Глава 3. Игра началась

      Слова обжигают кожу сильнее ледяного воздуха. Амелия молчит. Стоит неподвижно, позволяя холоду просочиться вод воротник одежды — надеется, что мороз вытравит из груди пульсирующее раздражение.        Мокрый асфальт поблёскивает, отражая неоновое свечение вывесок «Монарха».       Фраза Люка всё ещё эхом стучит в голове. «Притвориться парой».       Прекрасно. И очень, очень смешно.       — Это шутка? — она обращается не к Люку. Только к Фреду. Слишком хорошо знает, что от Фенвика серьёзного ответа не дождёшься.       Уизли склоняет голову набок. Лицо остаётся бесстрастным, но Амелия замечает, как напряглась линия челюсти.       — Можешь не соглашаться, — произносит он, не повышая тон. — Тогда готовься каждую неделю менять адрес и оглядываться, прежде чем сделать глоток кофе.       Мерлин, какая безэмоциональная угроза.       Лавкрафт скрещивает руки на груди. Пальцы прячутся в ткань, чтобы не дрожать от холода.       Или от чего-то другого.       — Ты мне угрожаешь? — приподнимает бровь.  — Хреновое предложение. Я в состоянии нанять себе охрану, Уизли.       Он усмехается. И делает полшага ближе. Лицо уходит в полутень.       — Ты правда думаешь, что частная охрана спасёт, если человек, охотившийся на тебя, считает, что ты — угроза?       Внутри начинают скрестись страх и гнев, словно они заперты в одной клетке.       Просто очаровательная попытка шантажа. Но дело в том, что она, блять, срабатывает. И именно это — самое противное.        — Ты же понимаешь, что речь идёт о притворстве на публику? — Люк наконец подаёт голос.  — В нужных кругах. Чтобы Каэрфиниан увидел: ты под нашей защитой. И чтобы подумал, что если он двинет на тебя — он тронет и нас.       Амелия не оборачивается на него. Слушает и чувствует, как внутри всё сопротивляется.       Она шла на встречу с Фредом только ради ответов, но в итоге — впуталась в ещё большие вопросы.       — Он не любит привлекать внимание, — продолжает Фенвик, — а покушение на женщину одного из близнецов Уизли — это чересчур яркий заголовок даже для него.       В этом и кроется весь смысл этого идиотского заговора. Всё — игра. За деньги, медийность, власть — плевать. Главное, что в этой пьесе ей отводят роль «любимой», которую все будут защищать. Но в глазах Фреда, стоящего перед ней, явно больше отвращения, чем желания поквитаться с Каэрфинианом.       — То есть, ты готов разыгрывать роман с человеком, с которым  поклялся никогда больше связываться, — Амелия мягко, язвительно улыбается.       — Я же знаю, как хорошо у тебя получается играть.       Снова эти игры на прошлом.       Но Амелия не дёргается. Наоборот, улыбается шире. Смехом в горло упирается отчаяние:       — Это безумие.       Фред кивает.       — Возможно. Но у тебя, если подумать, не так много других вариантов.       Уйти — прятаться в страхе, а остаться — играть по чужим правилам. Дерьмовые варианты.       — Кроме как исчезнуть.       Он безрадостно усмехается. Наклоняется к ней чуть ближе, прищурив глаза.       — Да он тебя на дне океана достанет.       Чужие, острые, но ужасающим образом убедительные слова. Его холодность по отношению к ней больше не пугает. Она уже успела привыкнуть к ней. Пугает правда.       — Значит, — тихо произносит Амелия, склоняя голову, — ваша часть сделки — получить козырь в виде... Меня.       Она делает шаг в сторону, ближе к бордюру, пытаясь сбросить с себя напряжение одним движением.       Машина проезжает мимо, разбрызгивая у обочины остатки грязного снега, и на секунду между ними повисает тишина.       Пальцы в карманах сжимаются. Пальто сдерживает дрожь.       — А что с моей выгодой? Что я получаю взамен, кроме того, что он перестаёт целиться в меня?       Фред переводит взгляд в сторону. Осознаёт, что ответ будет не удовлетворительным для неё.       — Безопасность.       Всё так просто! Без намёков на романтизм и чувства долга!       — Безопасность, — повторяет Амелия, выдохнув. Пробует на вкус слово и тут же коротко усмехается. — Какая щедрость.       Значит, она ставит на кон своё лицо, прошлое и спокойствие — и в ответ получает бронежилет. Резиновый, скорее всего. Очень надёжно.       — Я должна притворяться твоей девушкой, — уже не скрывает насмешки, — провести, видимо, не один вечер в обществе твоих сраных коллег, подвергнуться пристальному вниманию тех, кто всё ещё помнит мою фамилию... и за всё это ты предлагаешь... безопасность?       Люк тяжело вздыхает, отрываясь от стены, на которую лениво облокачивался всё это время.       — Амелия, тебе нужна грамота с золотой печатью? В твоём положении, поверь, безопасность — это роскошь.       — Выходит, я должна принять милостыню и ещё улыбаться в ответ? — резко оборачивается к Фенвику. — Прости, Люк, я, может, чего-то не поняла, но в этой «сделке» вы получаете доступ ко мне. К моей фамилии. К моему прошлому. А я получаю что? Защиту в виде твоей спины?       Он открывает рот, но Фред перебивает, коротко и спокойно:       — Получаешь шанс остаться в живых.       — Как великодушно! Может, тогда сразу назначим дату свадьбы? Притворство, публичность, заговоры — звучит как начало успешного союза.       — Если для тебя это шутка, то скажи, — он с насмешкой рассматривает её. Волосы, завившиеся от влажности, спрятанные в карманы руки, — ты сейчас дрожишь от холода или потому что испугалась?       Амелия задирает голову. Видит, как Уизли нависает над ней стеной, пока в ушах громко стучит сердце.       — Я не дрожу, — как-то по-детски звучит. Она ведёт взглядом сначала к Фреду, потом к Люку. — Вы меня окружили. Я бы уже давно пошла домой и забыла, как зовут вас обоих.       — Тогда скажи, что уходишь, — Фред делает шаг ближе, победно скалясь. — Прямо сейчас.       Они смотрят друг на друга. Как две фигуры, от которых ждут нападения. И Амелия знает: он ждёт, когда она начнёт говорить о гордости, достоинстве, о том, что всё это несправедливо по отношению к ней в первую очередь.       И она почти говорит.       Но вместо этого выдыхает и отворачивается.       — Я подумаю, — бросает через плечо.       Люк щёлкает пальцами в воздухе, как будто что-то проиграл в голове и поставил галочку.       Лавкрафт уже делает несколько шагов от них. Не оглядывается. Тонкие каблуки тихо постукивают по мокрому асфальту.       Она, конечно, подумает. Только выбор уже сделан.       Просто слишком мерзко было признать это вслух.

