Белые листы

— Этого мало. Этого… чудовищно мало. Кловис Брей метался по кабинету, как загнанный зверь, не находя себе места. Казалось, сама комната стала клеткой, а стены, покрытые металлическими панелями, постепенно сжимались, отражая гул его шагов. Его руки — длинные, с тонкими пальцами, вечно пахнущие реагентами и металлической стружкой — нервно терлись одна о другую, оставляя на коже липкий блеск свежих следов недавних опытов. Глаза, до этого упрямо глядевшие на цифры, теперь блестели манией, как у человека, который балансирует на грани открытия и безумия; голос дрожал, срывался, но в нём звучало то ли раздражение, то ли отчаяние. — Подопытные гибнут, как крысы. Никакого прогресса! Проклятье! Сколько времени потрачено впустую! — слова вылетали рывками, как пар из перегретого котла. Полумрак лаборатории усиливал ощущение безысходности. Холодный, почти больно-белый свет флуоресцентных и ультрафиолетовых ламп резал тьму, выхватывая отдельные детали: неопрятную блузу с бурым пятном остывшего кофе, взъерошенные, нечесаные волосы, очки, чудом державшиеся на переносице. Всё это вместе делало его похожим на безумца-учёного, забывшего о себе во имя дела, и оттого — ещё более страшным. С громким шорохом он швырнул в угол латексные перчатки, по которым медленно стекала вязкая радиолярная жидкость, и, едва слышно застонав, прижал пальцы ко лбу, будто пытаясь сдержать рой мыслей. — Аномалии, внепричинность… Всё не то. Мне нужно больше. Мне нужно нечто новое, чистое… революционное, — выдохнул он, опершись о край стола так, что костяшки пальцев побелели. Он замер в тишине. Глаза оставались открытыми, но ничего не видели — взгляд застыл в одной точке, сквозь холодную сталь, освещённую бледным ультрафиолетом. Мысли метались беспорядочно, будто рой насекомых, бьющихся о стекло. Бессонные ночи, неудачные протоколы, пробелы в логике, уравнения, не желающие сходиться, — всё слилось в белый шум, в одно сплошное «не получается». Полчаса он ходил по лаборатории, как по кругу. Шаги отдавались по пустым металлическим стенам глухим эхом. Иногда он останавливался у окна — там, за бронированным стеклом, медленно вращалась Европа: серый лёд, синеватые тени, слабый свет далеких звёзд. Он глядел туда, но не видел. В голове стучало: «Мало. Всё мало. Снова пустота». Он опёрся о стол, уставился на свои ладони. Под ногтями — пыль от композитов, на пальцах следы реактивов, рубцы от старых порезов. Память сама вытянула образы: первые экзо, их пустые взгляды, их гибель в камере, как отключаются сервоприводы… и каждый раз этот звон внутри — не от жалости, от злости. «Подопытные гибнут, как крысы. Никакого прогресса. Проклятье. Сколько времени впустую…» Мысли текли, как грязная вода, не соединяясь. Он ловил их, но они ускользали, вспоминались обрывками формул, чужие фразы, отрывки протоколов. Свет флуоресцентных ламп мигал, рябил перед глазами. В голове появлялись вопросы — что-то не сходилось в уравнениях, что-то не укладывалось в паттерн, — и всё это превращалось в белый шум, как насекомые, бьющиеся о стекло. Он сел, закрыл глаза. Так легче. Бессонные ночи, недопитый кофе, шуршание бумаги. Он сам себе казался машиной, которую изнутри точит ржавчина. Внутри — тяжёлое ощущение: «Я украл память. Я переставлял чувства. Я собирал людей из кусков чужого опыта. Но ничего живого не вышло…» Минуты тянулись. Только дыхание — медленное, хриплое. Потом вдруг — как лёгкий щелчок. Ощущение, что кто-то приоткрыл занавес. Всё вокруг — та же лаборатория, тот же металл, тот же холод, но теперь линии резче, воздух прозрачнее. И вдруг — будто внутри щёлкнул выключатель. Словно