Часть 2. Пока я спал...

Холодный белоснежный свет. Моя душа убита. Почти - увы, всего лишь почти и только поэтому нестерпимо болит, содрагая всё внутри, в том числе атрофированное наверняка, сердце, сжимая его как щипцами, а во мне итак уже несколько уколов из смеси успокоительное-адреналин-глюкоза-витамины-питание. Горячие слёзы ручьём идут из моих глаз. Сердце бьётся, вбивая гвозди в самое сердце. Я могу лишь прохрипеть: -Где... Она... Отведите меня... К ней... Белоснежная чистая больничная простынь. Я поднимаюсь, злясь на самого себя, злясь на злой рок, на весь белый свет, на это злоебучее головокружение, на эту позорную стыдосрамную слабость. Медсёстры берут под руки. Дальше - долго, очень долго свесив голову я в конвульсиях атрофированного тела, передвигаюсь. Целая вечность проходит в дрожи всем телом, в осознании собственной слабости, жалости, никчёмности, сожалении о том, что вообще остался жив... ...а потом, будто щелчок пальцами и всё - почти забыл уже зачем, кто я и куда иду, только поднимаю взор, а меня наконец усаживают на скамеечку. Горячие слёзы не перестают идти из глаз - кажется, сколько-то времени я провёл под целую библиотеку голодисков, которые оставила любимая. Её голос...

***

...её голос не оставлял внутри меня места на месте. Целая вечность из комфорта полного медицинского, на высочайшем уровне, обследования - как оказалось, я был единственным известным человечеству, прошедшим успешно криозаморозку, резко контрастировала с душевным состоянием моим. Всё оказалось бессмысленно, выбита из-под ног почва. Первые успешные шаги меня не радовали. Кроме мед.персонала никого ко мне не допускали, ну учёных ещё. А мне какое дело? Вся моя семья... Моя жена... Мои дети... Они уже состарились и умерли. Зачем я - тут, на земле, всё ещё дышу? Царство Морфея было для меня спасением. Я ожидал, некогда жаворонок, теперь с нетерпением, встречи с койкой. Лягу спать и попрошу медсестру на ночь включить аж в моих хоромах (по-другому эту палату не назвать) на одного, очередную порцию записей...

***

Вспыхивала перед глазами картина: так явно, так ясно - ведь ранее по моей просьбе включали записи с камер видеонаблюдения... Аянами, такая... Идеальная... Самая-самая... Красивая, умная, заботливая, святая... Моя... Белоснежный халатик на плечиках, сарафанчик, туфельки - всё после моей заморозки сменилось какой-то утилитарной одеждой, лёгкий макияж из того небольшого, что крошка унесла, прекратился - аж музей тут открыли, как экспонат: нетронутая Аянами, косметика. Реюшка, всё ещё прекрасная, пусть и в чём-то больше напоминающем спецовку: комбинезончике, свитерке, чем дольше, тем более растрёпанная, обросшая, записывает блестя слёзами, следующее на диктофон: -Я не могу... Не могу тебя вытащить! Ты... Ты с... Определённой вероятностью, неточно, да, но можешь погибнуть! Я помню что ты говорил на этот счёт! Ты эгоист! Мой любимый, мой первый и последний... Мой, только мой, эгоист... Ты говорил рисковать, ты говорил... Что без нас тебе некуда... А мне какого?! Что я скажу детям?! Что из-за моей ошибки, ты погиб?! Ты?! Ты, начавший подполье с марксистского кружка?! Ты, прошедший пресс полицаев, окопы империалистической бойни, сумевший поднять свою четвёрку бойцов, не прекращавший ликбеза даже в полевом госпитале под обстрелом?! Ты, который из подпольной партии единственный создал СБ и её же внутреннюю безопасность?! Ты, перед Новым Октябрём озаботившийся открыть на квартирах и прочей недвижимости подпольные госпитали перед городскими боями социалистической революции?! Ты... Мой первый и последний, мой любимый, мой герой, папочка наших прекрасных, замечательных деток, которых я носила под сердцем 9 месяцев!? И вот так, на мои плечи ты обрушиваешь... Я люблю тебя, люблю! Поэтому... Не освобожу тебя, пока не буду уверена на все 100 процентов, что безопасно... А если что... Дети смогут поддерживать... Я научу... В исправности... Пока не выйдем на связь... С остальными убежищами... Я... Верю... Верю... Надеюсь и люблю! Верю, что... Всё получится... Что рано или поздно, ты вернёшься к жизни... И... Если нас... Там не будет... - Реюшка горько хихикнула и, вся элегантная, прекрасная, коснулась ладошкой стекла моей криокамеры, сказала: -Ещё меня ревновать начнёшь небось... Глупый... Не было, нет и не будет в моей жизни никого кроме тебя... - затем губы любимой коснулись стекла, а Реюшка отстранившись, сказала: -Оказался сбой счётчика гейгера. Датчики забарахлили в результате сейсмической активности. Бомбы пошли по другой траектории. Опасности не было...