Глава 4. Что такое рапсодия?
5 июля 2025, 23:40 — Месье Малфой, — старшая де Монреваль выпрямляется, обращаясь к нему с едва заметным поклоном, — не ожидали вас увидеть сегодня. Очень рады.
Драко отвечает лёгким кивком — ровно настолько вежливым, насколького этого требует ситуация. На губах — незаметная ухмылка, скорее, как жест, а не эмоция. Он повзрослел. Черты лица определённо стали чётче, но в глазах всё та же холодная отстранённость.
— Не мог пропустить такой вечер, — отвечает с учтивостью, скрипящей от притворства. — Ещё и с такими неожиданными встречами.
Он бросает короткий взгляд в сторону Фреда, затем — на Амелию. Тот самый тип молчаливой оценки, от которой хочется сжать плечи.
Внутри всё напрягается.
Драко опережает их и первым направляется к открытым дверям особняка. Уверенно. Каждый шаг одобрен заранее. Проходя мимо Фреда, задевает его плечом — не толчок, но жест намереный. Как будто невзначай. Но Малфой ничего случайно не делает.
Уизли ничего не говорит. Только молча выпрямляется. Амелия чувствует, как его пальцы чуть сильнее сжимаются на её руке, но потом отпускают — сдерживая не эмоцию, а реакцию.
Теперь это точно похоже на пытку. Все эти театральные реверансы и так чертовски выматывают её нервы, так ещё и он — очередная тень из прошлого.
Они заходят внутрь следом за Малфоем. Как только переступают порог, их буквально захлёстывает ощущение пространства, будто они находятся не в жилом доме, а в снежном хрустальном шаре.
Стены — из белого, отполированного до блеска камня. Высокие потолки с узорами мягко светятся заклинаниями. Всё кажется таким чистым. Наверняка даже пыль тут появляется по расписанию.
По мягкому серебристому ковру ноги идут почти беззвучно. Амелия щурится от ослепительной яркости вокруг.
В этом хрустальном пространстве Драко особенно бросается в глаза. Чёрный костюм вырезает силуэт на фоне белоснежных стен. Он стоит у подножья главной лестницы, слегка повернув голову. В руке — бокал шампанского, в глазах — ленивое внимание, направленное, разумеется, на них.
Лавкрафт не замечает, как отпускает руку Фреда. Ноги сами несут её вперёд, чуть быстрее, чем следовало бы. Шаги становятся агрессивнее.
Малфой медленно поднимает бокал, глядя прямо на неё, и делает вид, будто поднимает тост:
— Прям встреча выпускников. Как ты, Амелия?
Не вопрос, а провокация.
В груди у неё что-то коротко щёлкает. Плечи напряжены так, словно она на дуэли, а не в парадном холле в доме французской аристократии. Рот раскрывается, но не может вымолвить ни слова.
Они с Драко никогда не были друзьями. Даже учёба на одном факультете не сблизила их — скорее наоборот. Амелия с первого курса тянулась к близнецам Уизли, а значит, автоматически становилась для Малфоя чем-то вроде предательства в человеческом обличье.
Он не упускал возможности бросить колкость. Не ругался, а брезговал. Мог пройти мимо с таким выражением лица, будто она — плесень на чистом полу. Всё в ней его раздражало: фамилия, манера смеяться, друзья. Особенно друзья.
А потом настал шестой курс.
На его руке — метка. Тень войны накрыла Хогвартс задолго до того, как Министерство признало её официально. Она прокралась в стены школы, в пергаменты с домашним заданием, в каждый поклятый завтрак в Большом зале. И в их дыхание. Всё стало тяжёлым.
Даже тогда дружбы между ними не возникло. Но образовалась тишина. Она застала его однажды в пустом классе заклинаний — бледного, почти прозрачного, с трясущимися пальцами, сжимающими край парты. Он — её в коридоре, когда она уронила ворох пергаментов и просто села на ледяной пол, потому что не могла больше стоять. Амелия не заплакала, но в этот момент сдалась.
Они не разговаривали. Даже не смотрели друг другу в глаза больше нескольких секунд. Просто в нужные моменты оказывались рядом. Как два разбитых предмета, которые никто не починил. В каком-то из этих молчаний он просто сел рядом, не спрашивая, и они просидели в полной тишине больше часа. Иногда — этого было достаточно.
Было приятно, что никто из них не спрашивал, как ты держишься, потому что оба знали: никак.
Они не касались друг друга, не обменивались письмами, не обещали дружить после школы. Но почему-то именно он в тот чёртов год казался ей ближе всех.
А потом война кончилась, и Драко исчез.
Ни писем, ни слухов, ни шёпотов по газетам. Полное, аккуратное исчезновение. Как будто его вырезали из реальности. В какой-то момент она даже убедила себя, что он мёртв. Или, что ещё хуже, жив, но стал тем, кем всегда мог бы стать, — высокомерным подонком в дорогом костюме с пустым взглядом.
И всё же — он здесь.
Живой. С таким выражением лица, будто ничего из того, что было до, не заслуживает даже воспоминания.
Как будто она всё придумала.
И всё же — она не забыла ни одного чёртова молчания.
— Где ты был?
Она не узнаёт свой голос. Не вопрос, а выдох, который вообще не должен был быть озвучен.
Драко усмехается. Почти автоматическая реакция.
— Ну, вчера я был в Польше, — лениво тянет, глядя на пузырьки в бокале. — Я не мастер прощаний.
Он знает, что она не о вчера. И всё равно издевается. Потому что так — проще.
— Ты и в приветах особо не преуспел, — отвечает спокойно. Это единственный способ не вывернуться наизнанку.
Малфой приподнимает бровь, будто оценивает выпад, и чуть улыбается — на грани насмешки и чего-то ещё.
— А ты, значит, преуспела? — Произносит мягко. И тут же, без паузы: — Во всех смыслах этого слова.
Он делает глоток, не сводя с неё взгляда, и слегка поворачивает голову в сторону. Туда, где уже слышны приближающиеся шаги.
— Особенно в выборе спутника.
Амелия отворачивается, чувствуя, как сердце сжали щипцами.
Фред почти сразу возникает возле неё, будто, не теряя ни секунды, возвращает контроль. С другой стороны — Джордж, с руками в карманах. Фенвик стоит чуть поодаль, сохраняя полшага дистанции.
— Выглядите необычно, — протягивает Драко, не сводя взгляда с Фреда. — Кто бы мог подумать, Уизли. Ты и дочь Пожирателя. Красивая пара. Что-то вроде любовной драмы с элементами политического фарса, да?
Молчит.
Фред смотрит прямо. Со стальной, исключительно светской улыбкой. Он явно сдерживает напряжение стиснутыми зубами.
— Ты что-то хотел, Малфой?
— Вообще-то, — Драко делает шаг вбок, рассматривает интерьер, — я надеялся заполучить одну из картин Лионеля Фуассара. Но пока что я вижу только выставку странных парочек.
— Вроде бы аукцион на втором этаже, — Лавкрафт показательно выпрямляется. — Можешь оставить нас.
Малфой снова смотрит на неё. И на Фреда. Долгая пауза. Бокал чуть качается в его пальцах.
