1. Заложник страхов.

Нескончаемый хроматин занудных и до боли в голове меланхоличных дней растворяется в коже каждого прохожего на улице, и пылью оседает внутри легких. В голове у них лишь молитвы: молитвы о том, что было бы славно повиснуть на ажурной люстре в гостиной, или о том, что нож, упрямо скользящий по помидору, мог бы отлично смотреться рядом с сетью голубых нитей вдоль руки. Слишком уж это все досаждает, слишком надоедает и упрекает в житие. Смысл жизни утерян или до скрипа в зубах мизерно невелик, оттого приходится напрягать глаза до их покраснения, чтобы развидеть сквозь пелену хоть единственную причину. Некоторые в свою очередь предпочитают и вовсе надавить на голубоватые от недосыпа веки со всей силы, чтобы не видеть ничего вокруг и жить в слепоте. В слепоте страха перед жизнью, перед риском, перед игрой в существование и смерть. Фишер относился ко вторым, уже к тем, кто смирился со своей карой, наказанием и преступлением в виде отречения от здравого смысла. Он не видел в этом никакой проблемы, но его новая одноклассница – Лола Эванс, уже давненько приметила его трясущиеся от негодования жизнью руки, пока он усердно держит ручку в руках, дабы та не отлетела. До сей поры ее это особо не трогало и не тревожило, пока Сал не стал на каждое сказанное в его адрес слово просить повторить снова. Ее, по сути-то своей, волновать это должно было в последнюю очередь (хотя вернее было сказать, не волновать абсолютно ни под каким соусом), но, видимо, ее детский эмпат внутри еще подавал признаки жизни и принуждал на осуществление добрых (или не очень) дел. Уже третий день она пристально, совсем не сводя глаз, наблюдает за объектом нуждающегося в помощи. Он выходит из аудитории последним, так что это совсем неплохой шанс завести с ним подобие диалога. — Фишер, стой, – она останавливает его и дотрагивается до плеча. Казалось, что под его плотной кофтой одни лишь «кожа да кости» и то, кожу различить было возможно с огромным трудом, — У тебя все в порядке? Лола тут же поняла, что выпалила это практически на одном дыхании, так что ее волнение было заметно даже такому, казалось бы, дубу как стоящему напротив. Хотя с большей вероятностью, это последнее, что его сейчас могло бы волновать. Сам Сал словно был ошпарен водой. Отсутствие коммуникации в полной мере, нежелание жить и вечные кошмары по ночам доводили до вопросов даже случайных прохожих, так что это наводило на одну единственную мысль: стоит маскироваться лучше. Важно было отметить, что сам Фишер отсидел в тюрьме два года, а затем был досрочно переведен в психиатрическую больницу по итогам двухлетней экспертизы, что уже успела покрыться немаленьким слоем плесени. Частичная невменяемость дала ему возможность выбраться на свободу, но он этого не желал. Он никогда в жизни не стремился к независимости, так что это лишь лишний раз накладывалось грузом на его и без того грешную душу. — Да, – он чеканит одно единственное слово по слогам, учитывая их полное отсутствие. Пугающий, мрачный человек, не иначе. Лола наклонила голову набекрень, и волосы черного цвета упали на ее плечи, чуть касаясь открытых ключиц. Кстати, заикаться об его коже да костях ей нужно было в последнюю очередь, так как сама представляла из себя нечто иное, как «полуживого мертвеца-скелета». Она выжидающе посмотрела на него, а затем перевела взгляд на отверстия для глаз и в одном из них ее напряг странный отблеск. — Ты плачешь? – риторический вопрос липкой грязью висит в воздухе, пока тот отрицательно не помотает головой. Лола задумывается, а затем продолжает, — Слушай, у тебя есть друзья? Он усмехается и она ловит взглядом его морщины под глазами. Улыбается? — Это плохой вопрос и шутка точно такая же, – его голос становится чуть хриплым, — Разве по мне можно сказать, что я могу иметь приятелей? Она задумывается, а затем ловит себя на ужасающей мысли, что – нет. Через десяток секунд она жалеет о своем вопросе, а затем выбегает из кабинета биологии, оставив того наедине со скелетом в шкафу. *** Пока Сал направляется домой, он странно ухмыляется себе под маской и шепчет что-то невнятное под нос, потому что никто его не слышит, точнее, не желает слышать отброса общества, да и протез мешает это сделать. Он рассуждает вслух и резко замолкает, когда страшная мысль