кто-то провёл рукой по мутному стеклу. Мир стал ровным, кристально ясным. Он резко выдохнул, громко, как человек, который внезапно вспомнил, что надо дышать. — Это… не память… — прошептал он, и голос его звучал почти испуганно. — Это свет. Озарение пронеслось внутри, как вспышка сверхновой. Он не шелохнулся, но всё его существо затрепетало. Все эти жалкие попытки вырезать чужие воспоминания, пересадить чувства, запрограммировать прошлое — были ошибкой. Ему не нужно заимствовать. Ему нужно создать. Суть не в реконструкции — в зарождении. Не искать решение, а быть решением. Он медленно поднялся, руки дрожали от адреналина, кровь стучала в висках. — Я не создаю настоящее… — сказал он, глядя в пространство. — Я создаю то, что придёт после. Новую ветвь эволюции. Без прошлого. Без страха. Без границ. С этого момента всё изменится. Он это чувствовал. Охваченный внезапным вдохновением, Кловис схватил старый блокнот и ручку. Несмотря на век технологий, он не доверял памяти машин: только бумага и чернила казались ему надёжными свидетелями идей. Рука металась по страницам, линии и слова рождались стремительно, будто сами собой, и вскоре белизна бумаги потемнела под резкими, уверенными пометками: «Новейшая форма. Экзо с нуля. Гарантии успеха. Прорыв». За бронированным стеклом — ледяная Европа, полосы трещин, слабое сияние Юпитера. Далёкая планета казалась здесь огромной, как нарисованная рукой ребёнка. Иногда он смотрел на неё, чтобы вспомнить, что он не один. Сегодня же он смотрел и не видел. Кловис стоит, не двигаясь, у пульта. Спина напряжена, пальцы сжаты. На ладони — следы чернил, ногти чуть вдавились в кожу. Он смотрит на панель связи, на крошечную круглую кнопку вызова, но не нажимает. Секунда. Другая. Время растекается, как масло. Сначала он просто слушает собственное дыхание. Слушает гул лаборатории, шорох бумаги под рукой. И чем дольше слушает, тем сильнее ощущает внутри пустоту. Без неё — я иду вслепую… но признать это? В голове всплывает её лицо: наклонённая голова, тонкие пальцы, запах холодного металла и бумаги, когда она склоняется над чертежами. Словно призрак, это воспоминание стоит рядом. Он моргает, отгоняет — и оно возвращается. Пальцы поднимаются — медленно, как в вязкой воде. Нависают над кнопкой связи. Застывают. Он опускает их. Поднимает снова. Сердце бьётся громче, чем гудит вентиляция. Ноготь касается кнопки — едва слышный щелчок. Он отпускает кнопку и индикатор гаснет. Он отходит от пульта, делает шаг назад. Пальцы сами сжимаются в кулаки. В лаборатории всё так же — холод, металл, белый свет. Но теперь каждый звук — громче, каждый миг — дольше. Он ждёт. Секунды тянутся, как минуты. Сначала — ничего. Потом, едва слышно, за дверью — шаги. Шуршание ткани. Скрип ручки. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох. Когда дверь тихо открывается и в проёме появляется она, он делает вид, что просто работает, но внутри — лёгкий, осторожный вздох облегчения. Лаборатория встречала его гулким холодом — металлические поверхности, тишина, рябь мигающих ламп под потолком. — Она должна быть совершенна, — сказал Кловис, не отрывая взгляда от стола. — Самая современная и функциональная из всех. Дизайн не важен, Хельга. Это всего лишь прототип. Главное — стабильность. Он откинулся на спинку кресла, задумчиво покручивая в пальцах инструмент. — Я думал использовать архивные воспоминания, но решил отложить их на случай неудачи. Так что с тебя — материалы и инструменты. Остальное сделаю сам. — У неё будет Призрак? — Хельга, едва оправившись от предыдущих экспериментов, не могла поверить в то, что слышит. Её голос звучал