— Если хотите, чтобы в вашу сказку кто-то поверил, старайтесь лучше, — бросает, наконец. — Сейчас всё это выглядит как дешёвый спектакль. Я бы поставил… семь из десяти.
— Как щедро, — за их спинами усмехается Люк. Джордж мгновенно затыкает его звонким хлопком по спине.
Но Малфой даже не удостаивает Фенвика вниманием. Просто продолжает вести взглядом от Лавкрафт к её спутнику и обратно.
Амелия выдыхает. Выдавливает из себя самую искреннюю улыбку, которую только получается, и обватывает ладонь Фреда, сплетая их пальцы.
— Не понимаю, о чём ты, Драко.
Тот едва заметно пожимает плечами и уходит на второй этаж, сливаясь с толпой, шагающей по лестнице, словно их разговор был пустым, как бокал в его руке.
Когда Малфой исчезает в потоке гостей, Фред медленно поворачивается — не к Амелии, а к Фенвику. Лицо у него по-прежнему вежливое, почти равнодушное, как будто этот разговор его не задел.
— Если ты дальше собираешься вести себя, как балаганный шут, Люк, можешь остаться купаться в фонтане у входа. Монетки тебе на удачу подкинут.
Фенвик поднимает брови, дёргает ворот рубашки и с преувеличенной серьёзностью поправляет галстук.
— Прощу прощения, мистер Уизли, но пока что вы настолько безнадёжно смотритесь вместе, что семь из десяти для вас даже много.
Он опрокидывает бокал в один глоток, щёлкает пальцами и перехватывает следующий с подноса мимо проходящего официанта. Ещё глоток. Кивает с видом знатока.
— Семь из десяти будет, когда ты заткнёшься, — бурчит Джордж, но уже со знакомой усмешкой.
Лавкрафт чуть слышно смеётся. Тело самостоятельно заставляет себя дышать, чтобы не задохнуться в этой аристократической обёртке. Может, секрет успеха заключается в том, чтобы начать искренне верить в свою ложь?
Фред незаметно сжимает её пальцы, даёт почувствовать немое: «Держи лицо». Понимает, как ей хреново.
Она отвечает тем же — лёгкое ответное движение, и привычная полуулыбка всплывает на лице, будто её натренировали в зеркале.
Снаружи шум нарастает. Всё больше гостей стекаются в холл через широкие двери. Проходят мимо — в сверкающих мантиях, строгих костюмах, в парах и группах.
Под куполом холла мягко звучит оркестр — оттуда, из боковой залы, начинает доноситься вальс. По паркету уже медленно кружится первая пара, подсвеченная мягким золотистым светом.
— Фред! Джордж! — К ним подлетает плотный черноволосый мужчина в безупречном тёмно-фиолетовом костюме, с пышными усами и лицом, явно слишком оживлённым для утончённого приёма. — О, как приятно! И... — он кивает в сторону девушки и резко меняет тон. — Очаровательная спутница.
— Амелия, — спокойно представляет Фред. — Моя, к сожалению, самая слабая сторона.
Пока мужчина одобрительно кивает, Уизли неожиданно оборачивается к Амелии. Короткое движение — касается пальцами её подбородка, как бы поправляя прядь, хотя ничего не мешает. Глаза цепляются за взгляд.
Это сбивает дыхание.
Амелия, несмотря на неожиданность, выдерживает. Усилием заставляет себя не дёрнуться, а улыбнуться — так, чтобы не казаться каменной. Она протягивает руку:
— Очень приятно. Добрый вечер.
— Превосходный вечер! — Вторит тот и исчезает в шумной компании позади.
За ним — ещё несколько человек. Кивают, улыбаются, здороваются с близнецами, скользят глазами по Лавкрафт. Кто-то открыто интересуется, кто она, кто-то просто оценивающе рассматривает.
С каждым новым подходом она привыкает. Движения становятся уверенными, фразы — отрепетированными. Улыбка ложится на лицо рефлекторно. Она даже начинает угадывать, какой комплимент Фред бросит в следующий раз. Они синхронизируются. Как два партнёра в танце, репетиции которого не было.
По залу носятся официанты — заколдованные подносы кружат между гостей. Пахнет шампанским и сладкими закусками. За их спинами всё громче музыка. Гости уже не просто разговаривают — начинают смеяться, танцевать, спорить, сплетничать.
Фенвик однозначно решил сегодня надраться. И стоило отдать ему должное: хватает одного взгляда на его раскрасневшееся лицо, чтобы сбросить напряжение с тела и даже искренне рассмеяться.
Она замечает, как Люк уже с неизвестно каким по счёту бокалом идёт вдоль колонны, выискивая цель. Поднимает глаза вверх и делает вид, что изучает потолок.
— Может, мне стоит приударить за кем-то тоже? Я слышал, здесь есть вдова, у которой шесть домов по Европе и острое чувство одиночества.
Джордж смотрит на него, глаза прищурены. Он едва заметно качает головой и, опершись локтем на подлокотник, подаётся вперёд.
— Только попробуй, — приглушённо усмехается. — Если женишься, мы тебя не выкупим.
Фенвик хмыкает, делает глоток и поднимает бокал в каком-то кривом тосте.
— Ты почти обозвал меня шлюхой.
Он уже собирается продолжить, но за спиной режет слух чужой голос.
— Да брось, Уизли, мог хотя бы обидеть его посолиднее.
Амелия вздрагивает от неожиданности. Моргает, отгоняя наваждение, и всё равно смотрит на близнецов — ищет в них подтверждения, что ей снова не послышалось.
Нет, не послышалось.
На периферии взгляда видит рукав пиджака Драко, как он со стуком отправляет стакан с виски на ближайший к ней столик. Она просто закатывает глаза. Уже механически.
— Ты всё ещё здесь? — Фред улыбается с такой спокойной лёгкостью.
— Здесь. — Малфой качает головой, проводя пальцами по лацкану пиджака. — Аукцион ещё не начался. А ты надеялся, что я исчезну, как только ты появишься?
Фред не отводит взгляда, наклоняет голову чуть вбок. Мышцы на шее напряжены.
— Было бы неплохо.
Драко коротко, беззвучно усмехается. Он не выглядит пьяным. Даже наоборот — тщательно контролирует себя, как и всегда.
— Тебе бы уже привыкнуть к моему присутствию.
— Не к каждому же паразиту привыкать. Чтобы не разочаровываться потом, когда он снова приползает.
Малфой чуть приподнимает бровь. Незаметная заметная усмешка трогает его губы.
— Разочаровываться? Странно от тебя это слышать. Вот я, например, был ужасно разочарован последней партией рапсодии. Редкое дерьмо.
Амелия хмурится. Не понимает, каким образом малфоевские колкости
скатились к товарам близнецов. Удивительно, что они его вообще интересуют. Замечает, как Фред чуть отстраняется, подбородок упрямо вздёрнут.
Драко переводит взгляд на неё. Резко. Будто только сейчас она стала для него реальной.
— Амелия, не хочешь взглянуть на экспозицию? Пока эти милые люди не растерзали друг друга в борьбе за хлам.
Она ощущает, как на ней защёлкивается общий фокус. В горле першит. Рядом Фред чуть наклоняется к ней, плечо напротив её руки.
