Пока не поздно

Марс встретил её сухим, пыльным теплом, будто нарочно противопоставляя себя леденящей пустоте Европы. Элси шла по коридорам Корпорации быстро, сжатая изнутри напряжением, которое никак не отпускало после отлёта. Она не знала, зачем приехала. Не до конца. Просто чувствовала, что должна быть здесь. Ана ждала её у шлюза — как всегда сдержанная, почти непробиваемая. Но в глазах что-то мелькнуло. Не удивление, скорее, настороженность. — Не думала, что ты решишься, — первой заговорила Ана. — Особенно без предупреждения. — Я тоже не думала, — ответила сестра, устало улыбнувшись. — Но… мне нужно было с кем-то поговорить. С тобой. Они прошли в лабораторный отсек. Всё чисто, строго, стерильно — как и положено в сердце технологического колосса. Элси ненадолго замерла у одной из панелей, водя пальцами по матовому стеклу. Под стеклом — замершие схемы, всплывающие графики. Ей это ни о чём не говорило, но тревожило. — Я всё слышала, — тихо сказала Ана, не глядя на Элси.— Про проект. Про их состояние. Хельга… и Кловис. Это правда? Элизабет тяжело вздохнула. — Если ты о лазарете — да. Они оба на грани. Переутомление, инфекция, стресс. Ты же знаешь, каким он бывает, когда работает. — Да, — Ана посмотрела на неё. — И какой она бывает, когда старается не отставать. Элси кивнула. — Хельга выматывает себя. Она слишком боится снова ошибиться, — Ана повернулась к гостье, глядя на нее с волнением и заботой. — А он не даёт ей передохнуть. Всё в духе семейки Брей. И я даже не уверена, зачем я туда приперлась. Я ведь вообще в этом не участвую. — Как сама думаешь, зачем? — Наверное… — она села на край кресла, немного ссутулившись. — Я просто чувствую, что что-то пошло не так. Не в проекте даже — в нём самом. И в ней. Они оба… как будто забыли, что вообще значит жить. Ана ничего не ответила сразу. Несколько секунд щёлкала по интерфейсу, словно проверяя что-то важное — или давая Элси выговориться. — Иногда, — сказала она наконец, — смотреть со стороны бывает даже страшнее, чем быть внутри всего этого. Ты видишь, как люди тонут, и не можешь вмешаться. И не должен. Но всё равно не можешь спокойно смотреть. Элси усмехнулась уголками губ. — Прекрасно понимаю. Хотя я и предполагала, что эти чертежи — не просто бумажки. Я увидела их у него на столе… Это было… странно. Там было что-то… нетипичное. Не знаю. Я просто чувствовала, что это важно. И страшно. — Ты о Харпи? — Ана подняла взгляд. — Даже не зная деталей, ты угадала с эмоцией. Это правда — страшно. И не из-за чертежей. — А из-за того, что он делает с теми, кто к ним прикасается.

