глаза, понимая, что вопросов не избежать. И да. Блэк спрашивает. — Кто она для тебя? — его интонация дает понять сразу: без ответа он не уйдет. — В твоём этом две тысячи седьмом? Время останавливается. Драко ныряет вглубь и выныривает наружу, а боль так и остается с ним. — Труп, — шепчет он на грани слышимости. Но затем добавляет так, чтобы до мужчины дошло: — В моём две тысячи седьмом Гермиона — труп. Сириус напрягает челюсть. Рука, нервно крутящая ложку между пальцев, замирает и сжимается. Блэк сам слышит, как скрепят собственные зубы. Сириус не дебил, он понял. И всё равно мысль об этой удивительной девушке, лучшей подруге его крестника, но... мёртвой — отдает гнилым болотом. Неправильно. Неправильно. — В таком случае, хорошо, что ты не там, верно? — говорит он неуверенно, и Драко вскидывает голову. Слишком резко, чтобы висок не прострелило болью. — Блять, — жмурится, тут же хватаясь за него, и снова падает на матрас, заваливаясь в бок. Сириус наблюдает молча, не пытаясь вмешиваться. Боль странная. Она ощущается как аура, которая бьет миллионом пульсирующих молоточков, и Драко кусает губы, чтобы не стонать в голос. Он пытается дышать постепенно, по чуть-чуть. Но знает, что всё, что остается — просто ждать. Блэк сидит рядом с ним молча в течение следующих пятнадцати минут и пару раз накидывает заклинание стазиса на еду. Не то чтобы он верит, что это сильно улучшит вкусовые качества, но всё же. Время от времени, погружаясь в мысли, Сириус вскользь напоминает себе, что Гермиона живая. Прямо сейчас ходит по дому. Читает что-то с умным видом. И Гарри. Гарри тоже жив. Это всё, что важно. Когда Блэк замечает, что дыхание парня становится ровнее, то, наконец, говорит вновь: — Если хочешь отложить допрос, то ешь. А далее набор уже неожиданно привычных действий: подхватить под лопатками, почувствовать ответную хватку на предплечьях, приподнять. Драко выдыхает сквозь боль, но смотрит на ложку с кашей как на неотвратимую судьбу. Блэк хмыкает и подносит ближе. На этот раз у Драко получается открыть рот достаточно широко, чтобы обхватить её губами. Густая жидкость оказывается вовсе не такой отвратительной, как он предполагал. Но желудок всё равно заявляет протест, и Драко с трудом глотает, едва сдерживая рвотный позыв. — Вот так, — кивает Сириус и улыбается. — Римус назвал бы тебя умницей, но он отчалил ненадолго, так что я побуду за него. Давай, в том же духе. Ещё одну. Драко смотрит на неё неуверенно и не торопится открыть рот снова, по-прежнему пережидая дискомфорт. Но ложка не исчезает. — Давай. Ещё, — спокойно говорит Сириус. Драко слушается, глотает еду снова и пытается вспомнить, а зачем это всё?..

***

Теплые прикосновения слегка шершавых пальцев вырывают из мыслей, и Гермиона вздрагивает, возвращаясь в реальность. Выходит резковато. Чужие губы мешают сделать быстрый вдох, но она прикрывает глаза и мягко отвечает. Рон обнимает её крепче, и Гермиона почти неосознанно запутывает пальцы в его волосах. Мягкие. Пахнут печеньем. Она улыбается в поцелуй, чувствуя, как его пальцы скользят вниз по позвоночнику, замирая на талии. Поцелуй становится глубже. Рон касается её щеки кончиками пальцев, проводит по скулам, затем легко опускается к ключицам, оставляя почти невесомые прикосновения. Гермиона замечает дрожь — едва заметную, почти приятную. Почти. Его губы перемещаются к самой границе выреза её кофты, и что-то теплое расходится волнами по всему телу. Рон перехватывает её ладонь и ведет к себе за шею, призывая обхватить его сильнее. Еще чуть-чуть — и всё зайдет слишком далеко. Гермиона осторожно отстраняется, ладонями упираясь ему в грудь. — Рон… Он замирает. Секунду просто смотрит на нее, потом медленно выдыхает и кивает. — Ладно, — говорит он мягко. Гермиона расслабляется, и Рон, ухмыльнувшись, касается носом её виска, прежде чем плавно отстраняется. — Нам с Джинни пора, — бросает он, поднимаясь с дивана, и криво усмехается: — Иначе мама снова начнет читать ей лекцию про противозачаточные чары и всю эту хрень. Гермиона краснеет. Но всё равно улыбается. Она прикусывает слегка опухшую от поцелуев губу и знает совершенно точно — Рону тоже