Часть 3

Что для одного прошлое — Для другого настоящее. Страшное, роковое…

По обыкновению, Русана поднялась с кровати около пяти утра, когда просыпалась и вся деревня, чтобы успеть за солнечный день осуществить привычные ей дела: покормить кур, протолочь свежесобранные зерна пшеницы, испечь теплый хлеб к приходу отца, прибрать дом и застирать пыльные, пропахшие потом вещи прошлого дня. Отец Русаны вставал раньше дочери, вместе с другими пастухами. Уходил до рассвета, возвращался к закату. Подобная жизнь, простая и без излишеств, продолжалась изо дня в день, словно мир вокруг Русаны застрял на одной точке и упорно отказывался двигаться вперед. Только смена времен года сообщала об утекающих часах, днях, годах, призрачно намекая на непримечательное существование, несомненно обреченное на такую же непримечательную кончину. Русана часто думала, имеет ли право допускать подобные рассуждения, если не располагает знаниями о другой жизни? Не греховно ли мыслить о верности назначенного судьбой пути и по ночам просить Бога об иной жизни, скрывая слезы в жесткой соломенной подушке? Других девушек, подруг Русаны, подобные вопросы совершенно не волновали: в их возрасте все уже давно обзавелись мужьями и даже детьми. «За хозяйством пристало глядеть, а не в мечтах бредить! Вон, лучше мужа себе найди, чем светлую голову забивай.» — часто слышала в свой адрес Русана незлобные, а скорее нравоучительные комментарии подруг. Замуж девушке действительно было положено уже давно. По обычаю, девушек из отчего дома передавали новоявленному мужу как только им исполнялось двенадцать-тринадцать лет, с появлением первой «краски» на простынях и ноющей болью внизу живота. Ознаменование перехода из девушки в женщину, способную рожать детишек, приветствовалось празднеством на всю деревню, ведь рождение нового ребёнка приносило не столько радость, сколько продолжение рода и новые рабочие руки. Невеста, чаще всего, до последнего момента не знала кто её руки просит: суженый, с которым они о любви молвили прошлой ночью на сеновале или случайный муж, имя которого в усладе ещё не пробовали шептать девичьи уста. На судьбу девушек влияла, первоочерёдно, воля родителей, спешивших получить выгоду от брака дочери в виде выкупа от жениха: надо-же поиметь что-то в хозяйство, когда молодые и сильные руки отчий дом покидают! Везло девушкам, если муж молодой попадался, но, чаще, выдавали за уже состоявшихся, взрослых мужей: с домом, не беднее чем дом невесты, с парой голов скота, способного продовольствием обеспечить и жену, и ребёнка, с полем урожайным, которое показать соседям не стыдно. Считалось также, что чем старше мужчина, за которого дочь выдают, тем опытнее он подходил к вопросу брака: учил молодую, несведущую в толковом быте девчонку прилежности и аккуратности — и семья невесты в плюсе, и жених, бравший молодую, здоровую девицу, годившуюся ему в дочери. За рукой Русаны уже несколько раз приходили мужи разного толка, ведь красотой девушка обделена не была: золотистые волосы ниже спины в тугой косе, тонкая талия, большие голубые глаза — видной невестой на деревне считалась, да только сама Русана ни к кому сердцем не «прикипала». То, являлся просить руки сын соседского пастуха, коего кликали на деревне «идиотом»; то, неровной поступью, хмельной мужчина тридцати лет забредал и несвязно нес околесицу; то, иждивенец, умеющий только на печи лежать да в потолок плевать, хотел найти жену, чтобы все хозяйство в молодые умелые руки передать. Своего милого, с кем и по сердцу, и по душе, и по внешности захотелось бы делить ложе изо дня в день, Русана еще не встретила — среди ровесников все не по возрасту глупыми казались, а тех, кто значительно постарше, рассматривать не хотелось. Поэтому, брак для Русаны превратился из желания быть за мужем в обстоятельство, которое рано или поздно следовало принять. Смириться. Отец, в силу ранней утраты матери Русаны, вот уже несколько лет «ходил» на поводу у дочери: как он собственную кровинушку да не в благой дом, к нелюбящему мужу посмел бы отдать? Вот и искали Русана с отцом подходящего кандидата уже четыре года. Следующей зимой девушке должно было исполниться семнадцать лет отроду. В деревне не смел никто Русану плохим словом назвать или очернить, мол «уж больно в девках долго ходит!», а всё отцово имя, которое он