— В этом нет необходимости, — глухо, так, чтобы услышала только она.
Малфой не отступает, делает жест рукой — небрежно, как отмахиваются от мухи.
— Расслабься, Уизли. Прогуляться среди антиквариата — не повод для паранойи, что я уведу твою девушку.
Амелия выдыхает, взгляд цепляется за витрину в углу.
— Думаю, я посмотрю, — говорит она ровно. — Любопытно, что они выставили.
На лице Фреда почти незаметное движение — что-то между укором и мольбой. Он сжимает челюсть, глотает слова, которых не скажет.
— Не задерживайся.
Малфой подаёт руку, но она проходит мимо, будто не замечая, и он, усмехнувшись, следует за ней.
Она старается идти уверенно, но с каждым шагом чувствует, как в груди нарастает что-то глухое.
Шум вечеринки остаётся за спиной. Музыка, звон бокалов, смех — всё уходит на второй план, как только они поднимаются по лестнице. На втором этаже уже тише. Свет здесь мягче, звучит приглушённый оркестр. Просторная комната с витринами, колоннами и скульптурами. Под сводами — аромат старой магии и лакированного дерева.
Малфой идёт рядом, чуть позади. Не касается — но, чёрт, ощущается, будто смотрит в затылок. Приглядывается. Сканикурует. Амелия делает вид, что
её интересуют витрины. На самом деле просто переводит взгляд с одного угла на другой, лишь бы не оборачиваться.
— Вот это канделябр начала девятнадцатого века. Странно, что они решились его продать. Латунь с серебряной инкрустацией. Его ковали вручную.
Она едва кивает. Без интереса. Звук его голоса раздражает. Хотя приятно осознавать, что она его всё-таки слышит, что Малфой погиб только в её воображении.
Амелия не спрашиват, зачем он всё это рассказывает. Неудивителено, что Драко интересуется старыми вещами, но уединиться он ей предложил явно не для дискуссий об искусстве.
— А это работы Грегориуса Тевинтонского. Ты бы оценила. Он, кажется, был маньяком, — усмешка с голосе почти неуловимая. — Создавал механизмы, которые никому не удавалось открыть. Говорят, в этих кулонах он прятал свои грехи.
Амелия останавливается. Перед ней мелькают застёжки, ключи, кулоны с вычурными замками, довольно хрупкие, чтобы быть настоящими, на на самом деле — выглядит как куча мусора. Драко чуть подаётся вперёд, пальцем едва касается стекла, будто объясняет что-то важное.
В голове мешанина. Был бы у неё такой кулон, он бы, наверное, треснул от перегруза.
Комната открывается, когда они проходят к колоннам. Воздух здесь прохладнее, выше потолок, меньше людей. На секунду — легче.
Амелия подходит к балюстраде. Сквозь арки видно весь зал — нижний этаж похож на аквариум, полный света и движения. Люди пьют, смеются, крутят бокалами. И среди них — две рыжие головы. Чуть поодаль — Люк активно размахивает руками.
Фред стоит, не двигаясь. Смотрит вверх. Будто ждал, когда они появятся в поле его зрения.
— Тебе это нужно было? — Малфой говорит не глядя. Берёт чужой стакан с перил, поднисит к губам, чуть морщится от вкуса. — Проверить, как ты там, внизу, выглядишь со стороны?
Она молчит. Пальцы впиваются в край мрамора.
Чего. Он. Хочет.
Что ты здесь вообще делаешь, Амелия? Что ты хочешь услышать от него?
Драко отходит на шаг, облокачивается спиной о перила. Он смотрит вглубь зала, провожает взглядом парочек, скрывающихся на этаже выше. Её как будто рядом с ним нет.
Лавкрафт краем глаза замечает: он немного бледнее обычного. Или просто свет падает по-другому.
Он выдыхает:
— Зачем ты это делаешь?
И вот опять лезет к тому, что его касаться не должно. Прямо в то, что она сама еле держит внутри весь вечер.
— Что именно?
Он хмыкает в унисон со смехом, прозвучавшим снизу. Или это был звон стекла. Гул вечеринки внизу становится тише. Но наверняка только ей так кажется, потому что сердце громко стучит где-то в горле. И тогда, не подумав, она выдаёт:
— Что такое рапсодия?
Вот теперь Малфой поворачивается к ней. Смотрит прямо. Без насмешки. Без улыбки.
— Ты на мой вопрос не ответила, — он пожимает плечами и снова отводит взгляд, теряет интерес.
Окутывает очередная тишина. Драко, не спеша, обводит взглядом собравшихся — выискивает в толпе кого-то или что-то, остающееся для неё невидимым. Когда он наконец говорит, голос звучит ровно, без выраженной эмоции:
— Ты открыла магазин?
Только звучит не как вопрос, а как утверждение. Немного отстранённое. Ни упрёка, ни особого интереса — как будто он просто отметил для себя этот факт. У Лавкрафт почему-то в животе всё сжимается.
Она медленно оборачивается к нему, стараясь сохранять спокойствие. Внимательный взгляд встречается с его лицом — таким же отстранённым.
— Ты пять лет скрывался и при этом нашёл время следить за бывшими однокурсниками? За теми, кто устроился лучше тебя? — Слова слетают с губ прежде, чем она успевает их обдумать, и звучат куда резче, чем ей хотелось бы.
Пять лет без единого письма, без слухов, без намёков на то, что фамилия Малфой всё ещё существует за пределами старых газетных сводок и стен Азкабана. А теперь он стоит перед ней, будто бы эти годы обернулись всего парой месяцев расставания двух друзей, словно они просто разошлись после какой-то вечеринки и случайно столкнулись вновь.
Драко чуть склоняет голову, и в этом движении скользит тень понимания.
— Ты злишься, — а он спокоен. — Но если я исчез из поля зрения почти всего волшебного сообщества, разве не ясно, что на это была причина?
Амелия не знает, что ей ясно, а что нет. Не знает, что ему ответить. Потому что стоит только заговорить, и всё, что удерживает её на ногах, вся эта хрупкая оболочка, с которой она пришла на этот приём, рухнет, рассыпавшись прямо здесь, на холодном гладком мраморе.
А он и не настаивает, не пытается вырвать из неё ответ. Молчит рядом, как всегда это делал. И вдруг движение — неосознанное. Его рука с бокалом цепляет край перил, стекло выскальзывает из пальцев, и янтарный огневиски тонкой струйкой льётся вниз, задевая подол её платья. Напиток растекается по ткани, оставляя на алом шёлке тёмное пятно, которое, кажется, стремится поглотить всё вокруг.
Лавкрафт невольно опускает взгляд, следя за тем, как пятно расползается всё шире, как по мрамору катится бокал и, столкнувшись с каблуком её туфель, замирает. Не двигается и не издаёт ни звука.
Драко почти сразу опускается на одно колено, будто в этом нет ничего странного, и, подняв бокал, на секунду задерживает на нём взгляд, а затем медленно тянется к её подолу. Пальцы осторожно касаются мокрой ткани, пытаясь смахнуть влагу с той деликатностью, которая не может ничего исправить, но всё же как будто нужна ему самому.