***

      Утро в доме Уизли начинается с подозрительной тишины. И это уже немного настораживает. Тишина в их доме никогда не была добрым знаком. Обычно за ней следуют взрывы, крики или, в худшем случае, Гарри с папкой из Министерства на пороге.        Фред в гордом одиночестве развалился на кресле в гостиной, подогнув под себя ногу. На нем наконец старая футболка, а не вчерашний костюм, а в руке — кружка, из которой лениво поднимается пар.        Деревья за окнами обнажены до веток, а небо хмурится так, будто само догадывается, в какую бурю собирается влезть Уизли. Где-то за спиной потрескивают старые деревянные балки, и всё было бы чертовски спокойно, Фред бы с радостью расслабился, если бы не одно «но»:       В доме точно есть кто-то ещё.       Не только Джордж.       Он поднимает кружку к губам, потом ко лбу. Прохладный керамический обод слегка остужает мысли.        Настроение? Странное.       Мысли? Беспокойные.       Самоощущение? Как будто всю ночь стоял на краю крыши, глядя вниз, а утром просыпаешься — и всё ещё стоишь там же, только башня стала выше.        С Амелией ничего не решено. Разговор оборвался на полуслове, как и всё, что касается Лавкрафт. А теперь её голос крутится у него в голове, с этой раздражающе холодной уверенностью. И взгляд, будто она знает наперёд каждую мысль.        В коридоре щёлкает дверь. Уизли чуть приподнимает голову. И как раз вовремя: из-за поворота выплывает она — не Амелия, конечно, слава Мерлину, — но, тем не менее, определённо девушка.       Анджелина. Волосы влажные, пахнет мятой и шампунем. На ней рубашка Джорджа, не застёгнутая до конца, и ноги, которые определённо не нуждаются в волшебных чарах для длинноты.       — Доброе утро, — весело бросает, глядя на девушку из-за края чашки. — Я тоже остался на ночь. Надеюсь, ты не против? Правда, спал один, а не с твоим парнем.       Джонсон даже не останавливается. Бросает в его сторону ленивый  взгляд и молча скрывается в кухне. Из-за угла слышится звук открытого холодильника и шелест чайных пакетов.       Ответа от неё так и не следует.       Фред фыркает, прислоняется затылком к спинке кресла и усмехается.        В этот момент по лестнице грохочут тяжёлые шаги.       Джордж спустился в мятой футболке, с лохматыми волосами и выражением лица, как будто его только что пытались разбудить с помощью Круцио.       — Не начинай, — потирает лицо рукой, не доходя до кухни. — Просто. Не. Начинай.       — Я даже рта не открыл! — возмущается Фред, расплываясь в святой улыбке. — Но если ты хочешь обсудить, что у вас здесь вчера происходило, пока я благородно отсутствовал...       — Я клянусь, я трансгрессирую тебя в Норвегию без штанов, — Джордж садится напротив и вытягивает ноги.        — Я там не был, — он одобрительно прищёлкивает языком. — Там красивые ведьмы?       Они замолкают. За окном трещит ледяной ветер, в чайнике на кухне что-то постанывает.       — Ну? — наконец выдыхает Джордж, потягивая остывший кофе. — Как всё прошло? Цеплялись взглядами? Торговались душами?        — И то, и другое, — усмехается в ответ. — У неё новая манера смотреть на меня так, будто я лично испортил ей жизнь. Ну, я, конечно, тоже не отставал — держал марку. Думаю, неплохое начало любовной истории.       — Фред...       — Что?       — Ты ведь несерьёзно собираешься это проворачивать? С ней?       Фред опускает взгляд. Секунду молчит, ищет слова не в голове, а в стенах этого дома.       Он ставит чашку на стол со звуком чуть громче нужного.       — Мы оба понимаем, что дело не в ней, а в Каэрфиниане. Он уже сунул к нам свои руки — ты видел отчёты и видел товар, который он привёз. Если мы не найдём, как его обойти, то он обязательно дождётся нашего банкротства.       Он выпрямляется.       — А у Амелии есть доступ к семейным архивам, отцовским документам. Вся их семейная кухня. Может, мы найдём в ней что-то, что даст нам шанс сыграть на опережение.       Джордж напрягается. Подлокотник его кресла скрипит под пальцами.        — Её отец поджёг наш дом. Не забыл?       Фред только хмыкает. Усмехается, но лицо при этом совсем не весёлое.        — Если бы забыл, мама бы напомнила, отправив мне в постель живого ежа с запиской.       Только Джорджу не смешно. Он понимает, что сейчас кто-то идёт по минному полю прямо в их сторону. Идёт на чёрных лакированных каблуках и с сигаретой в тонких пальцах.        — Я не забыл, — Фред отлипает от кресла и начинает расхаживать по комнате. — В любом случае, что мы тогда могли сделать? Пойти к Дамблдору, чтобы он провёл с ней профилактическую беседу?       — Всё равно, — Джордж отставляет чашку и стирает с лица остатки сна. — Фред, это Лавкрафт. Она могла нас тогда предупредить. Она всё знала. И молча ждала, когда наш дом сгорит к чёртовой матери. И ты теперь хочешь пустить её к себе под бок?       — Я хочу не пустить её под бок, а использовать её умение скрывать. Да, она Лавкрафт. И это ресурс.        — Ресурс? — Джордж подаётся вперёд. — Это человек. Она не согласится быть ресурсом.       — Она уже почти согласилась, — Уизли не отводит взгляда. — А даже если нет, сейчас она на стадии принятия. Значит, близко. Ещё пару раз пошлёт меня к чёрту и будет носить моё кольцо.       Джордж откидывается в кресле и прикрывает глаза. Мысленно отправляется в отпуск, где никто не говорит слово «Лавкрафт».       — Звучит отвратительно.       — Потому что это отвратительно, — кивает Фред. — Но и эффективно.        И всё равно внутри что-то скребётся. Потому что в этой игре слишком много прошлого. А прошлое плохо играет, когда ставишь его на сцену.        Ему самому не нравится эта идея. Но нравится ещё меньше быть тем, у кого всё отбирают. Люк был прав: Каэрфиниан действует слишком тихо и слишком уверенно. Он заходит, садится за стол, улыбается. И потом ты подписываешься под каждым его условием, о сути которых даже не знаешь.       Он подходит к окну, где серый солнечный свет лениво, неохотно проникает внутрь. Прикасается пальцами к подоконнику. Рядом стоит Джордж. А за спиной — решение, которое он уже принял.        — Её отец мог быть связан с рапсодией?       Вопрос звучит почти проклятием.       Фред не двигается.       — Нет. Он же никогда не варился в бизнесе намеренно. Так, продавал книжки, — с губ слетает смешок, словно Лавкрафт старший толкал учебники первокурсникам. — Ему платили не за контрабанду, а за фамилию. За то, что он получил по праву рождения. А рапсодия — это грязный бизнес.       — Но вдруг...       — Джордж, — брат перебивает его. — Нет. Мы следим за этим. Мы знаем точки входа, и у нас есть доля. Были бы Лавкрафты в этом замешаны — мы бы давно узнали.       Пауза.       — Ты уверен?       Фред поворачивается к нему. Взгляд тяжёлый, но честный.       — Нет. Но у нас появился шанс удостовериться.        Джордж морщится. Вопросов становится больше, чем ответов. А Фред снова блядски идёт ва-банк.       — Ладно, — он сдаётся, с хлопком опуская ладони на колени. — Но если всё пойдёт наперекосяк, ты будешь первым, кто посмотрит маме в глаза.       Фред хохочет. Подходит ближе и со всей братской любовью вешает Джорджу подзатыльник.       — Снимите уже с Анджелиной квартиру.       — Пошёл к чёрту.       — Уже собираюсь, — отзывается, исчезая в коридоре.  — У меня роман с Амелией Лавкрафт, помнишь?