читают подобные лекции. В такие моменты Гермиона даже радуется, что её родители не задают лишних вопросов. Их отношения стали весьма прохладными за все годы учебы. Она мягко касается его щеки рукой. Рон наклоняет голову и не сдерживает дурацкий порыв потереться о ладонь носом, как щенок. Гермиона улыбается шире. Нежность согревает изнутри, и она смеётся — знает, что Рон делает это специально. — Ты очень красивая, когда смеешься, — говорит он с широкой улыбкой. — И во все остальные моменты — тоже. Гермиона хмыкает, но не спорит. Ей приятно, когда он говорит об этом так легко и спокойно. В дверь негромко стучат, и им приходится отодвинуться, оставляя лишь быстрый поцелуй на губах друг друга напоследок. — Да иду я, иду, — ворчит Рон, закатывая глаза, и снова улыбается Гермионе. — Увидимся завтра. Она подвисает чуть дольше, чем нужно, но всё равно кивает и улыбается. Завтра. Конечно. А затем опускается в свое любимое кресло и берёт в руки отложенную книгу, но сосредоточиться больше не получается. Она проводит так почти полтора часа, когда понимает, что перечитывает один и тот же абзац несколько раз, но мысли путаются и ускользают. В конце концов Гермиона просто откладывает книгу в сторону с усталым выдохом. Ладно. Возможно, стоит попробовать отвлечься. Дверь её комнаты закрывается за ней бесшумно. Гермиона потратила немало времени на поиски нужных чар в старых книгах Блэков, чтобы избавиться от скрипа, и, к своему удовольствию, нашла решение. Теперь дверь закрывается без каких-либо звуков — единственная во всем доме. Остальные жаловались на скрип, но никто даже не попытался что-то с этим сделать. Она мягко ступает по лестнице, задумчиво переставляя ноги, и бросает всего один взгляд на закрытую дверь внизу. Сердце пропускает удар на секунду, но Гермиона заставляет себя отвернуться и пойти в сторону кухни.  В конце концов, ночь ещё только началась, а чашка чая звучит, как хорошая идея. И почти смеётся, когда находит там Сириуса, доедающего приготовленную ей ранее кашу. — Я думала, ты сказал, что эта еда не достойна представителя древнейшей магической фамилии, Сириус, — она проскальзывает на кухню, привлекая внимание, и мягко улыбается. Мужчина расплывается в кривой улыбке и пожимает плечами. — Что ж, я вынужден признать, на вкус она действительно лучше, чем на вид. Гермиона приподнимает бровь, не зная, считать ли это комплиментом. Но решает, что да. Чисто блэковским. А потому усмехается и проходит к шкафу, вытягивая оттуда кружку. — Чай будешь? — спрашивает, и тянется к жестяной коробке с листовым чаем. — Если ты не решишь сделать его таким же некрепким, как этот ужас, — отвечает Сириус и кивает на почти пустую тарелку. — Так тебе понравилось или нет? — смеётся она, ставя чайник на плиту и бросая на него взгляд через плечо. — Оно съедобно, — Сириус делает вид, что взвешивает ответ, и откидывается на спинку стула, закидывая ногу на ногу. — Хотя, может, я просто не ел весь день. — Это многое объясняет. Чайник на плите тихо покачивается, и кухня погружается в уютную тишину. Сириус не торопится что-то говорить, просто крутит ложку в пальцах, глядя на Гермиону. — Это ты идешь спать так поздно или уже слишком рано? — наконец спрашивает он небрежно. Гермиона закатывает глаза: — Просто слишком много мыслей. — А, — коротко тянет он и постукивает ложкой по краю тарелки. — Из-за того, что в доме теперь есть незнакомец, который легко сумел отобрать твою палочку? Гермиона поджимает губы, но быстро берёт себя в руки. — У него уже нет моей палочки. Как и его собственной. — Не суть, — Сириус смотрит внимательно. Гермиона считывает — он выжидает, — и чуть сдвигает чашку на столе, собираясь с мыслями. — Он знает меня. Блэк тут же перестает шевелиться. И зачем-то прикидывается идиотом, словно ему очень хочется увидеть это всё её глазами. Собственные — только и делают, что путают. — Так он не просто напал на тебя, но ещё и был рад встрече? — Ага, — хмуро хмыкает она, а затем устало выдыхает. — Выглядел так, словно увидел призрака. — Мы оба знаем, что привидение из тебя так себе. — Спасибо, — фыркает Гермиона. Но Блэк снова погружается в какие-то свои