тяжким трудом заработал помощью односельчанам: то забор, покосившийся от старости, поправить надо было; то печку кому прочистить от сажи полную; то с семьей, голодавшей в холодные времена, кусок хлеба разделить. Сердечный подход и помощь отца всей деревне огородили Русану от многих тревог, коими думы односельчан заняты были, чему девушка, без сомнений была благодарна, ведь не многим так везло, как ей: с жизнью тяжкой не справлялись многие крестьяне, полагая, что, уйдя с деревни, где усердно трудиться приходилось, в другом месте счастье обретут да жизнь беспечную. Только ошибочным это мнение являлось, хоть и распространённым. Тяжкая жизнь толкает порой в непредсказуемые обстоятельства, вынуждает разум отключить, да ошибки совершить. То и дело, примерно раз в год, не то семья, не то одинокий человек покидал деревню. И дом бросали и живность свою, уходя в леса. Считали, смогут сквозь густой лес добраться до соседского села, да только находили их останки, обглоданные дикими волками, охотники парой дней позже. Опознавали опознавали по вещам примечательным: у кого корзинка с особым плетением; у кого лоскуты расписного сарафана; у кого ножик с гравировкой фамилии. Каждый такой уход непременно заканчивался трагично, а новая находка в лесу вызывала у Русаны тягостные мысли: невозможно сбежать от судьбы, не покинуть тропинку, подготовленную жизнью. Тяжело бытие в деревне крестьянам, да только где проще? Хоть бы кто рассказал! Родится надобно у бояр каких — может тогда и легче жилось бы. Образования у Русаны не имелось, как и у всех односельчан — не крестьянское это дело голову непостижимыми уму буквами заполнять. Их дело как сеять знать, как скот пасти, да служить на благо дворянина. Один только Батюшка, что в церкви читал молитвы, понимал алфавит. Сельские жители обращались к нему нечасто, нужды не было. Русана довольно быстро покормила кур, коих дворе насчитывалось около пяти штук, и после подмела крыльцо дома от скопившегося песка, летевшего с просёлочной дороги. Их с отцом дом находился в самом конце деревни, насчитывающей сорок домов, вблизи от речки. Избу вполне можно было назвать «родовым гнездом», ведь до Русаны тут жило еще четыре поколения её рода. Прапрадед вместе с сыновьями лично вырубал деревья, распиливал на брёвна, укладывал друг на друга долгие месяцы…Делал на совесть. Для себя и детей. Так и повелось, что дом служил сменяющимся поколениям семьи как на духу, хоть с каждым годом всё больше заботы и сил требовал: где доску прибить, где щель прикрыть… Другие избы, построенные примерно в то же время, в которое строил прапрадед, довольно сильно прогнили и развалились, а дом Русаны и отца незыблемо стоял, словно памятник рода: непоколебимый, старинный, родной, наполненный духом любящей семьи. Проворно покончив с остальными утренними делами, Русана взяла плотно набитую корзину с грязным бельём и направилась к речке. Идти было минут десять спокойным шагом сквозь тонкие березы, бросающих спасительную тень против палящего солнца. По дороге Русане встретились две соседки, самые видные сплетницы на деревне, следующие от речки: — Русана, слыхала, — начала разговор одна из них, та, что полнее, — Дворянин на днях приедет. — Да не один, а с сыном своим! — подхватила вторая соседка. На лицах женщин Русана заметила искренний восторг и благоговение. Хотелось, было, не отвечать, да только как, когда они узкую тропку перегородили? — Не слыхала, Марья Петровна. — спокойно ответила Русана, обращаясь к полной женщине и ставя корзинку с бельём на землю. — Как-же так, дитятко! Молва уже давненько ходит, — Марья Петровна театрально воскликнула и порекомендовала, — Ты прихорошись к приезду барина, глядишь заметят, да в дворянский дом заберут служить. Худая женщина, Настасья Олеговна вторила: — Служить! При барском-то доме! Только подумай каков шанс! Опыта наберешься, да жениха побогаче найдешь, средь прислуги. — Не то, что здешние оголтелые женишки, — добавила Марья, — Ты подумай, девочка, терять то нечего. С этими словами Марья и Настасья подняли свои корзинки, переглянулись и освободили путь Русане. — Спасибо, подумаю… — ответила Русана, но женщины её уже не слышали, удалившись за раскидистые берёзы. Хоть барин и следовал проездом мимо их деревушки, всё же остановится должен на день-другой: дорога по всему пути скверная и