всплывает в голове. Это что, была попытка позаботиться обо мне? Но тут же отмахивается от жуткой, до смерти пугающей думе. Ты же убийца, Сал, что за глупости? Но признаться честно, его холодное эго растаяло на доли секунды при виде ее нежного выражения лица и зрачков, которые без страха смотрели в пустые (так казалось из-за теней от протеза) глазницы. Что сподвигло ту в самом деле подойти – для него это было секретом и загадкой, которую он планировал разгадать уже сегодня ночью. Она спасла его от надвигающегося кошмара одним лишь своим вопросом и это было победой, а именно то, что ночь пройдет спокойно. Волновало совсем чуть-чуть одно: завтра полиция в очередной раз схватит его за шкирку и попросит пройти алкотестер из-за красных, выступающих капилляров глаз и чуть шаткой походки. Фишер пришел в место, что с большим трудом можно было назвать домом лишь благодаря заброшенному виду этих апартаментов. Кстати, да, касаемо его местожительства: власти решили по иронии судьбы дать ему место проживания в двух километрах от здания, в котором произошли массовые убийства и по причине которых он успешно прилип к тюремным койкам своей задницей. Но запрет на его посещение грозился чуть-ли не уголовным правом, так что тот мог наблюдать за своей испорченной жизнью под призмой случившегося почти каждый день. А эти апартаменты, в которых он бытует ныне, населяют обычно либо старые люди, либо подобные идиоты как он, так что вид у многоэтажного дома был, мягко говоря, совсем не очень. На этажах ужасно воняло сигаретным дымом, а на лестничных площадках тот мог набрать воздуха и поскорей преодолеть расстояние в шесть этажов. Это было ежедневной рутиной, потому что лифт был сломан и чинить сие недоразумение никто был не намерен. В конце коридора стояла тяжелая, железная дверь – именно за ней находится все житье-бытье этого молодого человека. Но толку рассказывать об этом почти нет, ибо все сходится со страшным сном каждого из вас. Затхлая мебель пятидесятых годов, сантиметровый слой пыли на ней и телевизор, который он купил себе заложив свой мобильник. На кухню и ванную – не жаловался, ибо проводил в них меньше всего времени. Завалившись всем телом на диван в углу комнаты, тот прикрыл веки и стал ловить образ этой самой одноклассницы, у которой, на удивление, имени даже не знал. Хотя нет, не на удивление, ибо перевелся в данный колледж три месяца назад под выговор директора и травлю всех студентов. Он вздохнул. Что делать теперь? Звук капающей воды из крана в ванной до чертиков напрягал, так что сосредоточиться на желаемом вопросе так быстро не вышло. Так вот.. Почему ее это заинтересовало? Варианты ответа были странными: внимательность, желание рассказать о жалком однокласснике всему колледжу или же попытка настучать директору о неподобающем виде ученика, жалость? И он не солгал. Как упал на диван днем, так и пролежал всю ночь ни разу не шелохнувшись ни в сторону, ни куда-то еще, чувствуя, что совсем скоро потеряет контроль и сойдет с ума. *** Второй день подряд Сал не посещает колледж. Причиной стало открытое, забытое Богом окно на кухне, в которое замело немало снега, ибо на дворе в самом разгаре бушует декабрь. Температура не спадает эти два дня совсем, так что головные боли, впрочем, уже стали неприятной обыденностью, от которой избавляться не хотелось в целях мазохистических. Он справляется с очередным желанием закинуть сразу горсть таблеток в себя и проходит мимо, чуть наваливаясь на подоконник. Свежо. Смотрит вниз. Разобьется ли? Стук в дверь выводит из мыслей, а страх берет в жилах. В его дом ни разу не приходило животное, что уж заикаться о человеке. Хотя, честно сказать, галлюцинации с Гизмо на диване мучали его нередко, так что отречение от лекарств намеренно быстро испарялось вместе с котом. Он медленно подошел к двери и прислушался, попытавшись уловить хоть еле слышное дыхание за толстым куском железа, но план тут же провалился, когда ручку дернули вниз. Стоит отметить, что Фишер всегда держал дверь открытой, если вдруг какому-нибудь маньяку вздумается залететь именно в эту квартиру и именно в ней пролить кровь. Но сейчас он пожалел об этом с невероятной скоростью, успев за доли секунды встать в нормальное положение. Черный цвет волос и миловидное лицо встретило его с недовольным