***

Показатели Хельги стабилизировались быстрее, чем ожидали фреймы. Температура спадала, дыхание ровнялось, кожа приобретала здоровый оттенок. Кажется, организм наконец перестал бороться и начал восстанавливаться. Она уже могла сидеть, шевелиться, глупо улыбаться в сторону соседней койки. Даже немного говорить. Хельга действительно чувствовала себя иначе. Не сразу, не резко — как будто внутри неё включили тусклый свет, который медленно разгорался. Головная боль отступала. Боль в мышцах — всё ещё с ней, но уже не мучительная, а скорее напоминающая: «Ты ещё жива, не забывай». Руки подрагивали, но слушались. Ноги ныли, но двигались. Она сидела, опираясь на локти, с взлохмаченными волосами и капельницей в венe, и впервые за долгое время ей не хотелось провалиться обратно в сон. Она смотрела вперёд — на белую стену, на панель со светящимися цифрами, на тело Кловиса рядом — и дышала. Жадно. Как будто после долгого погружения в воду. Щёки начали розоветь. Даже губы не такие сухие. Организм словно осознал, что может не бороться, а просто восстановиться. Иногда она украдкой смотрела на фреймов, ловя их взгляды и беззвучные обмены данными. Они явно были удивлены. Не рассчитывали на такой быстрый отклик. Она — маленькая, упрямая, на грани — и вдруг — БАМ — отказывается сдаваться. А потом взгляд её снова падал на Кловиса. Он лежал неподвижно, как будто кто-то выдернул из него весь ток, всё напряжение, всю силу. Брови сдвинуты, губы приоткрыты. Лоб в холодном поту. Он даже во сне — или в этом странном пограничном состоянии — был напряжён, будто сражался с чем-то невидимым. И Хельга чувствовала: сражался не с телом. С собой. Она хотела дотянуться, коснуться его руки — как он коснулся её тогда, в первый раз, после коридора. Но не посмела. Ещё не время. Вместо этого она тихо прошептала: — Не смей меня тут оставлять. Ты слышишь?.. Не вздумай. Его тело словно гасло изнутри. Каждый новый замер показывал ухудшение: аритмия, скачки давления, падение кислорода. Он почти не реагировал на внешние стимулы. Глаза закрыты. Лицо напряжено. А пальцы на руке, сжатой недавно в ладони Хельги, всё чаще дрожали без причины. Фреймы переглядывались. — Глубокая альфа-фаза. Структура нейроимпульсов нестабильна. — Он уходит в себя. Возможно, на грани перехода в коматозное состояние. Кловис был далеко. Не физически. Ментально. Сознание его, оторвавшись от уставшего тела, ускользало в глубины, где не было времени, боли и границ. Он видел себя молодым. Видел лаборатории, где всё начиналось и где заканчивалось. Видел безликие силуэты, сотканные из амбиций, страхов и веры в великую цель. Бессмертие. Одержимость. «Что я сделал со временем?» «Что я сделал с собой?» Он стремился к вечной жизни, как к смыслу. Бессмертие казалось ему ответом на всё: на страх смерти, на слабость тела, на ограниченность человека. Он пожертвовал собой. Другими. Целыми поколениями. Всё ради того, чтобы заглянуть в завтрашний день и не бояться его. «Но теперь я лежу, обесточенный, и не могу поднять руку. Не могу моргнуть. Всё моё величие привязано к капельнице и алгоритмам машинного мониторинга. Я стал вечным, но только в пределах этой койки. Только в пределах своего сознания.» Он чувствовал, как нечто внутри трещит. Не физическое — идея. Суть. Слом. «Я не бог. Я просто человек, который испугался старости.» А рядом — голос. Её голос. Где-то на краю, как будто сквозь толщу воды: — Кловис… ты слышишь меня? И он слышал. Но не мог ответить. Он был слишком занят. Он разговаривал с собственной тенью. С тем, кто когда-то пообещал, что не умрёт. Он будто висел между слоями реальности: здесь — лазарет, белый свет, фреймы, монотонный писк ЭКГ; там — его собственный разум, разломанный, потрескавшийся, как ледяной панцирь поверхности Европы. Он ощущал боль. Не физическую — ту он давно перестал воспринимать всерьёз. Это было что-то иное, что-то тянущее изнутри. Пустота. Разочарование. Горечь. «Вот так, значит. Пытался обмануть смерть — и оказался ближе к ней, чем когда-либо.» Он вспоминал всё, что привело его сюда. Воспоминания всплывали обрывками: холод лабораторий, голос Хельги, капающий со шприца раствор, обрыв фразы фрейма, её тело у него на спине, шаг, ещё шаг, падение. И пустота. «Я стремился к вечности. К совершенной форме. К тому, что выше страха, боли, утраты. Я хотел бессмертия. И… ради чего?» Он увидел в разуме Харпи. Абстрактную фигуру, концепт, ещё не живой — но уже почти настоящий. Тот, кого он задумал как вершину своей работы. И тот, кого… он почти потерял, не успев создать. Хельга — с её недосказанными страхами и упорством — была последним звеном, которое ещё держало проект в узде. А теперь и она едва не умерла. Кловис с трудом вдохнул, даже в мыслях ощущая слабость. И в этой слабости он вдруг нашёл ясность. «Это не только про меня. Не про моё эго. Не про то, чтобы оставить имя. Этот проект — больше. Он… живой. И если я сдамся сейчас — он умрёт, даже не родившись.» В глубине измотанного тела что-то сдвинулось. Почти неощутимо — как первый ток в холодной схеме. Пульс не ускорился, но стал чётче. Взгляд, ещё закрытый, собрался внутри. Словно ядро личности снова собрало себя по кусочкам. «Я должен восстановиться. Не ради себя. Ради него. Ради того, что уже начато. Ради проекта.» Он хотел подняться — пока только в мыслях. Хотел сказать что-то. Сжать чью-то руку. Напомнить себе, что он всё ещё здесь. Что не закончил. Что пока ещё может. И он — сделает.