Глава 4.

      Ошибалась. Ничего не начало налаживаться.       Все паршивое. Абсолютно все. Учеба, дом, чертова подработка, сам город… Все паршивое. Все просто бесит. Все раздражает. Еще и сессию перенесли на конец ноября, чтобы после новогодних каникул ее не продолжать. Да, она была готова, но нервяк все равно был конкретный.       То состояние, из которого Каролина с горем пополам еще смогла вытянуться и быть наплаву, вновь вернулось, захлестнув ее волной отчаяния и вновь погружая на самое дно. Илистое, затягивающее все глубже. Было страшно. А что будет дальше? А что ей делать? Конечно, уже не первый год сессию сдает, но, черт, как же страшно…       Даже Игорь, что стал для нее неким спасательным кругом на прошлые два месяца, не помогал. Еще в начале ноября он предупредил ее, что теперь крайне редко сможет с ней видеться и даже созваниваться — ему подкинули какое-то очень сложное дело, из-за которого он теперь будет сутками висеть в участке.       Созванивались они редко — раз в неделю, а может и в полторы. И то, на пару минут. На большее времени не хватало. Это расстраивало, хоть девушка прекрасно все понимала — работа у него и правда была сложной, требовала постоянной сосредоточенности и полной отдаче себя. А зная Грома… он вообще готов был из этого участка сутками не выходить.       Квартира. Тишина опять убивала. Еле сумев себя заставить выгулять собакера, что подрос за эти два месяца, она вернулась в квартиру, продрогшей насквозь. Мокрый снег, гололед, холодный ветер, пронизывающий насквозь. Как же она ненавидела зиму в Питере.       Спустившись вниз по стенке на пол, она просто заплакала. Беззвучно, как уже привыкла. Соседям мешать не хотелось. А они явно смотрели кино, пили, веселились. Им было хорошо. Они не знали, что буквально за стенкой, в темной прихожей сидела кудрявая девушка и плакала, дрожала, сжавшись и утыкаясь лицом в колени. Кто-то названивал на ее телефон. Но Каролина даже внимания не обращала, потом перезвонит. Как-нибудь. Когда-нибудь. Когда станет лучше.       Слезы текли по раскрасневшимся щекам. Губы слегка подрагивали. Казалось, еще немного, и она сорвется, будет кричать. Боль, мысли, тишина. Убивающая, заставляющая думать о том, о чем она не хочет, вспоминать то, что она не хочет вспоминать. Было просто больно. Безумно. Эта пустота… она поглощала. Она была везде. В квартире, в университете, внутри. Словно огромная черная дыра, что затягивала в себя все вокруг. В том числе и Каролину, хоть та и сопротивлялась, не смотря на то, что не было сил.       Страх. Что будет дальше? Игорь же тоже будет не всегда рядом. У него работа, у него своя жизнь. Все-таки, это было знакомство на время. Сейчас он забудет со своей работой, опять уйдет в нее с головой и… и девушка вновь останется одна. Так было всегда. Она уже привыкла. Но все равно было больно. И страшно. И просто противно.       Она ненавидела себя за это. Слишком быстро привязывается к людям. Да, она привязалась к Игорю. Это даже отрицать бесполезно. Пытайся, не пытайся — все равно придешь к одному выводу. Девушка опять допустила эту ошибку. Опять слишком много ожидала. Черт, а ведь только два месяца прошло.       Она не помнила, как оказалась в ванной. Стояла уже несколько минут и смотрела на свое отражение. Вглядывалась в это ненавистное всей душой лицо. В эти уставшие, измученные, заплаканные, зеленые глаза. Слишком добрые. Слишком доверчивые.       Слишком. Слишком. СЛИШКОМ!       — Ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ! — Голос сорвался на крик. Она повторяла, повторяла и повторяла это. Заново. Каждый раз все громче. И каждый раз ударяла в зеркало кулаками. С каждым разом — все сильнее. Даже внимания не обратила сначала, что зеркало уже разбилось, а маленькие осколки лежали в раковине, не полу, вонзились в ее костяшки. Лишь когда боль в руках стала сильнее, чем внутренняя, исходящая из самого сердца, она отошла на пару шагов назад, пытаясь отдышаться. Упала на пол ванной, сжавшись от боли. Теперь и руки болели. Теперь болело все.       