Она замирает, ощущает, как его рука всё ещё покоится на её платье, как его взгляд медленно поднимается вверх, словно в поисках ответа на вопрос, который он даже не осмеливается задать вслух.
И в этот миг она невольно думает:
Может ли человек, вставший перед тобой на колено, сам того не осознавая, просить прощения сильнее, чем словами?
Они ведь так привыкли молчать.
— Тергео. — Незнакомый, сдержанный голос звучит достаточно громко, чтобы отозваться в мышцах.
Лёгкое тепло прокатывается по ткани платья, мгновенно избавляя её от следов пролитого огневиски. Амелия и Драко оборачиваются одновременно, с той невидимой слаженностью, что рождается между людьми, пережившими один и тот же напряжённый момент.
Перед ними стоит высокий мужчина с серебром в волосах, в безупречно скроенной мантии цвета тёмного асфальта. Дорогая ткань переливается едва уловимым узором при каждом движении. Руки в перчатках, палочка уже спрятана. Он держится прямо, чуть приподняв подбородок, как это делают те, кто всю жизнь привык смотреть на остальных сверху. Сдержанная улыбка скользит по губам.
Амелия позволяет себе не сразу его узнать.
Требуется несколько секунд, чтобы сложить детали воедино. Лишь когда он склоняет голову в приветствии, память выхватывает знакомые черты. Каэрфиниан. Лорд Каэрфиниан. Она видела его всего однажды, но имя слышала так часто за эти последние дни, что оно отзывается гулким эхом где-то внутри, там, где прячется боль от пули.
Внутри что-то сжимается. Нет, не страх — скорее глухой, затяжной удар, как от падения с высоты. Будто под ногами внезапно исчез пол.
Он не должен быть здесь. Хотя именно ради него она и пришла сюда. Как иронично.
Тут же её взгляд падает вниз, на толпу, на танцпол, на Фреда, который уже заметил происходящее, заметил стоящего перед ней на коленях Малфоя, заметил ненавистную фигуру Каэрфиниана. Она не знает, как Уизли держится, чтобы не сжечь весь особняк к чертям.
— Мистер Малфой, — голос глубокий, с бархатной хрипотцой, идеально выверенный. — Не думал, что вы решитесь снова появиться на подобных сборищах.
Он не смотрит на неё. Как будто её здесь и нет.
Драко, как по команде, поднимается на ноги. Вытягивается, плечи выпрямлены. Легко улыбается — так, как улыбаются только воспитанники древних домов, когда встречают подобных себе.
— Могу сказать то же самое о вас, мистер Каэрфиниан, — такая учтивость, в которой прячется ледяной оттенок. — Я-то полагал, что вы предпочитаете принимать гостей у себя, а не бывать в чужих домах.
Мужчина коротко усмехается, забавляется самим собой.
— Когда становишься слишком старым, чтобы тебя боялись, приходится учиться очаровывать, — он бросает взгляд в зал, подтверждает собственные слова. — Признаться, я уж было решил, что вы сбежали на край света с какой-нибудь метиской и разводите драконов.
Драко чуть меняет стойку, свободную руку медленно опускает в карман — ни одного резкого движения.
Амелия стоит рядом, но чувствует себя так, будто невидимая перегородка отделяет её от происходящего, превращая в зрителя сцены.
Он действительно ничего не помнит? Или играет? Может быть, думает, что пуля её всё-таки достала в тот раз, и перед ним — не Амелия, а её фантом?
Или он просто уверен, что может вести себя с ней как угодно — ведь всё равно никто ничего не докажет.
Голова гудит.
Короткая, как щелчок, мысль:
Улыбайся.
Улыбайся, чёрт бы тебя побрал, Амелия, ты же знала, что он придёт. Ты пришла ради этого.
Она почти слышит, как Фред шепчет то же самое снизу.
Но лицо словно окаменело. Мышцы щёк не слушаются. Вместо этого — короткий кивок. Больше — ничего.
Каэрфиниан наконец поворачивается к ней.
— Простите мою грубость, мисс Лавкрафт. Каэрфиниан, к вашим услугам. Ваше платье… — он кивает на уже высохшую ткань, — надеюсь, я не был слишком самонадеян, применив заклинание. Просто не мог позволить, чтобы такая вещь пострадала по глупой случайности.
Голос его безупречный. Как будто за пару дней до этого не посылал ей пулю под лопатку.
Амелия медленно выпрямляется. Поднимает взгляд. Чувствует, как где-то в глубине закипает жар, закипает, и вместо ответной вежливости почти вырывается:
А ты уверен, что для тебя это случайность, ублюдок?
Но рот не открывается.
И хорошо.
— Всё в порядке, — она протягивает руку. — Кажется, мы не знакомы...
Его пальцы касаются её ладони с чуть большей задержкой, чем требуют условности.
— Что вы. Я знаю здесь всех, — ещё один взгляд скользит по её силуэту. — Мистер Малфой, у вас завидное сопровождение.
Драко чуть поворачивается — только сейчас осознаёт, в какой компании стоит. Мимолётно смотрит на неё, не цепляясь, но странно внимательно.
— Увы, мисс Лавкрафт пришла с мистером Уизли. Я лишь временно составил ей компанию.
— И, полагаю, благополучно увели её у мистера Уизли из-под носа? — Мужчина усмехается, позволяя себе шутку.
— Мы обсуждали искусство.
— Искусство, да… — качает головой. — Оно стоит того, чтобы ему посвящать время. Не буду вам мешать, молодые люди.
Он разворачивается и уходит, растворяясь в толпе так, как умеют только такие, как он — оставляя за собой послевкусие холода и опасности. Его шаги быстро теряются в шуме музыки.
Они остаются вдвоём. В висках пульсирует, как после бегства. Или погони.
Малфой всё ещё неподвижен. Глаза его устремлены вслед уходящему Каэрфиниану, как если бы он пытался запомнить каждый изгиб его фигуры, запечатлеть походку, линию плеч, выучить наизусть ритм шагов.
Сейчас дыхание даётся ей тяжелее. Пальцы подрагивают — несильно, но достаточно, чтобы она сжала кулак, спрятала ладонь в складках платья. Так надёжнее — пусть дрожь останется там, где её никто не увидит.
Взгляд скользит вниз, к залу, где между столиками и танцующими медленно двигается Фред. Он идёт уверенно, держится ровно, но Амелия знает его слишком хорошо, чтобы не уловить ту жёсткость в движениях, что выдаёт напряжение.
Между ней и Малфоем — ещё одно безмолвное пространство. Как узкая трещина во льду.
Она едва заметно кивает. Молчаливый знак благодарности человеку, который понял суть прежде других, но не посчитал нужным выдать. Малфой неохотно поворачивает к ней голову. На лице — почти скука.
— Передавай Уизли, — медленно произносит, — что я не участвую в его играх бесплатно.
— Я не понимаю, о чём ты.
На миг ей кажется, что он верит. Или делает вид, что верит. И этого хватает, чтобы снова научиться дышать.
На неё. На то, как она держится. Сколько в этом упрямства.
И его сжимает так, что кажется — всё сейчас сорвётся.
Бокал в руке трескается.