мысли, и она скользит по нему взглядом, а затем неожиданно сообщает: — Гарри, кажется, задела твоя просьба. Мужчина резко вздёргивает голову, хмурясь, но его волосы — почти забавно — лезут в рот. Гермиона наблюдает, как пальцы, покрытые татуировкам, проводят по губам, вытягивая попавшие пряди, и он слегка плюется. — Он уже не ребенок, — напоминает она. — Вот именно, — резко кивает Сириус. Гермиона вздыхает, но замечает — его голос звучит чуть жестче, чем секунду назад. — Поэтому должен понимать, что если я не хочу отвечать, это не значит, что я что-то скрываю конкретно от него. Гермиона собирается ответить, когда в комнате раздается тихий звук — шаги. Они с мужчиной вскидывают головы почти одновременно. — Я понимаю, — Гарри стоит в проходе. Выглядит на удивление задумчивым. Сириус поджимает губы. Он явно не хотел, чтобы парень услышал его слова. Но не пытается оправдываться. Вместо этого поворачивается к Гермионе и говорит: — Ты сделала хорошее дело. Не бросила человека умирать на улице и не испугалась. Вот, что значит настоящая Гриффиндорка. В его голове неожиданно много гордости, но взгляд кажется Гермионе слишком странным, что она могла расслабиться и насладиться этим моментом. В нём какая-то странная необъяснимая горечь, какая-то невысказанная эмоция, но ухватиться за них не получается — Сириус разрывает их контакт и поворачивается к Гарри. — Мы можем поговорить об этом завтра вместе, — предлагает совершенно неожиданно, и даже сам Гарри кажется сбитым с толку. — Сможешь задать ему все необходимые вопросы сам. Будет еще несколько людей, так что парню в любом случае придётся повторять всё с самого начала. Гермиона замирает, и её сердце сбивается с ритма. Становится немного страшно. — Только, Гермиона, — обращается к ней мужчина, и его голос звучит ниже, — не пойми меня неправильно, но я думаю, что тебе лучше не присутствовать в этот раз. Почему? Сириус смотрит на неё так, словно просит понять без лишних вопросов. И кажется в этот момент старше, чем есть на самом деле. Приглушенный свет подчеркивает морщины, а татуировки, неприкрытые одеждой, выглядят почти угрожающими. Он напоминает себя из прошлого — из тех дней, когда его выторговали у Азкабана в обмен на Петтигрю. Гермиона не находит в себе сил спорить. — А можно мне тоже чаю? — влезает Гарри, и всё напряжение рассыпается в воздухе. Она бросает на друга один быстрый взгляд, мягко улыбается и кивает.

***

Они сидят на кухне еще какое-то время, и разговор лениво перетекает от одной темы к другой. Гарри с Сириусом обсуждают планы на приближающуюся программу для будущих авроров, и Гермиона молча слушает их, подперев голову ладонью. Атмосфера, почти семейная, нравится ей до поджатых кончиков пальцев на ногах. Усталость обнимает её за плечи, позволяя, наконец, тревоге отступить хоть немного, но именно Гарри начинает клевать носом первым. Он встает, мягко целует девушку в щёку и кивает Сириусу, покидая кухню с приглушенным «спокойной ночи». Гермиона провожает его взглядом, а затем негромко зевает, прикрывая рот ладонью. Сириус в это время лениво поднимается из-за стола. Скидывает грязную посуду в раковину и обходит стол. Но внезапно останавливается возле Гермионы, вынуждая её задрать голову. — Я рад, что ты живёшь в этом доме, — говорит он и неожиданно мягко улыбается. Гермиона приподнимает брови в удивлении, когда мужчина поднимает руку и... мягко гладит её по голове?.. Его ладонь мягкая и большая. — Всегда хотел иметь дочку. Он подмигивает ей, и Гермиона почти уверена, что щёки слегка краснеют в этот момент. Правда почти сразу взгляд мужчины слегка теряет фокус и снова смотрит куда-то сквозь неё. — Сириус? — А? — мужчина вздрагивает, возвращаясь в реальность. — Извини. Задумался. И улыбается ей, аккуратно проведя по затылку ещё раз, но почти сразу после этого покидает кухню, оставляя Гермиону в одиночестве. Её коротко подстриженные ногти барабанят по поверхности стола, пока она пытается запомнить этот момент. А потом скользят по краю чашки, обводя золотистую окантовку, прежде чем берутся за ручку и подносят к губам. Она делает глоток чая, довольно жмурясь. Ей тоже пора спать.