Кровь. Слезы. Они капали на кафельный пол. А она сжималась, плакала, кричала, дрожала. Нет, она больше не может. Не может вынести всего этого. Она больше не хочет. Не хочет ни терпеть, ни жить. Жить так. Это не жизнь, это гребаное умирание. Постепенное, мучительное, болезненное. Словно кто-то вновь и вновь медленно, с удовольствием от содеянного, протыкал ее сердце ножом, разрезал его, рвал на куски, отрывал их, а потом наносил множество ударов. И она терпела. Даже не сопротивлялась. Уже не могла. Сил не было. Желания не было. Она просто умирала, истекая кровью, со слезами, что держала в себе, а теперь они лились по щекам. С криками о помощи, что так и не сорвались с ее губ. Ни разу. Даже намека не дала. Никогда. Признается — опять сделают больно. Опять наплюют в душу. Поковыряются там пальцем, и опять, и снова причинят боль. Страшную. Сильную. Невыносимую.       Даже родители. Они даже не подозревали. С ними она всегда была той самой маленькой, жизнерадостной, веселой девочкой, у которой «все хорошо».       Все хорошо…       Все хорошо…       Все хорошо…       Как же ей надоело это чертово «ВСЕ ХОРОШО». Ничего не было «хорошо». Давно. Уже лет так семь. Отношения, дружба, что нужны были только ей. А теперь вся жизнь просто шла под откос из-за прошлого и чертовых воспоминаний, что девушка уже даже вейпом не могла заглушить. А сейчас хотелось одного — сдохнуть. К чертям собачьим, сдохнуть! Лишь бы не чувствовать себя так. Лишь бы перестать что-либо чувствовать. Лишь бы ничего этого не было. Лишь бы не было боли. Лишь бы не было пустоты внутри.       Может, если бы она умерла тогда, в пятнадцать лет, все было бы лучше? И ей в том числе? Может, смерть избавила бы ее от этого мучения? Может, смерть была бы выходом? Может, она бы не страдала? Может, она бы не плакала? Может, она не резала вены каждый месяц тогда? Может, не было бы стольких предательств? Может, не было бы… не было бы ничего. Ни ее, ни боли, ни страха, ни пустоты, ни этих гребаных мыслей.       Родители. Она держалась только из-за них. Из-за безграничной любви к ним. Из-за маминых проблем с сердцем. Из-за отцовских объятий. Из-за них… Но разве люди, что совершают самоубийство, держатся из-за родителей? Нет. Они идут, оставляют прощальные записки и умирают. По собственному желанию предаются земле. Разбиваются. Режут вены. Глотают кучу таблеток. Стреляют сами себе в голову. Просят их убить кого-то. Они считают, что им станет лучше. Что станет лучше остальным. Она же держалась за родителей. Значит, у нее еще был шанс. Маленький, но шанс. Спасительный канат, брошенный неизвестно кем с берега, казалось бы, безграничного океана, в котором она тонула, уже находясь на илистом, затягивающем внутрь себя, дне.       Пес. Он был не так давно с ней, но она держалась из-за этого маленького комочка шерсти, что радостно вилял хвостом, видя хозяйку. Что всегда пытался запрыгнуть на нее, только она заходила домой. Чьи черные глазки-пуговки смотрели на нее так преданно, так понимающе. Что лежал вместе с ней, когда она бесшумно плакала каждую ночь, уткнувшись в приятный мех. Что ждал ее каждый день. Что любил ее. Безгранично. Просто за то, что она есть. Что никогда бы не предал ее. Что своим видом заставлял ее слабо улыбнуться и понять — она не одна. Она дома. Она нужна.       Игорь. Нет, он был ей дорог. Он стал для нее причиной улыбнуться. Рядом с ним не было мыслей, что пожирали ее. Он просто был. Просто проявлял к ней хоть и маленькую, но заботу. Пытался выкроить время, чтобы позвонить ей или даже встретиться. Но как Каролине это нравилось, так же сильно она и боялась этого. Она боялась, что все повторится вновь. Что ее вновь предадут, уйдут, оставят одну, перед этим хорошенько насрав в душу. Либо же просто молча уйдут. Игорь мог бы сделать так же. Каким бы хорошим и верным он не казался, нельзя исключать и такого исхода. А она уже привязалась. Так что лучше было самой