2

- Доброе утро, - Кирилл сжал пальцами чашку с кофе, уже четвертую за это время. - Доброе. Ника шла в сторону столешницы, едва заметно покачиваясь. - Что-то я все на свете проспала, - она устало терла глаза. - Отдохнула, наконец? - Наоборот, будто всю ночь вагоны разгружала, - она выдохнула, хватаясь за чайник с кипятком. - Так, а где моя кружка? Она растерянно мотала головой по сторонам, не видя ее перед собой. Кирилл внимательно за ней следил, подмечая ее рассеянность и усталость, как побочку от снотворного с депрессантами. - Во сколько ты вчера легла? - в нем проснулся научный интерес. - Я, - она замерла с чайником в руках. - Я не... рано, наверное, - Ника снова обессиленно выдохнула. - Видимо, ты на меня так влияешь! - Я? Кирилл дернулся. - Ага, - сестра кивнула на него не глядя. - Ты расстроена? - Вовсе нет, - она пожала плечами. Ника отложила чашку с заваривающимся кофе в сторону и повернулась лицом к брату. Она прислонилась к столешнице поясницей и устало на него взглянула. Мятая футболка висела на ней, грудь медленно вздымалась при дыхании. Взгляд скользнул ниже, и руки едва ли не потянулись к ней, чтобы сорвать эту футболку к чертям собачим. Кирилл сжал руки в кулаки, выдохнул, отводя от ее фигуры глаза. - Я рада, что ты здесь. Уверена, родители тоже будут рады, когда приедут. - Сомневаюсь, - он хмыкнул. "Знала бы ты, что я с тобой делал..." - Кир... Она молча обошла его и обняла со спины, обхватывая плечи. Обняла тепло с той недостающей ему любовью, за которой Кирилл всю жизнь гнался. Ника уткнулась носом ему в шею и щекотала кожу своим дыханием. - Даже если родители будут не рады, я всегда тебя жду, - она подалась вперед и прижалась щекой к его щеке. Улыбнулась его щекочущей кожу щетине. Хотелось растянуть это мгновение на года, но Ника отстранилась слишком быстро забирая с собой такое желанное тепло. Она уже выглядела довольно бодро, усталость спала с ее глаз. Попивая кофе, она вся была поглощена перепиской в смартфоне, не замечая, как Кирилл ловил каждое ее движение. Букет из ее духов и аромата кофейных зерен наполнил кухню, проскальзывая за углы и расстилаясь по полу. Кирилл разглядывал сестру. Ника закинула ногу на ногу, плавно покачивая в только ей одной ведомый такт. Тонкие пальцы бегали по экрану. Глаза, прозрачно-серые, внимательные, смотрели с интересом, и дрожащие ресницы с остатками вчерашней водостойкой туши, которую она не смыла и не смыл он. Только сейчас заметил. Ей правда интересно, что-то там в телефоне или Ника делала только вид, что увлечена им? Одно оставалось ясным точно: на брата, сидящего напротив, она не обращала ни толики своего внимания. А Кирилл потихоньку закипал. Вот же он, здесь, рядом, но Ника не с ним, а где-то с кем-то. Зачем он пришел? Он не нужен? Мысли крыли голову. Она не любит его так, как он ее. Не любит. Не знает. Не хочет. Не захочет. Почему ты не смотришь на меня? Посмотри на меня! Посмотри на меня! Посмотри! Ника вдруг подняла на него свои глаза, и внутри у Кирилла разлилось удовольствие вперемешку с утекающим гневом. Она знает. Она тоже чувствует. - Ты чего? - ее прозрачно-серые глаза смотрели на него, а он не мог выдавить из себя и слова. - Чего так смотришь? - Ничего, - бросил, спешно отводя взгляд. Она снова уткнулась в телефон, а Кир продолжал украдкой на нее поглядывать. Смотрел на эту шею, по которой ночью скользил языком. На губы, которые он жадно целовал. Она их закусывала, когда нервничала, оставляя отметины. О, как ему хотелось тоже прикусить их, почувствовать вкус ее солоноватой крови на языке. Кирилл смотрел на висящую на ней футболку и точно знал, что то, что Ника под ней скрывает, он уже трогал и пробовал на вкус. Глядел на ее ноги, щиколотки и вспоминал, как гладил эти колени и как рука его скользила выше, туда, куда ему, как брату, быть не позволительно. Вспоминал запах Ники в моменты наивысшего блаженства, когда она вздрагивала