***

      Комната напоминает временное убежище — не в смысле бегства, а скорее окоп, где держишь оборону. На подоконнике догорает ароматическая палочка, но воздух всё равно насквозь пропитан табачным дымом и чем-то кислым — может, её настроением.       Просторное окно, завешанное плотными шторами, пропускает лишь отблески уличных фонарей, делая пространство слегка подземным, как в убежищах, где люди прячутся от самих себя.       Амелия сидит на подоконнике, закутавшись в старый свитер с вытянутыми рукавами, который когда-то принадлежал её бывшему. На коленях — пепельница, полная окурков, а между пальцами — сигарета, докуриваемая скорее из упрямства, чем из удовольствия.       Всё в ней сейчас — от позы до взгляда — говорит не «устала», а «принципиально не хочу двигаться». Она смотрит в одну точку, где на потолке тень от торшера превращается в расплывчатую карту мира — и думает.       Очередная затяжка помогает заземлиться, убедиться в том, что она всё ещё здесь, у себя дома, а не на мокром асфальте, лицом к лицу с Фредом Уизли.       Она вспоминает его голос — слишком ровный и такой уверенный. Вспоминает, как он сказал: «Ты получаешь шанс остаться в живых». И это должно было её испугать. Наверное, даже испугало. Но ещё сильнее разозлило. Он даже не пытался завуалировать это под красивый жест, под какое-то покаяние или сожаление. Просто поставил факты на стол, как счёт после дорогого ужина, за который платить должна она.       Лавкрафт хмыкает, прикуривая новую сигарету от палочки. Отточенное, бездумное движение. Внутри всё ещё дрожит от отвращение, которое не знает, на кого направлено сильнее: на Фреда, на Люка, на обстоятельства или на себя, потому что какого-то чёрта она до сих пор думает об этом предложении.       — Притвориться парой, — произносит вслух и тут же фыркает.        От этих слов по комнате проносится эхо сарказма.       Она поднимается с подоконника, идёт на кухню. В темноте кухня кажется чужой, но в этом есть что-то успокаивающее — как будто можно раствориться в собственной тени. На столе стоит кружка с холодным чаем, в раковине — тарелка с липким слоем пирога, который она так и не доела. Вода течёт из крана тонкой струйкой — Амелия подставляет ладони, умывает лицо, в попытках смыть с себя прошлый вечер. Словно можно вымыть воспоминание о том, как Уизли подходит ближе, как смотрит.       Он считает это делом. Игрой. Сделкой. А она — чем?       Лавкрафт опирается на край раковины. В стеклянном шкафу её отражение: чёрные спутанные волосы, кожа бледная, взгляд — как у человека, который долго не спал. Она очень устала, чтобы продолжать содрогаться от воспоминаний.       Он что, правда думает, что она согласится только ради безопасности? Какая щедрость. На фоне смертельной угрозы ты, оказывается, получаешь не пистолет, не крышу, а возможность жить.       Амелия снова садится — на пол, на ковёр, поджав ноги. Сигарета — уже третья — чуть обжигает губы, но она не замечает. Дым мешается с мыслями. Она не собирается принимать это предложение всерьёз. Или собирается. Или уже приняла, просто не хочет признавать. Уродливость ситуации в том, что Уизли прав. И именно поэтому всё внутри протестует.       Фред. Он прекрасно знал, что она не сможет уйти сразу. Видел, что она поколебалась. Потому что, несмотря на всё, в этом ублюдочном предложении есть логика. Немного страшная, чужая, но логика. И в ней Лавкрафт не только разменная монета, но и потенциальный игрок.        На самой нижней полке книжного шкафа лежит старый учебник по Защите от Тёмных искусств. Там закладка — та самая, с надписью «не доверяй рыжим». Её тогда кто-то оставил в шутку. Сейчас это очень иронично.        Если притворяться, то с выгодой. Пусть Фред думает, что держит её в руках. Она вывернется. Уже даже есть потенциальное место, куда можно ткнуть иглу. А если Уизли откажется играть по её сценарию — сделка отменяется.       Дым от сигареты расползается в темноте комнаты, и, как это часто бывает в такие вечера, мысли разворачиваются вспять. Туда, куда Амелия обычно старается не заглядывать. В тот день, что стал началом её изгнания.       Иногда ей кажется, что память издевается над ней. Прошло пять лет, а перед глазами всё так же ясно встаёт зал Малфой-мэнора — холодный, гулкий, пропитанный смардом смерти и магии, от которой хочется содрать с себя кожу.        Это было не поместье, а могила.       Зал казался бесконечным, пустым. Факелы мерцали, бросая зыбкие тени, и в их дрожащем свете Амелия пряталась за колонной, сжимая руки так сильно, что ногти впивались в ладони. Ей было семнадцать, но страх лишал даже этой цифры. Там, в том зале, она была не школьницей, а просто никем.       На чёрном полу стоял магл. Грязный, избитый, почти не человек. Воландеморт даже не смотрел на него — как смотрят на насекомое под ногами.       — Преклонись, — сказал он.       Мужчина упал на колени. Лицо его ударилось об пол, зубы хрустнули, и этот звук эхом отозвался в её голове.       — Круцио.       И зал наполнился рёвом. Настоящим, животным. Магл выгнулся так, словно его тело ломали изнутри. Руки с треском выворачивались в суставах. Ногти срывались о каменный пол в попытках найти опору. Лицо его лопалось от напряжения, кровь текла по щекам.       Он бился в муках, пока лоб не разбился о камень, пока крик не сорвался в хрип. И всё это время Воландеморт сидел неподвижно. Он не поднимал палочки. Лишь позволял Беллатрисе играть с этим человеком, как кошка с умирающей мышью.        Потом привели женщину. Ведьму. На ней уже не было мантии — её сорвали. Лицо в синяках, волосы вырваны клочьями. Её бросили к ногам Воландеморта, и она рыдала, дрожа, умоляя о пощаде.       — Присоединишься к нашим играм? — Прошипела Беллатриса, опускаясь к ней так близко, что их лица почти соприкоснулись.        Из тени вышел человек в маске. Он медленно провёл лезвием ножа по щеке женщины. Тонкая струйка крови скользнула вниз.        — Нет? — Лестрейндж с наслаждением вздохнула и махнула палочкой. В зал ввели двоих детей — мальчика и девочку, лет десяти. Амелия сжалась, как пружина. Это были дети той женщины.        Её крик заставил стены мэнора дрожать. А Беллатриса продолжала смеяться, магией ломая пальцы мальчику — один за другим, медленно, с наслаждением, под насмешки остальных.        Мальчик визжал, захлёбываясь слезами. Девочка застыла, белая, как мрамор.        Амелии хотелось что-то сказать. Хотелось упасть в обморок. Перестать видеть. Но она не могла пошевелиться, не могла вздохнуть. Язык будто прирос к нёбу.       