избавиться от этого. Либо уйти самой, либо… нет, даже страшно о таком думать. Это был слишком плохой вариант. Как бы то ни было, она держалась и из-за надежды, что все будет не так, как с другими, что Гром пробудет с ней дольше, чем остальные, что мама все-таки права, что он — другой. Но, черт, и обманывать она себя не хотела. Она понимала — они, рано или поздно, разойдутся, как и все остальные. И было больно думать о таком. Даже страшно. Но надо. Надо, чтобы потом быть готовой, чтобы не было так больно потом, чтобы спокойнее отпустить его. Нет. Она все равно не сможет сделать это быстро. Она все равно будет страдать, все равно будет плакать, все равно не примет этого до конца, все равно будет убиваться.       Чертовы мысли. Убить бы себя, чтобы не думать. Сделать бы лоботомию, чтобы не думать. Напиться бы, чтобы не думать. Сделать что угодно, чтобы просто перестать думать. Чтобы не чувствовать ничего. Никогда. Чтобы никто не смог причинить боль. Чтобы было плевать. Чтобы не привязываться. Чтобы просто забить на все. Чтобы мир был спокойнее. Чтобы сердце не разрывали на куски. Чтобы не чувствовать, что ты умираешь изнутри. Чтобы не плакать. Чтобы не было ни единого намека на эмоции и чувства.       Истерика не отступала. Крики застряли в горле, образуя неприятный комок. Она издавала только тихие стоны, больше похожие на скулеж. Где-то в прихожей звонил телефон. Но Каролина не слышала. Мысли были намного громче. Намного сильнее. Боль тоже. Отвратительно. Было противно, просто отвратительно, что она была такой. Что она сейчас плакала. Что весь кафель был в крови. Что руки болели. Что слезы полностью намочили джинсы и кофту. Что она сейчас дрожала. Что она не могла кричать, хотя так хотелось. Что не могла просто сдохнуть. Что не могла найти выход. Что была такой слабой. Что была одна.       Но ведь у нее всегда «все хорошо».

***

      Эта кудряшка однажды доведет его. Уже минут тридцать Игорь пытался дозвониться до Каролины, а та не брала трубку. И, черт, он переживал. Переживал, что с ней все-таки что-то случилось. Что эта девчонка что-то натворила. Или… может, она намерено его игнорировала? Может она решила уйти? Просто уйти, не сказав ни слова. Нет, это еще хуже. О таком даже лучше не думать.       Он все надеялся, что она возьмет трубку. Но долгие гудки уже просто кричали — что-то случилось, она не возьмет трубку.       Кулак врезался в старую стену. Посыпалась старая штукатурка и частички обоев. Черт, Каролина, ответь! Ему больше ничего не нужно, лишь бы она ответила.       Очередной звонок. Нет, не отвечает.       Мужчина просто сорвался с места. Уже сбегая вниз по лестнице, он еле успел надеть куртку. Надо бежать, искать ее. Лучше начать с квартиры, где она жила. Он лишь мог предполагать, в какой квартире она живет. Знал только то, что это был пятый этаж, а окна выходили на дорогу.       Он бежал. Да, гололед, но плевать. Это не так важно.       Буквально залетает в подъезд. Перешагивая через две ступеньки, он уже через несколько секунд оказывается на пятом этаже, а после дергает предполагаемую дверь за ручку. Как оказалось — открыто.       В маленькой квартирке не было света. Да, это точно была ее квартира. Ее куртка, телефон на обувнице, ее пес, сидящий возле двери в туалет. Арагорн подбежал к Игорю и, потянув за рукав кожанки, повел к двери.       — Я и так уже все понял. Молодец. — Тихо сказал и погладил собаку по голове. Открыл дверь. Черт. Лучше бы он этого не видел. Девушка сидела возле ванны, руки ее были полностью в крови. Она даже голову не подняла, продолжая плакать, издавая звуки, похожие на скулеж. Повернув голову, Игорь заметил разбитое зеркало и осколки на полу.       Тихо подходит к ней. Никогда не мог спокойно воспринимать слезы, особенно женские. Для него это была болезненная тема всегда.       — Ну, кудряшка… ну-ну, ты чего, ну? — Твою мать, даже заикаться начал.       