под ним, а потом растекалась на простынях, как подтаявшее масло. Она вся тогда была его и для него, и это чувство власти опьяняло сильнее любого алкоголя. Кирилл уже был зависим от нее, но теперь, переступив черту дозволенного, он хотел большего. Очень хотел. И когда смотрел на нее сейчас, видел лишь ту, что лежала перед ним нагая, вся его. Его. Был бы он чуть злее и чуть хуже, чем он есть, то прямо так сейчас схватил бы ее. Отбросил в сторону идиотский телефон, опрокинул сестру на стол и взял бы прямо тут, раздирая одежду и белье в клочья. Быстро. Жестко. Резко. И не пожалел бы ни капельки, ведь она вся его. Только его. Эти глаза и волосы, обкусанные и зацелованные губы. Эти ее выступающие кости, ребра, которые он был готов переломить. Его. Вся она - его. - Киря? Ее тихий голос вывел его из забытья, и Кирилл обнаружил, что сидел перед ней с ломаным подобием улыбки. Ему не жаль. Ему не страшно. Ему очень хорошо от этих мыслей и фантазий. Ему нравится представлять то, что он мог бы сделать с Никой. Он моргнул. Внизу вновь завязывался узел, и в штанах стало тесно. - Все отлично, - улыбнулся во все зубы. За ее спиной из прихожей на него смотрели лица родителей. Там стояла старая семейная фотография. Когда Кирилл заходил в дом, то бросил на нее взгляд, особо не рассматривая, а сейчас маленькие лица с незначительной бумажки привлекли его внимание. Мать, отец и маленькая Ника. Кирилл вышел из-за стола и прошел в прихожую. Он взял фотографию в руки и поднес ближе к глазам. Мать и отец, как две картонные фигуры, безэмоциональные, односторонние. Их лица, их глаза - пустые озера, холодные. На фотографии нет Кирилла, хотя та сделана еще в те времена, когда они жили вместе. Он заметил, что в доме вообще его фотографий нет. Да и к черту это все! Он им не нужен, так же, как и они ему. И только Никуля настоящая. Цветная. Объемная. Живая. Улыбка радостная. Кажется, сквозь бумагу слышен ее громкий смех. Крупные бусы украшают ее шею. Смешно. Тогда она была другой. Хотя... может, сейчас она другая? Кирилл перевел взгляд с фото на сестру, сидящую за столом. Она, ссутулившись, попивала кофе, не отрываясь от гребаного телефона. Тогда и сейчас, что в ней такого другого? Кир усмехнулся. Тогда Ника была именно сестрой. Сестрой. Тогда у него не было этих больных фантазий. Тогда она была ребенком, и он любил ее той чистой детской любовью, наивной, родственной, свойственной им. А потом и Ника выросла, и он сломался, как сам считал и думал, тогда-то Ника и превратилась из сестры в одного единственного человека, который любил его и которого он мог любить сам. Любить своей больной, извращенной любовью. - Кир! Кира! Ее голос снова вывел его откуда-то из глубин собственных мыслей. - Телефон! Сестра протягивала ему смартфон, который буквально разрывался звоном. Кир подошел, взял в руки и взглянул на мигающий экран, хмурясь. - Твой друг? - Коллега, - бросил он. - Да? "Кирюха, здорова! Не разбудил?" Тот помотал головой, но ничего не ответил, будто Саня мог видеть его через экран. - Что надо? "Че так грубо?" - У меня выходной, - прорычал он в трубку, отворачиваясь, чтобы Ника не видела его лица. "Понял-принял!" - командно протараторил друг. "Только вот директор рвет и мечет," - Саня перешел на шепот. "Приехал на сверку докладных и что-то там у него не сходится". - Я тут при чем? "На приемке стоит твоя подпись". - Понял, - он выдохнул, устало потирая переносицу. - Большая там сумма? "Он не сказал. Орал только, чтобы ты сюда приехал и пересчитывал все сам," - зная его, то Санёк сейчас точно пожимал плечами. - Хорошо, я приеду. Один вопрос, почему звонишь ты, а не он? Саня шумно выдохнул в трубку. Кирилл нажал на сброс. Слушать дальше не было никакого желания. - Что-то случилось? Ее рука легла ему на плечо и Кир вздрогнул. - На работе что-то не сходится. Мне нужно уехать. Он обернулся и Ника стояла так близко, что он чувствовал запах