тихо, как шёпот, будто она боялась потревожить хрупкий покой помещения. — Ведь если она будет защищать Солнечную систему… — Ты меня не слышала? — Кловис резко повысил голос, шагнув к ней так быстро, что она вздрогнула. Хельга невольно отступила и упёрлась спиной в край стола. — Это прототип. Ей это не нужно. Если всё пройдёт хорошо, она станет моей помощницей. Только и всего. Черт подери, лучше бы вообще не звал тебя... Дверь за ней закрылась с тихим шипением, как будто сама лаборатория облегчённо выдохнула. Коридор встретил Хельгу тусклым светом и холодным запахом металла. Кловис остался один — в абсолютной тишине, предвкушая то, как погрузится в многосуточную работу. Без сна, без еды, только бесконечный поток кружек кофе и стук карандаша по бумаге. — Поторопился я с этой девчонкой… — пробормотал он. — Но уже не важно. Теперь всё зависит от меня. Он не планировал вживлять воспоминания, как раньше. Новый план был куда опаснее: вложить в конструкцию сам Свет. Или, если всё провалится, пересадить разум новорождённого, лишённого прошлого. — Ну что ж, приступим. Кловис склонился над чертежами. Маркер скользил по бумаге, линии путались, формы не сходились, расчёты ускользали, как сквозь пальцы. Он чертыхнулся и бросил маркер на стол так грубо, что тот отскочил и покатился по полу. — Чёрт… — прошептал он. Тишина лаборатории ответила эхом. Обычно в такие моменты за его плечом звучал тихий голос — осторожный, чуть дрожащий, но всегда внимательный. Хельга. Она бы уже заметила несостыковку в пропорциях. Напомнила бы про точку опоры. Придвинула бы кофе. Или просто стояла рядом, кивая, — и почему-то это помогало сосредоточиться. А теперь — тишина. Слишком глубокая. Кловис вздохнул, провёл рукой по лицу и сел. — Поторопился… — повторил он уже тише. Он посмотрел на дверь, за которой Хельга исчезла минут десять назад, и почувствовал, как его грудь на мгновение сжалось чем-то чуждым — непривычным чувством. Сожалением? «Верни её», — сказала бы внутренняя логика. Но Кловис остался сидеть, упрямо молча, будто боясь признать себе, что, возможно, впервые за долгое время, он был не прав. Он провёл рукой по столу, глядя на беспорядок из схем и пометок. Всё казалось не тем: не тем углом, не теми руками сделанным. Даже воздух чересчур застоялся. Он хмыкнул, вздохнул — и поднялся. — Чёрт с ним, — пробормотал он себе под нос и направился к двери. Рука зависла на мгновение над кнопкой вызова, будто он боролся с самим собой. Признать ошибку — не его стиль. Но и работать без неё — как идти вперёд с повязкой на глазах. Он нажал кнопку связи. Голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Хельга. Вернись. Мне нужна точность. Несколько секунд — тишина. Потом он добавил, чуть тише, почти неосознанно: — …и ты. Он отпустил кнопку и отвернулся, будто ничего не произошло. Но в глубине души, сам себе не признаваясь, он ждал. Ждал шагов, скрипа двери, знакомого дыхания позади. Хоть чего-то. Ведь в этой тишине даже гений теряет ясность мысли. Она шла медленно, почти шаркая ногами. Руки автоматически обхватили себя за локти — не от холода, а чтобы удержать себя, чтобы не расплескать это странное чувство, которое распирало грудь. «Опять. Я опять всё сделала не так, молодец, Ватсон». Мысль крутилась, как заевшая пластинка. Кловис не кричал — он редко кричал, — но этот его резкий, ломкий тон бил сильнее. Она моргнула. Перед глазами всё ещё стояло его лицо: напряжённые скулы, блеск глаз. «Это прототип. Ей это не нужно». И голос — тяжёлый, как сталь. Хельга сделала пару шагов, свернула в технический отсек. В воздухе пахло озоном. Ряды инструментов, кейсы, коробки. Она