Она лишь смотрела, как этих людей уничтожают, как забивают скот.       И потом — голос её отца.       — Уизли. Эти крысы давно портят воздух. Дом их должен быть первым.       — Да! — Донеслось из темноты. — И другие за ними!       Она стояла, слушала. Слушала, как приговаривают к смерти тех, кого она считала второй семьёй.       Слушала — и не могла вымолвить ни слова.       Если она скажет — они узнают. Если узнают — в лучшем случае, её убьёт папа, а в худшем — Беллатриса. Медленно. Как с той женщиной. Как с её детьми.       Её вырвало, когда она, шатаясь, вышла из зала. В коридоре она упала на колени и содрагалась от рыданий, но беззвучно, потому что знала: стоит заплакать громко — и всё внимание этих чудовищ переключится на неё.       Тогда она выбрала молчание.       А сейчас Амелия сидит на полу, поджав под себя ноги, чувствуя, как тонкий ковёр плохо спасает от холода. Мороз от пола вползает в кости, цепляется за кожу, а воспоминания продолжают разрывать изнутри, как острые осколки стекла. Сердце больно стучит в висках. Мысли путаются.       Хрупкую тишину комнаты вдруг разбивает стук в дверь. Глухой, уверенный — без намёка на то, что гость может ждать отказа.       Амелия замирает, вцепившись пальцами в край ковра, словно это может задержать настойчивость тех, кто пришёл.       Она поднимается с пола, движением медленным. Взгляд скользит по комнате — по свечам, сгоревшим до огарков, по кружке с остывшим чаем на подоконнике, по стопке книг на столе, которые она так и не открыла сегодня. Машинально отряхивает свитер — попытка избавиться от воспоминаний, тревоги и нежеланных гостей.       Подходя к двери, она задерживает руку на замке, в последний раз надеясь, что ошиблась, что ей только показалось. Но нет. Стук повторяется.       Дверь поддаётся с лёгким скрипом. И, конечно, это они. Фред. Джордж. И снова Люк.       Секунда — и взгляд выхватывает то, что сразу бросается в глаза: не костюмы, не деловой лоск, к которому она уже привыкла за последние встречи. Фред — в тёмном свитере, чуть взъерошенный, с каким-то больно усталым взглядом. Джордж — в серой рубашке и куртке, с тем самым выражением лица, когда он явно хочет оказаться где угодно, только не здесь. Люк — единственный, кто по-прежнему держит марку: безупречно сидящий чёрный пиджак, шарф небрежно перекинут через плечо, в руках — чёрная, глянцевая папка.       Лавкрафт скрещивает руки на груди, переградив путь.       — И что вы здесь делаете? — Голос звучит резче, чем она собиралась, но злость не поддаётся контролю.       Люк первый нарушает паузу, криво усмехнувшись:        — Пришли проветрить твою берлогу. Гостям же всегда рады, да?       Фред опускает взгляд — даёт ей право на упрёк, стараясь держаться сдержанно. С губ срывается нотка усталого извинения:       — Мы не закончили наш разговор. Извини за вторжение.       Джордж только кивает, косится вглубь квартиры, и в нём читается явное желание, чтобы эта сцена поскорее закончилась.        Амелия секунду стоит, колеблясь, но всё-таки отступает, пропуская их. И сразу же злость на себя накатывает с новой силой — за то, что пропустила, и за то, что уступила.        Комната, в которую всего минуту назад помещались её усталость и сигаретный дым, теперь кажется тесной от постороннего присутствия. Воздух густеет — не магией, нет, а чем-то куда более раздражающим: запахом улицы, мокрой ткани, едва уловимым следом снега на чужой обуви, табачным шлейфом Люка и неожиданно тонким, но пронзительным ароматом Фреда, в котором было что-то слишком личное.       Фенвик без малейшего намёка на вежливость занимает кресло, растянувшись в нём, как кот, почувствовавший себя хозяином. Он принимается разглядывать комнату — медленно, оценивающе, будто перебирает по одной странице чужой исповеди. Улыбка на лице рождается не из вежливости — она принадлежит хищнику, который почувствовал кровь.       — Ну и гнездо, — с хлопком бросает папку себе на колени с показной небрежностью. — Неужели ты добровольно променяла всё великолепие вашего родового поместья на... это? Я, признаться, ожидал большего. Хоть какого-то вкуса.        Амелия чуть склоняет голову вбок. Её лицо остаётся спокойным, но во взгляде медленно просыпается раздражённость, похожая на нарастающий гул перед бурей.       — Если ты надеешься, что я выкину тебя обратно на улицу, — говорит она, не повышая голоса, — то ты вполне на верном пути.       Джордж отходит в сторону, стараясь держаться подальше от Люка, как от чего-то заведомо грязного. Он проходит мимо стола. Взгляд цепляется за чашку с запёкшимся чаем, за полуоткрытую коробку с леденцами в форме змеек и за переполненную пепельницу — пытается составить портрет хозяйки по вещам.       — Здесь, — замечает он после паузы, — как в квартире бывшего аврора, ушедшего в отставку. Сколько сигарет в день ты выкуриваешь?        — А ты ведёшь статистику? — Парирует Амелия холодно, скрестив руки на груди. Стоит прямо. Только этим телесным усилием она и держится на плаву.       Фред улыбается уголком губ, почти автоматически. Но взгляд остаётся тусклым. Он останавливается у окна, пальцы машинально трогают запыленную занавеску, затем — рамку с колдографией, стоящей на комоде. На снимке — она с отцом.       — Прости, — наконец говорит он, — но если мы собираемся изображать пару, придётся поработать над декорациями. Тут скорее притон проклятий, чем жилое пространство.       — К слову об этом...       Лавкрафт медленно выпрямляется, расправляя плечи. Она говорит не громко, но каждое слово ложится, как чёткий удар по столу.       — Я не стану участвовать в этом фарсе на ваших условиях. Односторонние сделки меня не интересуют.       Фенвик, едва заметно качнув головой, издаёт не то смешок, не то вздох, и снова глядит в потолок, будто его это начинает утомлять.       — Неужели тебе недостаточно остаться в живых? — Бурчит он. — Я бы на твоём месте обнял нас всех и поставил шампанское.       — Очаровательно звучит, — язвит Амелия, отворачиваясь к книжному шкафу. Чарами она зажигает новую ароматическую палочку — чистый полынный дым растекается по комнате. Резкий, горький. Как сама ситуация.       Для них — бессмысленный запах. Для неё — якорь. Напоминание, что это её территория. Пока что.       Амелия разворачивается к ним, выражение лица меняется. В нём больше нет ни сомнения, ни досады.       — Если вы хотите, чтобы я участвовала в вашем шоу, значит, у меня есть право на сцену. Мне нужна помощь. Конкретная.       