ее волос. - У тебя проблемы? - Нет, - он усмехнулся. - У тебя есть планы на сегодня? - Ну, вообще да. А ты планировал вернуться? - Ага, - он вышел в коридор и стал натягивать обувь. - А ты не хочешь? - Нет, что ты! - Ника замахала руками, подходя ближе. - Не думай так! - Ты же знаешь, что я вернулся домой, чтобы провести время с семьей. "С тобой". - Только ради тебя. "Только ради одной ночи". Ника, видно, опешила от его слов, ведь брови ее немного дрогнули. Кирилл прикусил себе язык и потянулся к ее руке. - Я вернусь вечером. Хочу провести с тобой еще немного времени, ведь когда родители приедут, мне придется уйти. Она убрала руки за спину, прежде чем он успел коснуться ее запястья. - Кир, это и твой дом тоже. Не нужно убегать. Он хмыкнул. Больше ничего ей не сказал, развернулся и ушел, а она повернула за ним замок в двери. И всю дорогу думал ни о накладной, ни о колючем ветре, что бил по лицу, ни о снеге в волосах, а о том, как Ника убрала руки. Как не дала себя коснуться. Его била дрожь, как если бы он оказался голым на морозе. Как при лихорадке. Верно. Его лихорадило от мыслей. Он ради нее пришел. Ради нее вернулся. И ради самого себя сделал то, чего нельзя прощать. Ника не хотела его больше видеть? Разрывался от этих мыслей. Он ехал в автобусе. Закрыл лицо руками, прокручивая в голове их диалог. Надавил на нее? Где-то прокололся? Нет же! Все было как обычно. Да? Так ведь? Кирилл отнял руки от лица, взглянул в окно. За окном бушевала пурга, впрочем, как и ночью. Он слабо мог различить свое отражение в стекле при дневном свете, но четко видел свои глаза. Такие же стеклянные, как и окно, в которое он смотрел. Безумные. Он закусил губу, боль пронзила и скатилась на язык, поплыл вкус крови и провалился прямо в глотку. Тошнота тут же поднялась к груди. Кир снова взглянул на отражение - уже легче. Теперь он не выглядел как чертов псих. Кирилл потер внешней стороной кисти по губе, а потом опустил руки на колени, посмотрел на них. Смазанный след алел на его коже. Теперь только боль помогала ему прийти в себя. Где-то он читал во времена учебы, что боль может быть своего рода триггером у людей с разного рода психическими расстройствами. Тем, что сможет вытащить их. А когда заметил за собой выпадения при мыслях о ней и приступы агрессии на пустом месте, решил опробовать методику. Это, конечно же, возымело некоторый успех. Сначала это были щепки кожи, потом резинки, потом в ход пошло стекло, лезвия, а когда под рукой ничего не было, Кир прикусывал себе язык или губу, в секунду возвращаясь в нормальное состояние. Это было частью рутинного ритуала и частью его болезни. - Что тут у вас? Он зашел в аптеку, где побледневший Саня стоял на кассе, а за его спиной между стеллажей и полок озверело носился директор с гневным выражением лица. - Соизволил, наконец, прийти! - он яростно махал руками. - За такое уволить мало! Я с кого такую недостачу брать буду? Снимая на ходу пальто, Кир прошел за стойку и швырнул одежду Сане в руки. - Не кричите вы так сильно, может, здесь какая-то ошибка. - Ошибка? Я тебе покажу! Ошибка! Директор пошел в подсобку, где работники ели и пили, отдыхали в перерыв и переодевались. Там было крохотное окошко в стене, небольшой диван, стол и холодильник в углу комнаты, а также шкаф для сменной одежды. Прежде на столе лежали крекеры или чипсы, в вазе - конфеты. Теперь куда-то все подевалось, а весь стол завален бумагами, сверху их приминал большой калькулятор. - Я несколько раз считал, - директор рухнул на диван. - Скажи честно, Кирилл, ты воруешь? - Что? - Я не буду спрашивать дважды. - Нет! - Тогда что это по твоему такое? - Давайте я сам все пересчитаю. Директор побагровел. - Хорошо! Давай! Ты же у нас гребаный математик! Чертов гений! Кажется, его крики были слышны даже посетителям в аптеке. Кир выдохнул, сглатывая слова, которые готовился сказать. Ему нельзя было лишаться работы, а еще нельзя