Не из-за удара. Просто не выдержал.
***
Вечер раскручивается туго заведённой шкатулкой. Музыка льётся по залу вязкими волнами, смех и обрывки разговоров сливаются в глухой, одурманивающий гул. Люстры отбрасывают на мрамор тёплые блики — красиво, стерильно. Фред стоит, прислонившись плечом к колонне. В пальцах — пустой бокал. Он давно забыл, когда опустошил его, но по-прежнему держит, будто это якорь. Люк что-то говорит — как всегда, не умолкая. У него талант: заполнять любые паузы и нести херню. Джордж смеётся, искренне. Или делает вид. Кто их сейчас разберёт. Фред вроде бы слушает. Вроде бы. Кивает, усмехается в нужных местах. Лицо работает, как надо, отыгрывая все роли. Только внутри — туго закрученная пружина. Стальная. Обжигающая. Та самая, что вот-вот сорвётся, если ещё хоть один поворот. Движение наверху — и он уже там. Взгляд, как лезвие, выхватывает силуэты на балюстраде. Высоко. Над всеми. Над ним. Сердце рвано сжимается — и тут же командует телу замереть. Никакой паники. Всё — чёртова игра. Он сам её придумал, он сам выставил фигуры. Но... Но. Малфой. На колене перед ней. Он почти не дышит. Горло тут же пересыхает. Рука с бокалом чуть дрогнула — едва заметно — и он мгновенно выравнивает запястье. Алкоголя там нет, но будто пролилось что-то внутри. Считай до трёх. Один. Это ничего не значит. Два. Она делает то, что нужно. Три. Но он не должен на неё смотреть так. И она не должна стоять так перед ним. Это не то, что они планировали. Это не должно быть так. Они перегнули. Или... нет, она перегнула? Он выдыхает через нос. Челюсти стиснуты до хруста. Нельзя сорваться. Он знал, что может быть подобное. Готовился. Знал, знал, знал. Но знать — не значит не чувствовать. — Фред? — Голос Джорджа тихий, рядом. Вовремя. — Ты где? Он качает головой, даже не глядя на брата. Кивок в сторону балкона. Люк приподнимает брови, прищуривается, и, конечно же, открывает рот: — Вот это да. А он хорош. Подзатыльник от Джорджа прилетает без предупреждения. — Заткнись, — шипит он. Фред ничего не говорит. Уже не слушает. Потому что вот он. Каэрфиниан. Холодный, вылизанный, безупречный. Словно не посылал убийцу. Стоит там, как будто всё по-старому, как будто весь этот зал — его сцена. У Фреда зрачки сужаются. Пружина внутри вдруг становится не только натянутой, но и остро опасной. Он ощущает, как по телу проходит волна — не страха. Не ярости даже. Это почти спокойствие. Жгучее, расчётливое, ледяное. Вот теперь ему действительно хочется сжечь этот чёртов особняк к дьяволу. Всех их. Второй этаж в особенности. Он упустил момент. Упустил шанс дать понять Каэрфиниану, что его жертва пренадлежит уже не ему. Джордж чуть подаётся вперёд, боковым зрением. Уже тоже смотрит наверх. Уже понял. Лицо становится холодным, маска встаёт на место, взгляд застывает. Он не отводит глаз от Каэрфиниана. Хочется кричать — он молчит. Бесполезно. Здесь всё бесполезно. Вместо крика — про себя, почти с мольбой: держись. Чёрт бы тебя побрал, Лавкрафт, держись. Он ждёт. Пока Малфой не скажет что-нибудь лишнее. Пока Каэрфиниан не попробует ещё один шаг. Пока кто-то не сдвинет фигуру не туда. Музыка всё громче, всё дальше. Люк что-то лепечет — как из-под воды. Джордж напрягся, стоит ближе. Готов, если что. Фред смотрит наверх.***
Всё вокруг наполняется предвкушением. Ритм оркестра напряжённее, как перед бурей. Гости, блуждавшие по залам и фойе, начинают стекаться ближе к центру. Кто-то поправляет манжеты, кто-то уже взял в руки каталоги, поглядывая на порядковые номера и сдержанно обсуждая лоты. Амелия стоит близко к балюстраде, касаясь пальцами узорчатого перила. Ни одного случайного жеста — всё под контролем. Малфой — чуть в стороне, но не настолько, чтобы потерять её из поля зрения. Ей нужно вернуться. — Ненавижу аукционы, — тихо произносит он, размышляя вслух. Она поворачивает к нему голову. Уголки губ едва трогает улыбка. — Думаешь, сегодня заберут что-то большее, чем фарфор и фамильные реликвии? — Это дом де Монревалей. А ещё — здесь Каэфиниан и Уизли. Думаю, никто сюда не пришёл за антикварной вазой. Прежде чем она успевает ответить, над залом разносится лёгкий перезвон бокалов, и музыка затихает. Внимание всех оборачивается к верхней лестнице, где появляется хозяин вечера. Глава рода де Моренваль — мужчина в мантии, скорее напоминающей церемониальное облачение, чем светскую одежду. Такой же белоснежный, как и всё вокруг. Он поднимает руку, и гости встречают его звонкими аплодисментами. Ни тени фальши — просто игра по правилам. Естественно. — Друзья, — его голос, усиленный магией, доносится до самых дальних углов зала, — благодарю, что в этот вечер вы с нами. Вы знаете, насколько редки наши собрания — и тем важнее сделать их незабываемыми. Лёгкая пауза. Улыбка. — Сегодняшние торги, как всегда, касаются не только предметов, но и памяти. Наследия. Силы, что передаётся сквозь поколения. Среди лотов — артефакты, книги, частные коллекции, ранее недоступные широкой публике. Зал замирает. Кому-то становится чуть холоднее, кому-то — интереснее. Драко морщится. — Театральщина. Он поворачивает голову — и взгляд цепляется за движение на первом этаже. Мгновенное напряжение в теле. Он щурится. — Вот ублюдок. Амелия замечает, как меняется его лицо. — Что? — Там. — Он указывает едва заметным движением подбородка. — Под лестницей, у винных ниш. В толпе мелькает фигура. Серебряные волосы, почти слившиеся с белыми стенами. Каэрфиниан оглядывается, проверяет, не за ним ли наблюдают, и исчезает за неприметной дверью — явно служебной. Через несколько секунд та снова приоткрывается — щель, короткий взгляд, и дверь резко захлопывается. Амелия всматривается в толпу. Пытается снова найти его взглядом — но тот, будто растворился. Остались только свет, гул голосов, и аплодисменты, продолжающие звучать, словно всё в порядке. Нихрена не в порядке. Драко чуть наклоняется к ней, голос низкий, спокойный. — Он полез в закрытое помещение. Значит, на торги выставлено не всё. Она поворачивает голову. Их взгляды пересекаются. — Нам нужно спуститься? — Нам? — Драко усмехается. Он почти не смотрит на неё. Уже в следующий момент — уходит. Не торопясь, но с той целеустремлённой плавностью, которая говорит куда больше любых слов. Он даже не оборачивается. Лавкрафт остаётся наверху. Одна. — Просто замечательно, — произносит вслух, шёпотом. Рядом кто-то