Фред чувствует, что дальше речь пойдёт не о поддельных чувствах, а о настоящих вложениях, скрещивает руки на груди. Лицо становится жёстче.       — Продолжай.       — Мой магазин, — отчеканивает Лавкрафт. — Сейчас он похож на зарытую могилу, будем честны. И я хочу, чтобы он заработал. Не просто держался на плаву, а приобрёл имя. Вы умеете делать из бардака культ. Мне нужно именно это.       Уизли не нравится, как она это говорит. Слишком уверена в том, что они не откажут.       — И ты думаешь, — втягивается Джордж, не скрывая иронии, — что мы пустим ресурсы в проект, который, судя по всему, за последние полгода не продал и трёх комплектов конфет с обратным эффектом?        — Думаю, — отвечает она, делая шаг ближе, — что вы трое прекрасно понимаете, сколько стоит моя роль в вашей схеме. Вы же сами пришли ко мне. Значит, я нужна вам. И это даёт мне право требовать.        Люк щурится, откидывая голову на спинку кресла. Голос такой маслянисто-ласковый:       — Милая, ну зачем так усложнять? Я могу сделать всё, что ты хочешь: реклама, поставки, маркетинг, вывеска в магловском Лондоне, если нужно. Конечно, всё через мои фонды...       — ...а потом, — перебивает она, уже заранее зная, куда он клонит, — всё окажется в твоих руках, а моё имя — на нижней строке. Не надейся, Люк. Ни ты, ни твои карманные филиалы к «Козням» не притронетесь.       Комната задерживает дыхание. Фред молчит, но его глаза внимательно, почти машинально следят за ней. Внутри него явно кипит раздражение от того, что она вдруг оказалась равной в переговорах.       — Мы не благотворительный фонд, — наконец говорит он.       — И я не бесплатный реквизит, — отзывается она, шаг за шагом приближаясь к нему. — Вам же нужно не просто сотрудничество, а полноценно выдуманная история. Убедительная. Я вам это дам. Взамен — вы вкладываетесь. Не Люк. Вы. Если не хотите — значит, шоу без меня.        Джордж сжимает кулаки в карманах. Всё его тело напряжено, как струна.       — Мне не нравится это, — произносит он тихо, но с таким нажимом, будто ставит точку. — Всё это. Вся эта идея с отношениями. С магазином. С тобой. Это закончится плохо.       — Спасибо за прогноз, — сухо отвечает Лавкрафт.        Фред ненадолго прикрывает глаза. Считает до пяти. Он понимает, что торг теперь не в его руках. Амелия уже сидит за столом переговоров. И она не отступит.       — Если мы это сделаем, — он смотрит прямо ей в глаза, — ты играешь по правилам. Без самостоятельных решений.       — Я играю по обоюдным правилам. А не по тем, где ты всегда с тузами в рукаве.       Кажется, теперь они говорят не о притворстве на публику, а какой-то зарождающейся между ними игре. Относящейся только к им двоим.        — У меня нет тузов, — усмехается Фред. — Только джокеры. Ты один из них, Амелия.       Тишина снова окутывает комнату, на этот раз, как точка внизу договора, который только что — пусть молчаливо — был заключён. Воздух между ними уже не кажется просто затянутым пеплом и полынью: он теперь хранит напряжение.       Амелия машинально оглядывается. Её взгляд на секунду задерживается на приглушённом свете торшера, а потом останавливается на предмете, который всё это время упрямо прятался у края внимания — глянцевая папка, лежащая на коленях у Фенвика. Чересчур аккуратная.       — Что это?       Люк отрывается от разглядывания потолка, склоняет голову набок и смотрит сначала на папку, потом — на неё. Усмешка на лице почти ленивая, как у человека, которого разбудили среди ночи, но он делает вид, что уже давно бодрствует.        — Это? — Переспрашивает он, небрежно приподнимая край обложки. — Пара скучных бумаг. Бюрократия. Ты же знаешь, я в этом спец.        — Люк, — произносит она твёрже. — Единственная бюрократия, которую ты понимаешь, — это незаконные подписи под чужими компаниями. Что в папке?        Он делает паузу. Затем тяжело выдыхает и с нарочитым равнодушием отвечает:       — Формальность.       Рядом фыркает Фред, сдерживая весёлую улыбку. Джордж отворачивается — хочет быть где угодно, только не здесь. А у Амелии внутри что-то скрипит. Так, как скрипит пол под ногами перед тем, как провалиться.       — Какая ещё формальность?       Фенвик, не спеша, поднимается с кресла — тянет удовольствие. Папку он берёт с собой, подходит к столу и кладёт её на стопку старых книг. Ладонью театрально смахивает с неё несуществующую пыль, и, прищурившись, изрекает:       — Возможно... небольшой договор.       — Какой договор? — Руки инстинктивно сжимаются — пальцы сами ищут палочку.       Фред поднимает руку — мирно подыгрывает: «подожди, сейчас начнётся».       — Ну, технически... брачный, — небрежно бросает Фенвик. — Просто на случай, если ситуация выйдет за рамки простого флирта.       Воздух в комнате сгущается, как перед бурей. На секунду всё застывает. Даже шум с улицы будто исчез.       — Прости, что? — Медленно цедит Амелия. — Что ты сейчас сказал?       — О, не стоит так остро реагировать, — Люк обводит пальцем круг в воздухе, будто пытается развеять её эмоции. — Я шучу. Но считаю, что нужна перестраховка. Если Каэрфиниан заподозрит, что ваши отношения не настоящие — а он заподозрит, поверь — вам понадобится... более убедительная легенда.       — Вы с ума сошли.       Фред не выдерживает. Смех вырывается из него не громко, под нос, но совершенно без стыда. Плечи дрогают, а уголки губ поднимаются в такой наглой, совершенно искренней ухмылке, что Амелии захотелось выкинуть его в окно. Или на крайний случай — вон из своей квартиры.       Она резко оборачивается, в упор глядя на него. Бровь взлетает. Улыбка Уизли становится шире.       — Тебя это забавляет?       Он выпрямляется в кресле, выражение лица неприлично довольное.       — Ты даже не представляешь, насколько, — отвечает, закинув руки за голову. — Честно, я рассчитывал максимум держаться за руки на публике. А тут, смотри, медовый месяц на горизонте.       Она прикрывает глаза, чувствуя, как в груди всё внутри не просто скрипит — оно стонет от ярости. Как он вообще смеет вот так... легко… играть в это?       — Ты собирался рассказать мне об этом до или после того, как заведёшь свадебный альбом?       Фред встаёт. Спокойно, без вызова. Медленно подходит к столу и встаёт напротив неё, не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала тепло его тела и то, как он по-прежнему смотрит на неё — внимательно, пристально.       — Это всего лишь подстраховка, — говорит он, тише. — Никаких решений пока нет. Но завтра всё может измениться.       — Что значит «завтра»?       