задерживаться здесь. Нужно решить все быстро и вернуться к ней, пока не сбежала. Он так долго ее не видел, и осознание того, что придется вновь ждать столько же, заставляло его задыхаться. Ника. Ника. Ника. Ника. - Я еще не проверял рецептурные препараты. Найду хоть один косяк, и простым увольнением ты не отделаешься, понял? - Понял, - он спокойно кивал, ведь точно знал, что дотошнее его в документах был только главбух. Кирилл всегда был скрупулезным, что в учебе, что в быту, что на работе. Пытливости ему не занимать. Всегда вежливый и внимательный к деталям, он следил, чтобы все было аккуратно обставлено не только на работе, но даже в кафе, в которое иногда ходил завтракать. Вилки и ложки лежали ровно, четко параллельно. Салфетки сложены под единым углом. Стол всегда Кирилл протирал сам. Официанты его недолюбливали, но ему было все равно. Это тоже часть рутины, ритуал, который он проводил вместе с болью, вместе с мыслями о Нике. К вечеру все было пересчитано и распределено, ошибка действительно была, и сделал ее директор. С каким же торжеством Кир указывал ему пальцем в бумаги, объясняя и победно выпрямляя спину. В отпускных по рецепту препаратах тоже все гладко. Он даже заставил директора извиниться перед ним. Все это бы его порадовало, если не одно "но". Время упущено. За окном пестрил и чертил небо алыми лентами закат. Выходной в мусорку. К сестре несся сломя голову. Ботинки тонули в снегу. Он спотыкался. Весь мокрый. Кир пропустил автобус и побежал так. Как самый настоящий дурак. Нет. Как больной ублюдок, несущийся к сестре, к которой питал совсем не братские чувства. Снег скрипел под ногами, будто ломаные кости, а в голове только одно. Ника. Ника. Ника. Он больной. Больной. Но ему нравилось. Все в ней нравилось и нравилось думать о ней, быть с ней даже таким отвратительным способом. Снежная буря пеленой застилала глаза. Он не знал, как быстро оказался на пороге. Дрожащими руками доставал ключи, путался в них, не мог попасть в замочную скважину, царапая ее. Кирилл тяжело дышал, хватал ртом воздух, а нервная улыбка в нетерпении искажала его лицо. - Я пришел! Он хлопнул дверью, спешно снимая ботинки, чтобы лужа от таявшего снега не натекла в прихожей. - Снова буря там? Ника стояла у зеркала, обрамленная светом ламп, окружающим его. Бордовый свитер, узкие джинсы, волосы были накручены плойкой и спадали с плеч крупными полукольцами. Она стояла, подкрашивая ресницы. - Т-ты куда-то собралась? - на выдохе произнес он. - Ага. - Куда? Ника отпрянула от зеркала и закрыла флакончик с тушью, изгибая бровь. - К подружке. - Что делать будете? Она помедлила. - Мы книги обсуждаем, - улыбаясь, произнесла она. - У нас литературный клуб. Ей самой смешно от этой лжи. Он видит. Сам внутри закипает, уже трясется от злости. Она не замечает. - Вот как? - Кир, что за допрос? Ты прямо как отец, - она закатывает глаза, а он сдерживает себя, чтобы не заорать на нее. Никто не смеет сравнивать его с этим ублюдком! - Ник, - снова выдыхает. - Я же говорил утром, я к тебе пришел. - Ну, пойди тоже погуляй, - она пожала плечами. - Не знаю, например, с друзьями? - Ника, я хотел провести время с тобой. Она скрестила руки на груди, отходя на шаг назад. - Боже, Кир, ты вроде уже не маленький. У меня были свои планы на вечер, а ты заявился без предупреждения. Я правда очень тебя люблю и рада тебе. Всегда рада. Но я тоже хочу отдохнуть. Он смотрел на ее лицо, хмурое, и не узнавал. Конечно, как он мог надеяться на то, что она ждала встречи так же, как он. Наивный, больной ублюдок. Кирилл едва ли не рычал от злости, сжимая руки в кулаки до белеющих костяшек. Хотелось стукнуть ими об стену, раскрошить ее в хлам, закрыть двери и никуда сестру не пускать. Хотелось кричать и ругаться, но Кир только яростно выдыхал. Выдыхал, глядя в ее лицо. - Ладно. Ладно. Хорошо, - он нервными движениями приглаживал свои взлохмаченные, мокрые от снега