припасы пополнить надо. О молодом, статном белозубом красавце, разбившем ни одно девичье сердце — сыне барина, слух ходил уже давно, да только куда необразованным деревенским девкам до него? Не ровня они друг другу. А вот идея попасть в барский дом на службу, звучала как план. Русана долгое время хотела «упорхнуть» из отчего дома, чем не шанс? Наконец, дойдя до речки без новых ненужных встреч, Русана села на берегу и аккуратно поставила корзинку рядом. Можно было передохнуть пару минут, а потом приступить к стирке. День выдался на удивление по-летнему жарким. Русана сняла натирающие соломенные лапти и опустила ноги в прохладную речку, отчего гладь воды еле заметно покачнулась, строя равномерные круги, с нежным правильным шелестом лаская, словно успокаивая, натруженные мышцы; ласковый ветер осторожно перебирая распущенные блондинистые волосы, мягко складывал их в локоны; солнце деликатно просвечивало сквозь густые ветви ивы, рисуя тенью замысловатые узоры на красно-белом сарафане девушки. Уморившись за день, Русана опустилась на зелёную траву, позволяя травинкам щекотать руки, и закрыла глаза. Светлую голову заняли неприятные думы: сколько еще отец сможет отказывать в замужестве желающим? Вдруг, однажды сломится его решимость под сладкими речами богатого, обрюзгшего купца? Скоро и молва по деревне нехорошая пойдет, и репутация отца не остановит: мол, девке семнадцать лет, а замуж не берут. Не прокаженная-ли часом? Не боялась Русана на себя людские сплетни навлечь, а вот на отца… В круговороте вопросов Русана сама не заметила, как задремала. Прошел час…Или два… Из плена Морфея девушку пробудил хлесткий ветер, холодными порывами бьющий по телу, путающий подол сарафана. Тихий поток воды превратился в бурную, морозную, серо-коричневую реку. Солнце скрылось за густыми, плотными тучами, низко нависшие над головой. Бывало, что погода портилась резко, чаще весной или осенью, но лету несвойственно иметь столь противоречивый характер. На памяти Русаны подобного никогда не случалось. Помимо видимых катаклизмов, девушка почувствовала животную панику, поднимающуюся из недр желудка, докатившуюся волной до горла. Руки и ноги в два счета затрусились, похолодели. Темнота. Холод. Страх. Желание убежать как можно дальше. Русана резво схватила валяющиеся на темной земле лапти и неаккуратно натянула их, после чего поднялась и попыталась сделать первый уверенный шаг в сторону деревни, только движения не произошло. Русану, всё равно что приковали цепями, обвили сотни черных травинок, крепко уцепившихся за края обуви, ежесекундно увеличивающихся в размере, пытающихся пробраться выше. «Что это…Наслал Дьявол?» — пронеслось в мыслях девушки, пока она несколько раз безуспешно пыталась вытащить правую ногу. Опасения за появление бесовщины были таким-же нормальным, как незыблемость существования Бога. Покрутив головой по сторонам в целях позвать подмогу, Русана никого не увидела. Пустота. Справа от Русаны, вода в реке, словно по безмолвной команде природы устремилась из берегов, шипуче выплёскиваясь прямо под лапти, окропляя обувь землистой жидкостью: ещё пара мгновений промедления с её стороны, и вспененные волны поднимутся до колен, потом до груди, и в конечном итоге погрузят в недра беснующейся реки с головой, перекрывая дыхание навсегда — настолько быстро прибывала вода, увеличивая широту когда-то мелкой речушки. Единственным верным решением было скинуть лапти с ног и без оглядки кинуться в сторону дома, что Русана и сделала. Если бы девушка обернулась, то увидела бы, как обувь полностью скрылась в коварной траве. Обгоняя собственный страх, Русана бежала в сторону дома. «Это не взаправду! Это не взаправду!» — отбивало одному Богу известный ритм сердце, суматошно отзываясь в ушах, сливаясь в унисон с мощным, раскатистым гулом грома. Мышцы ног ныли от скоростного старта. Каждая береза на пути Русаны хлестала упругими ветками по рукам и ногам в попытке причинить боль, остановить. От черно-белых стволов рябило в глазах. Мандраж заставлял Русану оборачиваться каждые три метра, проверяя не гонятся ли за ней Демоны. Молитва застыла на сухих губах и так и не была произнесена. Оказавшись возле дома, Русана с силой начала колотить в дверь: — Отец! Отец, открой дверь! На стук отзывались лишь петли, уныло скрипящие в ритм с ударами, но отец не