Ответ приходит не от него, а от Джорджа, который наконец выходит из молчания.        — Завтра мы отправляемся во Францию, — он подходит ближе и закидывает руку на плечи брату. — На аукцион семьи де Моренваль. Влиятельная и до боли снобистская магическая династия. У них имение под Парижем — там собирается элита магической Европы. Включая Каэрфиниана.        — А если он обратит внимание на новый союз, — добавляет Фред, — а он обратит, то нам стоит ждать от него завтра не самого приятного заскока.       Люк снова входит в разговор, почти мурлыча:       — И тогда вам останется только расписаться. А если нет... — Люк швыряет папку в дальний угол стола, — мы выкинем это в камин и напьёмся.       От Лавкрафт даже не следует ответа, поэтому Люк со вздохом забирает вещи, бросает короткий взгляд в сторону девушки и направляется к двери — своё дело он выполнил. Джордж без слов, без прощаний следует за ним, на ходу застёгивая куртку и демонстрируя всем своим видом: он уже мысленно на улице.       А Фред задерживается. Молча наблюдает. Он будто видит, как внутри неё колотится ярость, и находит в этом какое-то извращённое удовольствие.       — Ты ждёшь момента, когда я передумаю? — Она делает шаг в сторону, чтобы показать: проход свободен. — И не смей делать это лицо.       Уизли медленно, нарочно, поднимает брови. Усмехается едва заметно — уголком губ.       — Какое? Вот это? — Он склоняет голову, изображая на лице фальшивое удивление, — или вот это... когда я думаю, что ты сейчас ударишь меня чем-нибудь тяжёлым?       — Учитывая, что ты всё ещё здесь, я выбираю сдержанность, — сухо бросает Амелия, и проходит мимо, задевая его плечом чуть сильнее, чем следовало.       Он не отшатывается. Напротив — разворачивается следом, как тень.       Когда она стоит лицом к лицу с ним, намеренно не глядя в глаза, Фред слегка наклоняется к её уху. Голос звучит лениво, так, чтобы ни стены, ни Джордж с Люком не услышали.       — Только не влюбляйся в меня раньше времени, Лавкрафт.       И прежде чем она успевает среагировать — словом, взглядом или хотя бы мысленно выругаться, — он уже отходит, направляясь к двери с тем самым шагом человека, который отлично знает, что оставил после себя лёгкий хаос. Специально.

***

      Вечер выдался на удивление тёплым. Улица перед магазином «Всевозможных вредилок Уизли» переливается мягкими бликами витрин: чары подсветки отражаются на заледеневшем асфальте, а в воздухе висит приторный запах карамели и фокус-порошка. За соседним кварталом громко щёлкает фейерверк — кто-то пробует тестовую версию их нового рождественского набора. Рановато.       Каблуки звонко щёлкают по камню. Внутри — напряжение, натянутое струной, но снаружи Амелия не даёт ни малейшего повода заподозрить, что вообще чувствует. Холодная осанка, шаги — выверены до миллиметра. Алое платье облегает, как вторя кожа, спина оголена до лопаток. Не слишком вульгарно — просто достаточно, чтобы привлечь именно тот тип внимания, который сегодня ей нужен. Чёрное бы выглядело элегантно. Красное — угрожающе. А сегодня она пришла не на свидание.       Фенвик стоит в тени арки через дорогу от магазина, облокотившись на кирпичную колонну. Руки в карманах, пальто распахнуто — уверен, что его никто не посмеет задеть первым. Когда Амелия приближается, он выпрямляется, слегка склоняя голову, будто собирается вручить ей награду за само появление.       — Красное. — Лениво комментирует, скользя по ней оценивающим взглядом. — Убедительно. Выглядишь, как последняя сигарета перед казнью. Теперь я точно хочу закурить.       — Постарайся не сгореть, — отзывается Амелия, даже не притормаживая.       Но Люк легко вливается в её шаг, догоняя. Походка у него вальяжная — но глаза всё время где-то рядом с её профилем, как будто ждёт, что она случайно обернётся и скажет нечто неожиданное. Не дождётся.       — А Гермиона где? — Подбрасывает после короткой паузы. — Жаль, что ты не взяла её сегодня. Ты знаешь, в «Монархе» она определённо смотрелась впечатляюще. Как профессор, только с такой... взрывной аурой. Ум, острота, таинственность. Я почти растаял.       Амелия чуть поворачивает голову, стрельнув в него насмешливым взглядом из-под длинных ресниц.       — Серьёзно? Мы перешли на обсуждение моих подруг в стиле подростковых фантазий?       — Всего лишь комплимент, — он пожимает плечами. — Хотя должен признаться, мне не всё в ней было понятно.       Лавкрафт всё-таки останавливается. Медленно. Улавливает неладное.       — Что значит — «не всё понятно»?       Люк делает пару лишних шагов, потом тоже замирает. Улыбается. Неуверенно, на грани между «упс» и «чёрт».       — Каюсь, позволил себе лишнего. Просто осторожно заглянул к ней в голову.       — Ты... что сделал?       Голос Амелии ровный, но в нём появляется тот металл, которым обычно режут глотки.        — Не бесись. Я не искал ничего личного, — спешит он вставить, подняв ладони вверх в сдающемся жесте. — Но мне нужно было понять, кто пригласил её на конференцию. Это выглядело подозрительно. А она — слишком чиста для подобных мероприятий. Слишком идеальна и вне подозрений. Это всегда тревожит.       — Ты залез в голову в Гермионе, потому что тебе показалось подозрительным, что она... хороша собой и получила официальное приглашение? Люк, ты болен.       Он улыбается, пытаясь отыграть назад.        — Я аналитик. А это часть моей работы. И, если ты заметила, пока что я жив, не опозорен, и не на мушке. Значит, не всё так плохо.       — Зато ты теперь на моей мушке, — отрезает она. — Если ты ещё раз тронешь Грейнджер, я засуну тебе этот фейерверк в глотку, — Амелия кивает на витрину магазина, — и подожгу.       Люк замолкает. В глазах искрит восхищение, замешанное на адреналине.       Они останавливаются у входа. За стеклом мелькают чары, гирлянды, силуэты. Там их уже ждут.       — Как же ты убедительна, Амелия, — произносит он тише, как будто прощаясь. — Если бы я был чуть младше, я бы уже был безнадёжно влюблён.       Она не оглядывается, когда входит внутрь. Дверной колокольчик звенит — немного отгоняет сомнения. Магазин встречает всплеском тепла от заклинаний отопления и мягким гулом витрин — всё это почти мгновенно отрезает её от улицы.       Фред стоит у дальнего конца прилавка, опираясь ладонью о деревянную поверхность. Ворот рубашки расстёгнут — расслабленность, которая кажется нарочито выставленой, будто он тренировался, чтобы выглядеть невозмутимо сегодня. Взгляд поднимается на неё медленно. Внимательный. Заставляющий внутренности сжаться в узел не из-за восхищения — его не было — а от слишком долгого, слишком спокойного разглядывания. Он рассматривает не платье, а её решение. Это бесит.       — Ты опоздала, — говорит он, негромко, без намёка на укор или насмешку. Просто факт.       — Я вообще не планировала приходить. Но платье уже было надето. Стало жаль возвращать его обратно в шкаф, — Амелия всё ещё стоит в дверях.       Она замечает, как его глаза скользят по алой ткани. Вроде бы, не осуждает. Платье вызывающее — и это, кажется, устраивает его полностью.       Джордж, стоявший у полки с банками, делает пару шагов вбок. Сдержан. Он бросает на неё ровный и короткий взгляд, чтобы ощущение чуждости в этой компании её не покидало.        — Красное тебе к лицу, — говорит он, коротко, отдавая дань вежливости.       Амелия едва заметно кивает. Вместо благодарности. Его холод тоже можно понять. Он её не прощал.        Лавкрафт задерживается у витрины — рукой поправляет причёску, хотя с той и так всё в порядке. Просто хочется занять пальцы. Отражение в стекле непривычно чёткое. Алый силуэт на фоне пустого магазина. Красное платье. Трое мужчин. И один грандиозный обман, на который она согласилась добровольно.       Какой же это фарс.       — Нам не пора? — Голос вылетает резко из-за желания покончить с неловкостью, застывшей в воздухе.        Фред отталкивается от прилавка. Походка у него выверенная, как у человека, привыкшего брать инициативу в свои руки, даже когда он не уверен, что это хорошая идея.       — Пора, — подтверждает, коротко кивая, и достаёт из внутреннего кармана что-то мелкое, поблёскивающее. Старая серебряная запонка с потёртой гравировкой. — Возьми меня под локоть.       — Чего? — Амелия морщит лоб, даже не думая приближаться к нему.       Уизли по привычке улыбается. Фирменная, раздражающая полуулыбка, за которой не поймёшь — он шутит или вот-вот скажет что-то серьёзное. Протягивает руку. Не настаивает, просто держит.       — Хочешь — можем взяться за руки, хочешь — я могу обнять тебя.       Лавкрафт хмурится и делает шаг назад. Машинально скрещивает на груди руки, будто он только что предложил ей яд в красивом флаконе.       Фред с наигранной усталостью закатывает глаза.       — Это порт-ключ, — поясняет он, понизив голос. — Технически, у нас не должно быть его, он нелегальный. И если ты потеряешься где-то по дороге, Министерство устроит нам весёлую проверку, а до Франции мы не доберёмся. Так что, пожалуйста, — Уизли чуть ведёт плечом, протягивая ей руку.        — Как романтично, — Амелия с недоверием подходит ближе, поджав губы. Пальцы обвивают его локоть. Прикосновение точно может обжечь.       Ткань пиджака неожиданно тёплая. Фред не дёргается, только чуть наклоняется в её сторону. На секунду — слишком близко. Его дыхание касается щеки.       — Постарайся сегодня, Амелия. Мы с тобой, всё-таки, влюблены до безумия.       Она не отвечает — даже взглядом. Иначе Лавкрафт выдала бы не сарказм, а то, как ей тяжело сдерживать этот клубок эмоций внутри: раздражение, напряжение… и ещё кое-что, от чего хотелось выдернуть себя из платья и вернуться домой.       Перед щелчком вихря за их спинами раздаётся голос Люка. Он стоит напротив второго брата, проверяющего застёжку манжета — у Джорджа вторая запонка.       — Что ж, надеюсь, французское шампанское стоит всей этой показухи.        — Чтобы ты надралая после первого бокала? — Уизли тяжело вздыхает и дёргает Фенвика за локоть.       Почти в следующее мгновение запонка щёлкает — и магазин исчезает из-под ног.       Мир разрывается на швы.       Телепортация на большие расстояния обычно оставляет во рту привкус металла, а внутри — ощущение, будто тебя всосало в воронку и вывернуло обратно. На этот раз Амелия даже не успевает выровнять дыхание — сразу после приземления их окатывает шквал криков, света и движения.       Мозг едва распознаёт, что под ногами мозаичная плитка, что воздух пахнет дорогими духами и холодным мрамором, — как на них налетает толпа. Репортёры, папарацции, магические объективы, которые зависают в воздухе, фиксируя каждое движение.        Амелия инстинктивно сжимает пальцы на руке Фреда. Только сейчас осознаёт, как крепко держится за него. Пока что он — единственный якорь в этом хаосе. Шум давит, пронзает виски.       Впервые за долгое время она находится в центре чего-то большого и неуправляемого.        Спереди Люк с Джорджем двигаются вперёд, словно знают весь маршрут даже сквозь толпу. Фред не сбавляет шаг, лишь чуть наклоняется к ней, не говоря ни слова — просто взглядом пытается дать понять: держись рядом.       — Мистер Уизли, это ваша новая спутница?       — Как вас зовут?! Вы вместе?       — Эта девушка была на мероприятии лорда Каэрфиниана в Лондоне? Мистер Уизли, подтвердите!       Лавкрафт кажется, что сейчас у неё точно вылетят глаза от ярких вспышек.       И тут один из репортёров — молодой, чересчур настырный, в шарфе с каким-то гербом — выныривает из толпы и суёт к лицу Амелии микрокамеру. Настолько близко, что едва не отшатывается — вспышка ослепляет на секунду, а объектив чуть не задевает её щёку.       — Мисс, скажите что-нибудь! Это правда, что вы...       Он не успевает договорить.       Рука Фреда выскальзывает из её локтя и резко оказывается между ней и камерой. Одним движением он отталкивает репортёра назад — не грубо, но с такой силой, что ему приходится отступить. Камера пищит последний раз и затихает.       — Ещё раз — и я разобью тебе этот объектив, — спокойно, натянуто вежливо улыбается парню. Тут же, будто ничего не было, снова подхватывает девушку под локоть. — Иди. Не останавливайся.       Она кивает. Даже не столько ему, сколько себе — чтобы не вырваться и не сбежать. Ноги немного подкашиваются. Лицо горит от вспышек.       Когда шум толпы остаётся за спиной, а тело выныривает из облака света и голосов, Амелия чувствует, как воздух меняется и становится гуще. В этот момент они проходят под магический купол, граница которого почти не ощутима. Только лёгкий щелчок в ушах. И вот вместо мостовой — аккуратная бело-голубая плитка, а вместо толпы — просторный задний двор с красивыми гостями.       Пространство украшено белыми скульптурами греческих богов вдоль небольшой аллеи, аккуратными арками и фонарями, которые светят мягким золотистым светом.        А над всем этим возвышается особняк.       Белый, с фасадом, украшенным завитками из заколдованного камня, гладкими колоннами и балконами, которые усеяны зимними цветами. Всё здание будто дышит деньгами. На заднем дворе уже собираются гости — мужчины в сюртуках и женщины в мантиях с меховой отделкой.       