из гостей в это время восхищённо замечает: «О, а следующий лот — портрет Хаммерфеля! Настоящий, представляешь?» Голос де Моренваля продолжает наполнять зал: — И не забывайте, господа, истинная ценность лота — не в его происхождении, а в тех возможностях, что он сулит. Его голос как фон. Всё глуше. Глуше. Похоже на радио, что уходит в шум, пока ты пытаешься слушать совсем другое. Амелия смотрит вслед Малфою, ловит только отблеск чёрного силуэта, исчезающего с блеске лестниц. Проклятый Малфой. Снова сам по себе. Снова закрытая дверь и немой приказ: «Не лезь». Что он там ищет? Что он знает, чего не говорит ей? Сердце начинает биться быстрее. Её пальцы медленно отпускают перила. Платье шелестит, как волна, когда она разворачивается. Идти за ним — самая глупая идея. Глупее было бы не идти. Наверное. Она сходит с верхней галереи, мимо бокалов, мимо разговоров, мимо аплодисментов — почти не слыша, как де Моренваль с нажимом говорит о редчайшем артефакте, обнаруженном в руинах Перуджи и обещает лот с историей, способной изменить ход любых переговоров. Да пошли они все к чёрту. Когда ступает на мрамор нижнего зала, чувствует, как ткань платья обвивает ноги — развевается, цепляется за воздух. Люди расступаются, не осознавая, почему — просто ощущают, что мимо проходит кто-то, кто точно здесь не ради вина и бесед. Она замечает Фреда и Джорджа — оба стоят у колонны, взгляды прикованы к ней. Джордж подаёт знак, но она едва кивает — взгляд у неё стеклянный. Идёт к двери. Неприметной, приоткрытой минуту назад. Той, что не должна быть в программе вечера. Рука ложится на ручку, дыхание сбивается. Почему-то дрожат пальцы. Она не обязана. Лавкрафт почти слышит призрачный, ленивый голос Фреда в своей голове, который кричит, что она полная идиотка. Поэтому она закрывает за собой дверь, и шум зала мгновенно исчезает, будто его и не было. Только стук каблуков по каменному полу, глухой, чужой. Свет почти не проникает сюда — тонкая полоска в пыли, падающая с решётки вентиляции под потолком, едва обозначает границу между верхом и низом. Амелия оказывается в узком, сыром коридоре. Стены облуплены, камень темнеет от влаги. Пахнет плесенью и старым деревом. Морщится. Это не может быть частью особняка. Ещё секунду назад была мраморная лестница, позолота, живой оркестр. А сейчас — будто шагнула в чужую реальность, в заброшенное крыло, которое дом предпочёл бы забыть. Впереди — старая винтовая лестница, ведущая вниз. Каменная, без перил. Только пыль и тьма. Она смотрит на неё пару секунд. Потом — на подол своего платья, яркий, чужой в этом полумраке. Красная ткань уже уцепила на себя грязь, но Амелия не останавливается. Спускается. Каждый шаг через усилие — спуск точно требует плату с каждой мышечной клетки. Холод пробирается под кожу. Ткань шуршит, шелк задевает камень, оставляя за собой след. Она почти физически чувствует, как красное платье выглядит здесь неуместно. Но, чёрт возьми, всё равно идёт. Амелия сжимает зубы, сдерживая раздражение. Холодно. Не страшно. Вроде. Просто сердце бешено колотится. Лестница заканчивается. Каблуки ступают на неровный бетон. Пространство распахивается перед ней — старый подвал, низкий потолок, затхлый воздух. Это место... Не для гостей. Полки тянутся вдоль стен — тяжёлые, покрытые слоем пыли. Что-то на них стоит: свитки, коробки, плотно закрытые ящики, предметы, замотанные в ткань, замотанные так, будто их лучше не видеть. В углу — перевёрнутая клетка. Где-то в другом углу — кривое зеркало, треснутое по диагонали. На стенах — цепи. Амелия останавливается. Просто стоит и дышит. Это — прах за занавесом. У неё дрожат пальцы. Она пытается не обращать внимания. Медленно идёт вперёд, всматриваясь. Где-то скрипит дерево — или это просто её воображение. Воздух слишком плотный, почти осязаемый. И вдруг — резкий рывок. Кто-то хватает её за руку, дёргает в сторону, почти вбивает в стеллаж. Плечо врезается в край, больно — не успевает вскрикнуть. Ладонь закрывает ей рот. Амелия выгибается, сердце рвётся в горло. Её дыхание срывается, захлёбывается — и вот уже в горле горит от паники. Но в полутьме глаза встречаются с Малфоем. Он ничего не говорит. Медленно убирает ладонь с её рта. Прикладывает палец в губам: молчи. Люмос на его палочке гаснет. Амелия тяжело дышит, рот приоткрыт, сердце всё ещё колотится в висках. Она кивает почти незаметно — и он отпускает её совсем. Даже здесь, в подземелье, до них доносится глухой шум: сверху звучит уверенный голос де Монреваля. Громкие аплодисменты, словно из другого мира. Торги идут. Люди смеются. Они похожи на статуй, спрятавшихся в тёмном воздухе. Слишком тихо. Слишком холодно. Даже дыхание теперь звучит громко. Амелия сдерживает каждый вдох, чтобы не выдать себя звуком. Лавкрафт подаётся вперёд, вслушиваясь. Драко рядом, его рука чуть касается её — проверяет, здесь ли она вообще. Слышат звук. Глухой, резкий, с конца подвала. Что-то большое сдвинули, опрокинули, потом снова — лязг, скрежет. Полка? Ящик? Ещё один — грохот, словно кто-то с размаху сбросил что-то тяжёлое на пол. Амелия замирает. Зрачки расширяются, сердце на секунду останавливается, чтобы в следующее мгновение зазвенеть ещё громче. Малфой смотрит на неё. Она — на него. Взгляды цепляются. Ты это тоже слышал? — в глазах немой вопрос. Он кивает. Да это невозможно не услышать. И тогда раздаётся голос. Хриплый, сорванный, срывающий тишину на клочья. — Блядство... Где он?! Каэрфиниан где-то вглубине. Голос полон отчаяния. Металл с грохотом сдвигается, что-то ломается, трещит. Он крушит, не разбирая, движимый фанатичной яростью. — Это должно быть здесь! — Вопит он, воздух дрожит. — Акцио рапсодия. Снова рапсодия. Амелия моргает. Пустота. Слово — пустой звук, не вызывающий ни образа, ни смысла. Будто он призывает то, чего нет и никогда не было. Но Малфоя это слово будто бьёт в грудь. Лицо меняется. Глаза расширяются, он выпрямляется. Взгляд мечется — от стеллажа к стеллажу. Плечи напряжены до боли. Он ищет. Он уже не здесь — он там, в своём поиске. — Что это? — Одними губами шепчет Амелия. Но ответа нет — Драко рвётся вперёд. Скользит между стеллажей, пропадает в тени, выныривает снова, прижавшись к полке. Она застывает. Словно ноги приросли к полу, тело наливается тяжестью. Звук сверху усиливается — похоже, Каэрфиниан разбил ещё что-то. Теперь он бьёт всё. Ломает. Крушит. Его голос