протянула руку к нужной полке, но остановилась. Пальцы дрожали. «Зачем я вообще осталась?» — думала она. — «Он же не доверяет. Каждый раз я делаю всё, чтобы доказать, что могу быть полезной. И каждый раз — шаг назад. Может, я действительно лишняя?» Она села на край ящика, опустив голову. В ушах — гул вентиляции, в груди — тяжесть. И где-то глубоко, за всеми сомнениями, — тоненькая ниточка: «Он ведь всё равно зовёт меня. Всегда зовёт. Может, и в этот раз позовёт». Секунды тянулись, как минуты. Хельга чувствовала, как успокаивается дыхание. Она заставила себя подняться. Взяла коробку с инструментами. Прижала к груди, будто щит. В голове, вместе с привычной руганью на себя, вдруг возникла другая мысль, робкая: «Если он наконец перестанет гнаться за идеалом… если он просто посмотрит, что рядом… может, мы оба сможем…» Она не договорила даже мысленно. Отогнала. Сквозь коридор доносился слабый гул — он говорил что-то по связи. Сердце дрогнуло. Она замедлила шаг. «Может, это ко мне?» Она прижала коробку крепче, почувствовала холод металла сквозь ткань рукавов. — Спокойно, Хельга, спокойно… — прошептала она себе, почти неслышно. Коридор казался бесконечным. Каждый её шаг отдавался эхом. Но с каждым метром чувство, что её позвали, крепло. И с ним — странное тепло. У двери лаборатории она остановилась. Глубокий вдох. Второй. «Он гений. Он — Кловис Брей. Но даже гениям… иногда нужно, чтобы рядом кто-то просто стоял». Хельга нажала на ручку. Дверь шипнула, открываясь. И она вернулась. Девушка вернулась. Тихо, как тень, аккуратно поставила коробку с инструментами рядом и подошла к столу. — Как обычно. Я рисую — ты прикидываешь пропорции. Хочу, чтобы экзо не был высоким — метр семьдесят, может чуть больше. Но без крайностей, — произнёс он уже ровнее, будто ничего не произошло. Он начал размечать фигуру белым маркером. — Не заморачивайся с дизайном. Этот проект — секрет. Возможно, никто о нём и не узнает. — Поняла… — тихо ответила Хельга. Её голос всё ещё дрожал, но под этим дрожанием слышалась привычная собранность, как тонкая струна, натянутая до предела. Она глубоко вдохнула, будто набираясь храбрости, и медленно включила диктофон. Щёлк. Красный индикатор мигнул и загорелся ровным огоньком. Хельга наклонилась чуть вперёд, глядя в тёмное, как бездна, окошко прибора. Словно именно там, внутри, отражались её собственные мысли. Кончик пальца дрожал, но она упорно держала его неподвижно. — Локация… — она сделала короткую паузу, будто боялась ошибиться, — Европа. Склеп Глубокого Камня… — каждое слово выговаривала чётко, медленно, словно резала их на тонкие полоски, чтобы ничего не расплескать. — Время — 20:56, 8 января. Она огляделась на холодный зал, на стены, в которых отражался её голос. Мерцание ламп скользнуло по её очкам, как бледная молния. — Эксперимент номер… — дыхание чуть сбилось, она сжала диктофон крепче, — пятьдесят восемь. Кловис не шевелился, но она чувствовала его взгляд — тяжёлый, как плита. И, несмотря на это, продолжала, фиксируя каждое слово, словно пыталась этим самим дыханием придать происходящему порядок: — Создание экзо с нуля… — произнесла она наконец, и голос её стал тише, мягче, но в нём звучала всё та же натянутая нота: долг, привычка, аккуратность. Пальцы её продолжали держать диктофон, как талисман, а слова зависали в холодном воздухе лаборатории, складываясь в строки протокола и в узор её внутренней, едва скрытой тревоги. В этот момент в лабораторию осторожно заглянул фрейм-уборщик. Свет от коридора нарисовал прямоугольник на полу. — Простите, сэр. К вам пришла ваша внучка. Говорит, хочет вас видеть…