Девушка подняла на него голову. Красное лицо, дрожащие губы. Еще хуже. Сам чуть не заплакал. Выглядело даже глупо. Вздохнув, он сгреб ее в охапку и прижал к себе, начиная поглаживать по приятным волосам. Девчонка даже не возражала, просто обмякнув в его объятиях.       — Ну все, тише. Я рядом, все будет хорошо. — Он не умел успокаивать. Видел пару раз, как это делали другие. Но сам он никогда и никого не успокаивал.       — Обещаешь? — всхлипнув, спросила зеленоглазая.       — Обещаю. — кивает, утыкаясь носом в ее волосы. — Успокойся, пожалуйста. Что случилось?       — Н-неважно.       — Важно, кудряшка, очень важно.       Каролина замолчала и, тихо застонав, продолжила плакать, вся сжимаясь. Игорь понял. Ей просто надо было проплакаться, чтобы стало легче. Поэтому он просто сидел рядом, прижимая ее к себе и шепча что-то. Он гладил ее волосы, плечи, спину. Просто, чтобы ей стало хоть чуточку легче. Если будет плакать вновь — он выдержит, удержит ее в своих объятиях, поможет.       Пару раз, когда накатывала новая волна истерики, приходилось сжимать ее в объятиях сильнее. Она что-то говорила. О смерти, боли, страхе, пустоте. Гром молча слушал, успокаивал, не давал ей вскочить с места. Она билась, пыталась как-то оттолкнуть от себя голубоглазого, но мужчина слишком крепко держал, начинал успокаивать.       Мысли становились тише. Сердце переставало болеть. Легкие заполнил запах Игоря. Порох, какой-то парфюм с нотками чего-то даже одурманивающего, чистой футболки, что еще пахнет порошком. Тихий, даже едва различимый шепот, похожий на мурчание. Это заставляло чувствовать себя лучше, чем пару минут назад.       Кудряшка подняла глаза. Черт, как же больно видеть ее такой. Заплаканной, измученной мыслями, нуждающейся в ком-то рядом, с кровью на костяшках рук. Самому хотелось плакать от такого вида. Через что она прошла? Казалось, бывали случаи и хуже, но эта маленькая девчонка… слишком хрупкая.       Вздохнув, встал с места и взял ее на руки. Направился на кухню, локтем включая свет. Усадил ее на стул и начал искать аптечку.       — Больше не делай так, пожалуйста. Ты же понимаешь, что потом это очень сильно будет болеть. — говорит Игорь, обрабатывая ее раны и попутно доставая редкие осколки, что впились в ее кожу. Руки у нее просто ледяные.       Кудряшка лишь кивнула, вытирая слезы, что все еще, изредка, текли по ее щекам. Она молча наблюдала, как Гром что-то бурчит под нос, стараясь быть как можно аккуратнее и перебинтовывая ее руки.       Он не смотрел ей в глаза. Боялся, что сам заплачет из-за собственных переживаний за нее. Это и правда было страшно.       — Если вдруг такое вновь начнется… просто позвони. — Говорил он это, стоя к ней спиной и убирая аптечку на место. Вскоре вернулся к ней и сел напротив. Немного посмотрев на нее, такую маленькую, раскрасневшуюся, со слезящимися глазами. Разбитая. Просто разбитая. Так он мог ее сейчас описать.       Вздохнув, обнимает ее, прикрыв глаза. Мягкие волосы, приятный запах чего-то нежного, похожего на сирень.       — Тебе надо поспать.       — Ты не уйдешь?       Гром усмехнулся и помотал головой. Как ребенок, честное слово. Хотя, наверное, так и было. Сейчас она слишком ранима и открыта. Хорошо хоть плакать перестала.       Вскоре, девчонка лежала в постели, а Гром сидел рядом с диваном и держал ее все еще холодную руку. Она сама захотела этого, а он и не возражал. Главное, что сейчас заснет и не будет больше плакать.       — Расскажи что-нибудь.       Игорь удивленно взглянул на Каролину.       — Хоть что. Просто говори.       Мужчина некоторое время, а после начал рассказывать о своем последнем деле. А что еще-то? У него жизнь скучная, одна работа в полиции спасает только от скуки. Ну, и эта кудряшка. Может, так даже лучше. На работе — вечная беготня и нервотрепка, а с ней — спокойствие и просто приятные диалоги с прогулками.       Игорь все говорил, даже не заметив, как зеленоглазая заснула. Оглянувшись, он едва улыбнулся и сжал ее ладошку, что теперь была теплой. Значит, все хорошо.       Теперь точно все хорошо.