превращается в рык. Малфой внезапно замирает. Его взгляд поднимается выше — куда-то к верхней полке, самой пыльной. Там — огромный серый мешок. Никаких подписей. Ни меток, ни заклятий-охран. Как мешок с картошкой, забытый в кладовке века назад. Драко тянется. Мешок с глухим ударом падает вниз. Пыль — взрыв облака, воздух становится горьким. И всё — как в замедленной съёмке. Амелия отшатывается за стеллаж, сердце колотится в горле. Сквозь щель — видит: Каэрфиниан мчится в их сторону. Глаза налиты кровью, одежда перекошена, элегантность потеряна, на лице — безумие. Он словно горит изнутри. Он видит Малфоя. Хватает с полки что-то тяжёлое — пресс-папье, камень, металл, не важно — и бросает с яростью. Глухой удар. Щит. Драко ждал этого. Камень отскакивает, гулко ударяется о стену. — Эверте Статум! Удар. Щита нет. Заклятье попадает в грудь, сносит Малфоя. Он летит назад, грохочет о полку, осыпает железом. Падает вниз, скатываясь по каменной кладке. Голова откидывается назад, на шее — тонкая струя крови. Она почти чёрная в этом освещении. Но он дышит. Амелия зажимает рот рукой. В воцарившейся тишине всё ещё слышно тяжёлое дыхание Каэрфиниана. Словно выкурил целый костёр. Пальцы вцеплены в мешок как клещи. Он судорожно ощупывает его. И в этот момент воздух вспыхивает. Красный свет резко разливается по потолку. Словно вены подземелья загорелись изнутри. Визг. Резкий, нечеловеческий. Сирена, которой не должно быть. Каэрфиниан застывает. Голову поднимает вверх, лицо вытягивается. А потом — он исчезает. Ни звука. Ни слова. Ни жеста. Просто — нет его. Он либо трансгрессировал, либо использовал порт-ключ. Это неважно. Он ушёл. Гул сирены рвёт подвал на части. Красный свет заливает всё вокруг. Пыль танцует в воздухе, превращаясь в золу. Стены дрожат. Сверху больше нет голосов, ни торга, ни аплодисментов — всё замерло, прислушиваясь. Лавкрафт всё ещё стоит за полкой, напряжённая, как тетива. Пальцы сжимают древесину. Сердце стучит в висках, в ребрах, в горле. И тогда — хрип. Со стороны стены, где упал Драко. Он двигается. Амелия вздрагивает и выскакивает из укрытия. — Малфой! — Шёпотом, но голос всё равно срывается. Он уже поднялся на колени, опираясь о стену. Лицо перекошено от боли, волосы слиплись, на шее — свежая кровь. Он морщится, делает вдох, потом другой — шумный. — Ты... живой? Он кивает — криво, с усилием. Хочет помочь, но он уже двигается сам. Медленно поднимается, и, прихрамывая, идёт к дальнему углу подвала. Молча. Не глядя на неё. Как в трансе. Амелия сбита с толку. Голову словно зажало тисками. — Что ты... — начинает она, но он поднимает палочку, и та вспыхивает бледным, почти неощутимым светом. Он останавливается у глухой стены, покрытой сетью металлических труб. Смотрит, всматривается в пустоту. Потом — нажимает. Щёлк. Что-то отъезжает с хрипом — маленький люк внизу, почти на уровне пола. Снаружи он неотличим от пыли и камня. Каэрфиниан его не нашёл. Он даже не заметил. Изнутри — чёрный, матовый мешок. Такой же по форме, как тот, что забрал Каэрфиниан. Только другой. Настоящий? Подменённый? Амелия не знает. Малфой хватает его одной рукой, перебрасывает через плечо, и на секунду кажется, что у него потемнело в глазах — он почти падает, но удерживается. И она идёт за ним. Потому что выбора нет. Лестница кажется бесконечной. Её каблуки скользят по камню, сердце стучит выстрелами. Красный свет всё ещё мигает. Сирена завывает, уже проникая под кожу. Слёзы щиплют глаза — не от страха. От адреналина, от перегруза, от бешеного вопроса в голове: Зачем? Зачем она вообще здесь? Дверь наверху отворяется резко, с металлическим визгом. Белоснежный свет бьёт в глаза. На пороге — мужчина в чёрном, с французским акцентом, перекрикивающим даже сирену: — Всем оставаться на местах! Палочка в его руке направлена прямо на них. Глаза налиты, лицо потное. Голос срывается — он не первый, кто орёт в унисон с тревогой. Амелия инстинктивно делает шаг назад. Драко — нет. Он чуть приваливается к стене, кровь всё ещё стекает с шеи под ворот рубашки, волосы в беспорядке, глаза — почти пустые. И всё равно он вдруг улыбается. Как будто этот день — просто удачная сцена. Как будто ему не больно. Как будто всё идёт по плану. Он не отвечает. Просто продолжает подниматься по ступеням, и Лавкрафт следует за ним. — Кусок дерьма! Остановись! Француз делает шаг вперёд, но тут в дверной проём врываются другие. Трое. Один — в костюме, по всей видимости, охрана. Остальные — явно не французы. Лица — как отрубленные лезвием. Палочки наготове. Они останавливаются. Пространство сжимается. — Прекрасно, — выдыхает Малфой, откидывая назад растрёпанные волосы. Он протягивает руку. Хватает Амелию за запястье. Она не спрашивает зачем. Уже предполагает. Второй рукой лезет в карман. Находит небольшой предмет — прямоугольный, металлический. Старая зажигалка с не самой удачной гравировкой. Очередной порт-ключ? Амелия сжимает глаза. Она уже чувствует, как воздух вокруг них начинает дрожать, как тяжесть тянет вниз. Как будто всё пространство вокруг изгибается, гнётся, вот-вот хрустнет. В последний момент, прежде чем всё исчезнет, Малфой оборачивается на охрану и почти весело усмехается: — Господа. И в ту же секунду — щёлк. Тело вырывает из времени. Но они не одни. Лавкрафт на долю секунды чувствует, как что-то — кто-то — хватает её за вторую руку. Холодно, резко. Преждевременно. Проклятье.***
Их выбрасывает наружу. В мир. В другой воздух. Амелия падает первая. Сразу. Плашмя. Лужа встречает её мерзкой, ледяной вспышкой. Снежная, мутная слякоть вперемешку с грязью. Колени подгибаются, она падает локтями, ударяясь, платье моментально намокает насквозь. Твою. Мать. На вдохе — кашель. На выдохе — тишина. Только в висках гудит. Она моргает, пытаясь прийти в себя. Плечи дрожат. Подол платья тяжёлый, как цепь. Грудь вздымается — паника пытается пробраться обратно, но она давит её изнутри. Пару метров впереди шевелится Малфой. Он уже почти на ногах, одной рукой держится за стену, другой придерживает чёрный мешок. Лицо у него бледное, даже синеватое в этом свете. Губы сжаты, кровь на шее подсохла, но она всё ещё заметна. Она поднимает голову. Смотрит по сторонам. Пустая, узкая улица. Тёмные кирпичные стены по бокам, мусорные контейнеры, следы старых граффити. Переулок без вывесок. Но воздух — другой. Он родной. Сырой, тяжёлый, пропахший