волосы. - Тогда давай, хм, давай выпьем чаю. Я очень замерз. Он заметался по кухне, пока она смотрела на него из прихожей, в недоумении. - Кир, мне надо идти. - Ника, - голос сорвался. - Ника, пожалуйста, - он замер с кружками в руках, глядя на нее. - Пожалуйста, - прошептал. - Удели мне немного времени. Потом я уйду. Ника мгновение смотрела на него, решая, а потом шумно выдохнула, кивая. - Спасибо, - он щелкнул по крышке чайника. "Я не могу позволить ей уйти. Просто не могу". Пока она копошилась в сумке в коридоре, Кирилл быстро достал сверток из кармана и сыпанул его ей в чашку. - Я правда не хотел этого больше делать, - еле слышно шептал себе под нос, разбавляя смесь кипятком. - Правда. Добавил чай, который она любит. Налил и себе. С дрожью поставил на стол и сел за него сам, ожидая ее. Ника вскоре пришла и села, сделала пару глотков. Она часто смотрела в телефон на время, отводила взгляд. Он о чем-то говорил, а она вроде даже отвечала. Кирилл следил за ней, а Ника устало терла глаза. Она глубоко дышала, больше молчала, склоняя голову. - Знаешь, я, наверное, допью в комнате, - она резко встала и покачнулась, хватаясь за угол стола. - Ника, - Кир вскочил, но она отпрянула в сторону. - Что-то голова кружится. - Тебе помочь? - Не нужно, я сама. Ее телефон завибрировал, и экран вспыхнул, но она нажала на боковую кнопку, игнорируя. - Не обижайся на меня, ладно? - Ника неловко улыбнулась, зажимая кружку между ладоней и поплелась к себе в комнату. - Ты тоже. Когда дверь за ней хлопнула, Кир рухнул на стул. Руки предательски дрожали, ноги подгибались, он не чувствовал пола. Голова гудела. Он все еще злился на нее за ложь, но вид ее бледного лица и то, как она ему улыбнулась только что, заставляли сомневаться. Чувствовать вину. Да, он виноват. Виноват за то, что он такой. Это болезнь, его болезнь. Это все болезнь и глупые оправдания его извращенным желаниям. Кир сидел, покачиваясь на стуле из стороны в сторону. Улыбался и покачивался. Туда-сюда. Туда. Сюда. Смотрел на время. Смотрел в окно на то, как город стремительно утопал в тусклой белизне. Смотрел на темноту, как на себя, и улыбался. Сестра из комнаты не выходила довольно долго. Тишина дома прерывалась только глухой музыкой, играющей у соседей. Кирилл встал и направился к ней. Пол скрипел под ногами, молил его остановиться и не делать. Или Кирилл сам в глубине души умолял себя. Уже не мог разобрать. Он открыл дверь и вошел. Она лежала в одежде, в темноте и тишине. Прямо как вчера. Он прошел вглубь комнаты, наблюдая за ней, слушая ее мирное дыхание. Смотрел на это лицо и на эти губы, которые ему не принадлежали. - Черт! - прошипел он, нависая над ней. Он снова подхватил сестру на руки и понес в свою комнату, на свою постель. Он правда не хотел делать этого снова, просто пытался оставить ее дома, но его эгоизм был выше его самого. Он так хотел ее. Снова руки скользили по ее коже, Кирилл склонялся над ней, мягко целуя шею. Резкий запах духов бил в нос, они явно ей не подходили. Он поднимался выше, скользя губами по подбородку. От Ники пахло сигаретами. Она курила пока его не было дома. Он слабо улыбнулся, продолжая целовать ее. Его руки забрались ей под свитер, поднимаясь выше, вновь мягко поглаживая ее грудь через бюстгальтер. Кирилл попытался приоткрыть сестре рот, чтобы углубить поцелуй, как вдруг она под ним заерзала и выдохнула ему в губы, распахивая в ужасе глаза. Он замер. Ее руки тут же уперлись ему в грудь, с силой отталкивая, так, что он упал с кровати. Очутившись на полу, Кирилл смотрел на ошарашенную сестру снизу вверх. - Т-ты чего? - она одну руку поднесла к губам, а другой одергивала свитер. Внутри все оборвалось. Она смотрела на него со страхом. Кирилл вскочил на ноги и ринулся к прикроватной тумбе, на которой стояла ее кружка. Он заглянул внутрь. Ника сделала всего пару глотков. Как он не заметил?! Они же говорили, он следил... да же? Кирилл