отвечал. Тотчас, гром затих, также быстро, как и начался, погружая окружающий мир в зловещую тишину: ни шелеста листвы, ни звука домашнего скота, ни стука по деревянной двери. Безмолвие. За своей спиной, интуитивно, Русана прочувствовала появление первородного страха, словно сам Дьявол явился во плоти по её душу. Сердце, казалось, совсем остановилось. В глазах потемнело. «Я не буду оборачиваться…Не стану!» — Русана сжала ладони так сильно, что ногти пронзили тонкую кожу, оставляя следы. Закрыв глаза, девушка упала на колени у порога дома, ударившись с размаху так, что наверняка останутся синяки, и трясущимися руками достала из-за пазухи маленький деревянный крестик. Плотно сжав его в ладонях, Русана зачитала молитву, обращаясь к Богу словно к последнему островку реальности. Холодные губы невпопад роняли слова, но каждая произнесенная буква, слово возвращала мир в привычное состояние. Окончив молитву, Русана с осторожностью открыла глаза: трава обрела прежний зелёный цвет, было слышно пение птиц и домашний скот. «Сработало!» — её ликованию не было предела: Русана изгнала самого Дьявола с Божьей помощью! В радостном порыве девушка обернулась всем телом к калитке, все еще оставаясь на коленях, после чего её улыбка, глупо застывшая на лице, была обречена превратится в печальную усмешку: посреди белого дня, возвышаясь, отбрасывал тень деревянный крест с распятым человеком. Лица невозможно было разглядеть, только знакомый до боли силуэт… «Отец?...» От радости до горести один шаг. Шатаясь, Русана поднялась, и, даже не отряхнув колени, путаясь в длинном сарафане, подошла к кресту, возвышающимся на несколько метров над ней. Она и представить не могла на сколько он огромен, пока не приблизилась. Из свежих ран распятого неторопливо лилась теплая, ярко-красная кровь, окрашивающая белую рубаху в розовый цвет; голова опущена на грудь, словно распятый уже никогда не проснется; одежда потрепанная, изношенная, будто он ходил в ней год не снимая. Лоскуты ткани развивались, хлопали по оголенным бедрам, рукам, телу. Сокрушающая картина среди белого, безмолвного дня, пару минут назад казавшегося апокалипсисом, по-настоящему ставшая им только в тот момент. Русана закрыла рот руками, и попятилась назад. Неконтролируемые слезы солеными реками капали на грудь, словно их ничто не могло больше держать под контролем. Сердце наполнилось тоской и болью. Реальность смешалась с безумием. Вид отца на распятии не отпускал внимание Русаны, погружая всё в большее сумасшествие. — Проснись! — мужской голос раздался словно с небес громким раскатом, напоминающим гром. Русана подпрыгнула от неожиданности, а голос повторил громче, привлекая внимание девушки, — Проснись! Русана опустила руки, схватившись за подол платья и тихо прошептала, подняв глаза к небесам: — Бог?... Стоило вниманию девушки переключиться на неизвестный голос, как мир вокруг неё стал стремительно меняться, словно утопая в молоке. Земля, и всё окружающее пространство заволокло белой пеленой, будто дымом, становящимся все плотнее, пока полностью не обрело форму белоснежного помещения без мебели, окон или дверей. «Я умерла?» — промелькнула первая мысль у Русаны, принявшейся быстро утирать слёзы рукавом рубахи. — Девочка! Эй, ты слышишь? — тот же голос, что мгновение назад говорил с ней, зазвучал чётче. — Я?... — осторожно ответила Русана, показывая на себя пальцем. Ответ послышался с усмешкой: — Ты тут одна девочка… Набравшись смелости, Русана повторила вопрос: — Вы Бог? — П-ф-ф, что за глупость! Конечно, нет! — Тогда как это возможно? Я не понимаю… К разговору подключился второй голос, так же звучащий одновременно отовсюду: — Чёрт, походу ты её пугаешь…Посмотри на наряд! Она вообще с каких-то супердревних времён. Первый голос согласился, и словно прицениваясь резюмировал: — Ты прав. Я даже примерно не понимаю из какого она века. Русана побелела: достаточно с неё было эмоций на сегодня. Психика девушки просто не выдерживала подобных событий. В глазах потемнело, а сама она провалилась в обморок. — Лука, чёрт побери, ты её напугал! Смотри, она упала. — Блин…Почему нас тогда не выкинуло? Это же её воспоминания? — Не знаю…Раньше такого не происходило. — Мы всё равно не можем никуда деться, Саш. Ждём. А пока расскажи, что там еще интересного в вашем две тысячи двадцать третьем году было?