холодом. Это Англия. Это точно Англия. Амелия обхватывает себя руками. Ветер сквозит под мокрую ткань. Плечи ноют от холода, и в какой-то момент она уже готова разрыдаться или вскрикнуть от злости — на всё. На себя, на Каэрфиниана, на этот ужасный переулок, на вечный мокрый лёд. Кто-то позади неё стоит. Тень. Шаг. Что-то тёплое опускается на плечи. Пиджак. Тяжёлый. Мужской. С чужим запахом кожи, усталости и чего-то сладкого. Она оборачивается. Фред стоит рядом. Молча. Лицо каменное. Никаких слов, никакой паники. Глаза чуть прищурены. Ни радости. Ни злости. Ни-че-го. Её сердце вдруг колет сильнее. Не от страха — от чего-то глубже. Потому что она не понимает, что он чувствует. Он отходит от неё, больше не удостаивая взглядом. Идёт к Драко, который стоит, облокотившись о стену, с мешком за плечами и кровью, подсохшей на шее, как новый элемент его гардероба. Малфой медленно поднимает глаза. Секунда — и кулак Фреда врезается в его лицо. Удар приходится в скулу. Драко отшатывается, теряет равновесие, прижимается плечом к кирпичной кладке, на губе расцветает новая полоска крови, под ней — осколки улыбки, почти издевательской. Фред хватает его за воротник рубашки — мятая, порванная, насквозь мокрая от дождя и крови — и резко подтягивает к себе. Между ними остаётся меньше ладони. — Пригласишь нас, наконец, в гости? — Он зеркалит его наглую ухмылку. Малфой вскидывает бровь. Вытирает рот тыльной стороной руки, морщится от боли, но уголки губ приподнимаются. — Всегда рад. Фред отпускает его с тем же равнодушием, с каким кто-то стряхивает грязь с обуви. Малфой едва не соскальзывает по стене, но остаётся на ногах. Тяжело дышит. В переулке становится вдруг по-настоящему тихо, и только ветер носит по мокрому асфальту обрывки обёрток и запах далёкого дыма. Уизли подходит обратно к Амелии — не торопясь, не глядя прямо. Он не касается её, просто идёт позади, как тень. Она чувствует его присутствие сзади, будто у неё выросла ещё одна спина. Словно если она оступится, он поймает. Или не станет. Малфой уже двинулся дальше по переулку. Шатается, но идёт уверенно. Поворачивает за угол, потом ещё раз, и останавливается перед неприметной, полузаросшей грязью дверью, вдавленной в кирпичную кладку. Ни ручки, ни звонка — просто кусок стены, тронутый временем. Лавкрафт прищуривается. Подвал? Опять? Она останавливается на секунду, ноги гудят от усталости, мокрое платье прилипает к коленям, и внутри — сильнейшее отвращение. Ей подвалов точно хватило на ближайшие лет десять. — Ты издеваешься, — шепчет она себе под нос. Но Драко уже приложил палочку к маленькому металлическому кругу рядом с дверью. Что-то щёлкнуло. Появился слабый, синий ореол — идентификация. Личность принята. Дверь мягко сдвигается внутрь, открывая узкий проход с потёртыми бетонными ступенями. Воздух оттуда — сухой и пыльный. Они заходят. Молчаливо. Амелия последняя. Пальцы всё ещё сжимаются в кулак, хотя внутри давно не осталось сил для ярости. Внизу — лифт. Старый. Металлическая решётка, облезлая кнопочная панель, слабый свет. Они заходят втроём. Драко нажимает кнопку. Снаружи снова щёлкает что-то — закрывается дверь наверху. Кабина начинает спускаться. Тихо. Долго. Внутри гулко, от каждого движения отдаются звуки шагов и дыхания. Они стоят так, будто между ними метры, хотя в действительности всё пространство лифта — не больше кладовки. Амелия чувствует, как к ней подступает та же дрожь, что и в подвале де Моренвалей. И всё же — это уже не страх. Просто тело ещё не знает, что всё кончилось. Фред, стоящий рядом, вдруг наклоняется ближе. Не смотрит на неё — будто обращается просто к пустоте рядом с ней. Голос спокойный, без нажима: — Ты полная идиотка, Лавкрафт. Амелия поворачивает к нему голову — медленно, не удивлённо. Их глаза встречаются на секунду. И она улыбается. Слегка. Совсем не от счастья. Она знала, что он так скажет. Когда дверь лифта распахивается, их встречает глухой удар баса. Вибрация от пола, пульс от стен. Амелия щурится — яркие неоновые огни бьют в глаза полосами: фиолетовые, зелёные, кислотно-розовые. Пахнет дымом, алкоголем и чем-то ещё — сладковатым. Это клуб. Большое полуподвальное пространство, с колоннами, обмотанными змеиными гирляндами, которые двигаются, шипят, и периодически исчезают в воздухе. Потолок увешан зачарованными зеркалами — отражения в них запаздывают на пару секунд, иногда подмигивают, иногда меняют выражения лиц. На стенах — артефакты: маски, таблички, которые на мгновение оживают, если на них посмотреть слишком долго. Толпа плотная. Сегодня выходной, суббота, наверное. Люди пьют, танцуют, переговариваются. Кто-то смеётся, кто-то целуется. Кто-то, кажется, прямо сейчас меняет свой облик — Амелия успевает заметить, как у девушки с рыжими волосами появляются длинные лисьи уши, потом исчезают. На них троих почти никто не смотрит. Это странно приятно. Они продвигаются вперёд. Драко — первый. Идёт как человек, знающий маршрут. Уверенно. Плечи выпрямлены, мешок всё ещё при нём. Амелия чуть позади. Люди отступают, но не слишком охотно — приходится протискиваться, плечо за плечо. Фред идёт рядом. На одном из поворотов, когда толпа сжимается сильнее, осторожно кладёт ладонь ей на поясницу, чуть сдвигая в сторону, пропуская вперёд. Они входят в коридор с приглушённым светом — неоновые полосы тускнеют, стены звукоизолированы. Малфой снова касается стены палочкой, и перед ними открывается скрытая дверь — сливается со стеной, пока не раздвигается, обнажая частную комнату. Там почти темно. Музыка звучит тише, будто играет изнутри стеклянного аквариума. Запах здесь другой. Табак. Огонь. Что-то на грани запрещённого. На низком столе — бутылка огневиски. Её янтарный цвет пульсирует в ритме баса. Рядом — пустой стакан, ещё тёплый от пальцев. Диван, обитый зелёным бархатом, почти теряется в дыму. На нём — парень. Вальяжный, с той самой ленивой ухмылкой, которую она могла бы нарисовать по памяти. Его рука — на спинке дивана, другая сжимает сигарету. Позади него — девушка с аккуратным подносом. Ставит тарелку, поправляет салфетку. Всё словно в замедленной съёмке. И даже сквозь неоновый свет, сигаретный дым и тонны усталости Амелия узнаёт его. Родное лицо, чуть старше, чуть жёстче, но всё такое же знакомое. Змеёныш всё-таки открыл клуб. Блейз. Мать его. Забини.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!