Амелия впервые за всё время позволяет себе замедлиться, чтобы разглядеть эту роскошь. Хочется одновременно и восторгаться, и зарыться лицом в руки. Здесь всё слишком.       Но руку с локтя Фреда не отпускает.       — Ты нервничаешь, — негромко говорит он. — Это видно.       Конечно, блять, она нервничает. Она чувствует это каждой клеткой. А ещё чувствует, как платье давит под натиском незнакомых взглядов.       — Извини, я не практировалась в романтическом экстазе перед зеркалом, — огрызается она. Но старается выпрямиться. Сделать лицо чуть мягче.       — Мне не нравится, — продолжает Уизли, — что ты ведёшь себя так, будто не на своём месте. Не давай никому повода для подозрений.       — А указывать тебе нравится? — бросает в ответ, сжав зубы.       Он не отстаёт. Только наклоняется ближе — их лица почти на одной линии.       — Нравится, когда ты не выглядишь так, будто я вот-вот заколю тебя твоей же шпилькой.       — Очаровательно, — сквозь зубы.       — Прекрасно, — спокойно возвращает он.       Пауза. К сожалению, недолгая.       — Попробуй хотя бы сделать вид, что ты в моей компании по собственному желанию.        — Да ты ведёшь себя как...       — Добрый вечер, — прерывает их чей-то голос. Женский.        Мимо проходит высокая, костлявая женщина в изумрудной мантии. Прямой силуэт, надменный взгляд, скользящий по ним так, словно сканирует их на соответствие этикету. Амелия вжимается в плечо Фреда чуть сильнее, почти инстинктивно. Женщина прищуривается — интерес в её глазах определённо зафиксирован.        Мгновенно, как по команде, справа от них раздаётся голос Люка, лёгкий и беззаботный:       — Ну вот опять. Даже на таком чудесном приёме не могут оторваться от семейных споров.       — Молодые, горячие, — подхватывает Джордж, выдерживая идеально фальшивый, светский тон. — Что пожелаешь. У них ведь всё через страсть.        Женщина лишь хмыкает и исчезает за углом особняка, оставив после себя след тонкого аромата и ощущения, что их только что оценили и отложили в памяти.       Лавкрафт медленно выдыхает.       — Главное, не подеритесь до начала аукциона, — Джордж разворачивается и направляется ко входу в дом.       Фенвик кивает:       — Хотя если подерётесь — предупреждайте заранее. Я обязательно засниму это на память.       Они одновременно двигаются вперёд за Джорджем. Широкие белые двери особняка де Монреваль, приоткрытые настежь, как раздвинутая сцена в театре, встречают их излишне гостеприимно.       У самого входа, под высоким арочным проёмом, стоят две женщины. Безупречные серебряные платья, холодные глаза и вежливость. Представительницы семьи де Монреваль. Одна — темноволосая, с лицом, будто высеченным из фарфора. Вторая — русоволосая, в которой, несмотря на светскую маску, скользит любопытство.       — Месье Уизли, месье Уизли, — начинает первая, вытянув губы в тонкую улыбку. — Как приятно видеть вас снова. Вы, как всегда, входите с эффектом.       — Стараемся не разочаровывать, — Фред чуть склоняет голову, отвечая в своей манере: тепло и уверенно. Амелия чувствует, как напряжённо он держит её под руку, не позволяя себе лишнего движения.        — Как обстоят дела в вашем магазине? — Интересуется вторая, уже с прицельной улыбкой. — Он всё так же взрывоопасен?        — Безусловно, — включается Джордж, делая шаг вперёд и очерчивая жестом в воздухе нечто взрывное. — Мы добавили линейку фейерверков с запахом победы и горящего тщеславия. Как вы понимаете, спрос безумный.       — У вас очень смелый подход к бизнесу, — губы русоволосой женщины чуть дрожат, будто она через силу сдерживает улыбку.       Люк, отступивший чуть в сторону, подаёт голос в свою очередь — с тем самым обаянием:       — А вы, мадемуазель, определённо украсили этот вечер не хуже фейерверков. Полагаю, с этим ни один волшебный товар не сравнится.       Он делает лёгкий поклон, а та, что с фарфоровым лицом, лишь отводит взгляд, не решившись улыбнуться. Или решившись, но не захотев дарить эту реакцию первому встречному.       — Позвольте поинтересоваться, — всё же говорит она, теперь обращая внимание на Амелию. — Мы не знакомы с вашей спутницей, месье Уизли.       В животе что-то болезненно сжимается. Вот этот момент — проверка. Нельзя позволить себе даже одного неправильного движения.       Фред на миг бросает взгляд вниз, на неё. Легкий, почти незаметный кивок. Всё в порядке — говорит он глазами. И поворачивается обратно к женщинам с мягкой, искренне звучащей улыбкой:       — Прошу простить. Это Амелия. Мы вместе… не так давно, как мне бы хотелось, — он чуть хмыкает, делая шаг ближе и взглядом словно обнимая её. — Я отчаянно добивался её ещё в школе, но, увы, оказался недостаточно обаятельным.       — Это правда, — вставляет Лавкрафт, поддерживая игру. Голос звучит мягче, чем она ожидала от себя. — Но упрямство, как оказалось, с годами даёт плоды.       Она тянет на губах улыбку, от которой внутри всё скрючивается в узел. Ни капли неискренности — наоборот, чуть больше нежности, чем хотелось бы.       Если начнёт смеяться, выдаст себя.       А так хочется.        — Какая прелесть, — замечает русоволосая, взгляд её скользит от лица Амелии к пальцам на локте Фреда. — В любви всегда важно уметь ждать. И знать, за кого стоит бороться.       Она продолжает держать на лице ту самую выверенную, чуть смущённую улыбку. Лицо застыло в этом маскарадном выражении.       Одна из женщин — та, что старше, с тонкой линией губ и серьёзным взглядом — вдруг слегка кивает — отдаёт им формальное одобрение.       — Тогда не смеем вас задерживать. В холле уже собираются остальные участники. Проходите, пожалуйста.       Фред мягко касается пальцами спины Амелии, направляя её вперёд — лёгкое, не навязчивое движение, и всё же оно передаёт уверенность.       Лавкрафт делает шаг, позволяя себе, наконец, перевести дыхание, когда за их спинами стихают голоса. Но стоит им подойти к краю открытой двери, как за спиной вдруг раздаётся голос — знакомый, тянущий слова с ноткой самодовольства, которую невозможно спутать.       — Если вы и дальше будете смотреть так друг на друга весь вечер, мне определённо придётся напиться.       Она замирает. Мозг успевает выдать короткий шок:       Нет, это не он.       Просто не может быть он.        Разворачивается. Обнаруживает чёрный костюм с чуть заметным серебристым шитьём по лацканам. И, конечно же, коротко подстриженные, выбеленные волосы.       Драко Малфой. Буквально в паре шагов. Спустя пять лет отсутствия.