обликом, осматривающим того с ног до головы. Она улыбнулась, когда увидела, что Сал стоит перед ней, а не лежит в ванной в уже остывшей воде. Та самая одноклассница пришла в его дом, а затем Сал услышал ее голос и подумал, что ему нужно срочно выпить таблетки, ведь, похоже, выявленная психиатром шизофрения прогрессирует с каждым днем. — О, ты все еще живой, – она хлопает за собой дверью и отряхивает с черного шарфа снег, недовольно хмурясь от льда за шеей, — Блин, у тебя тоже холодно. Думала, согреюсь еще. Она без страха осматривает квартиру и примечает диван, на котором ранее лежал Фишер. Он все еще молча стоял в полном ступоре и пытался напрячь все свои извилины мозга, чтобы понять, почему картинка столь реальна и почему явилась именно она. — Эй, – она проходит мимо, но затем возвращается и щелкает своими пальцами перед глазами, пока тот, не очухавшись от мыслей, постепенно приходит в себя. — Ты что тут забыла? — За словом в карман не лезешь, грубиян, – она уходит на кухню и Сал с «большим», ни в коем случае не поддельным интересом шагает за ней. Вываливая на стол все распечатки и тетрадки с колледжа, она медленно садится на стул, а затем громко ойкает, когда чувствует, как пыльная ножка начинает загибаться. Тот ловит ее за локоть и ставит на ноги, а затем недовольно смотрит в сторону стула. — Прости, я никогда не ожидаю гостей, так что не чиню второй стул. Она машет рукой, мол, «ничего страшного» и прислоняется к стене, скрестив руки на груди. — Я принесла тебе материалы с колледжа, – она выдерживает паузу и продолжает, — Перепиши их за пару часов, пожалуйста, и я пойду домой. — Зачем? — В смысле «зачем»? Фишер, ты в своем уме? – она недовольно хмыкает и двигает к нему одну из его тетрадей, которую нарочно забрала из стопки преподавателя, — Наверное, чтоб ты исправил это недоразумение. — Нет, зачем ты мне помогаешь? Она молчит, а затем опускает голову вниз. — Мне просто жалко тебя. Слова режут по сердцу хуже ножа и в этот момент он посчитал, что второй вариант был бы всяко приятнее случившегося. Фишер терпеть не мог жалость по отношению к себе, ведь все это время именно это чувство преследовало его по пятам. «Сал, мне жаль, твое лицо..». «Мне жаль, что твоя мама..». «Мне жаль, но вы психически больны». «Мне жаль». Воспоминания подкатили к горлу неприятным комом, но он упрямо сглотнул его, присаживаясь на стул. — Я не нуждаюсь в жалости. Признай, ты просто хочешь посмеяться надо мной, – он произносит еще громче, а голос постепенно срывается на крик, — Ну же, признай. Она отрицательно кивает головой и шепчет что-то вроде: «ты не прав», но тот уже не слышит, а в спешке собирает все листы обратно к ней в сумку. — Держи и уходи. Жалость к палачам становится жестокостью к их жертвам – это тебе на будущее. Она выхватывает сумку из его рук и действительно направляется к выходу. Хватает шарф, пальто и громко хлопает дверью, цокая каблуками по всему этажу. *** Вот же грубиян, свалился только на и без того грешную, больную голову. Хотя, ведь она рухнула ему на башню так неожиданно. Впрочем, чего еще можно было ожидать от социопата? И его эта фраза: «Жалость к палачам становится жестокостью к их жертвам». Что бы она, по идее своей, значила? О какой жестокости идет речь? Он, наверняка, спятил и она постепенно скатывается по этой дороге тоже. Надо же было выявить свое скромное желание помочь больному, если вариант того, что тот ее оттолкнет не был исключен. Но, если честно, верить-то в это не хотелось. Кэти 15:34 ну, как сходила-то? жива, надеюсь?

15:36 не смешно. лучше бы вообще не ходила

Кэти 15:36 расскажешь завтра все Она убирает мобильник под подушку и закрывается под одеялом с головой, стараясь забыть неприятный инцидент. *** Уже через две минуты Фишер осознал всю свою нестабильность и все свое неуважительное отношение к той, что хотела выразить сочувствие непонятно чему и помочь без определенной цели. Точнее, он думал, что цель определенно есть, ведь всю свою сознательную жизнь делал что-то не просто так, а именно исходя из своих намерений. Это, видимо, нехило мутило голову. На столе осталась толстая тетрадь с аккуратно выведенными инициалами: «Лола Эванс». Теперь он знает ее имя, первый шаг от нейтралитета до ненависти явно сделан. И, кстати, откуда она знает место, где он живет?