схватился за голову, в панике глядя то на испуганную сестру, то на кружку. - Допивай, - он взял кружку и подошел к сестре. - Кир, что ты... - Пей! Кирилл схватил сестру за лицо, больно сжимая щеки, чтобы она открыла рот. Ника отворачивалась и била его в грудь руками, но Кир был старше и сильнее. Он насильно влил ей остаток чая с ядерной смесью, а потом закрыл рот ладонью. Ника захлебывалась и давилась, кашляла, пока он смотрел в ее глаза, полные слез и ужаса. Слюна и остатки чая стекали ей по подбородку и по его руке, пока Кир продолжал смотреть. Ладонь, что закрывала ей рот, полыхала. Пальцы, что сдавливали щеки, горели. Ника смотрела на него так, и Кир осознал, что сестра еще до конца не поняла, что он делал. Однако ее детское доверие уже стремительно рассыпалось у него между пальцев. Кир приблизился, заглядывая ей в глаза и утопая в них. Ловким движением языка он скользнул по ее шее и углу подбородка, заканчивая губами, слизывая остатки того, что вытекло изо рта Ники. Он резко отпустил ее, и сестра отпрянула. - Стой здесь. Он быстрым шагом направился в коридор, хватаясь за пальто. Искал по отделениям нужные таблетки, которые на автомате бросил в карман. Иногда они помогали ему успокоиться, когда боль не помогала. И про них же рассказывал Саня, лучше такие не мешать с тем, что он пробовал с Наташей. Адреналин бил в крови, руки тряслись, а дыхание участилось на столько, что от перенасыщения кислородом кружилась голова. Кир совсем не соображал, что делал. Он просто делал. За спиной слышался шум ее шагов. Ника побежала к себе в комнату, запирая дверь. Наивная, наивная Ника. В руках у него хрустнул блистер, он сжал его в ладони, оборачиваясь в сторону комнат. - Ника! - позвал он ее, стоя у двери. - Ника, открой! - Мне страшно, - от ее писка по коже прошлась волна покалывающего возбуждения. Кир передернул плечами. - Ты все не так поняла, - он прислонился к двери. - Открой, и я попрошу прощения, - шептал в щель между стеной и дверью. - Ника, я же твой брат. Открой. Через мгновение шорох ее шагов заставил его отпрянуть от двери. Замок щелкнул, ручка наклонилась, и дверь приоткрылась. Кирилл толкнул ее, заходя в комнату. Ника стояла у кровати и вся сжалась. Тряслась. Сцепила руки в замок и прижала их к груди. Смотрела на него своими прозрачно-серыми глазами, в которых тлела надежда. Надежда и вера в то, что ей это приснилось. - Ника, - Кирилл тянул к ней руки, проходя в комнату. Сестра сделала шаг назад. - Ника, - повторил он снова. - Я разве хоть раз в жизни сделал тебе больно? Ты боишься меня? Он сделал еще шаг навстречу, а Ника замерла. - Никуль, - он сделал свой голос мягче и стремительно подошел к ней. Она поджала губы и смотрела на него, как зверек в глаза удаву, который медленно накидывал на его брюшко петли. Кирилл нежно коснулся ее волос. - Милая моя... Его пальцы скользнули ей по щеке, плавно спускаясь к шее. Рука легла на ее плечо. - Я же сказал не шевелиться. Почему ты не слушаешь? Она вскрикнула, когда Кир резко повалил ее на кровать и навис над ней всем своим телом. Он отчетливо услышал всхлипы, ее трепыхания в попытках вырваться и тихую-тихую музыку из соседней квартиры, напоминающую одну из симфоний Бетховена. На улице вновь выл ветер, скребся в окна, царапал стекла, будто пытаясь отвлечь его от нее. Пытался спасти. Кирилл схватил сестру за щеки и сильно сжал, наслаждаясь видом ее губ. Она, сдавленно мыча, приоткрыла рот, и Кир пропихнул ей таблетку, закладывая под язык. Пальцем он проник внутрь и надавил на середину языка, зажимая, чтобы Ника не смогла выплюнуть. - Держи так! - он рычал, а тепло и влага ее рта, обволакивающие его пальцы, заставляли член в штанах твердеть. Он пропустил вдох. Кирилл был близко, слишком близко, и снова запах ее духов, шампуня, сигарет и кожи смешивался в единый дикий, сумасшедший афродизиак. Для него. Он склонился к шее Ники, вдыхая безумный аромат и дрожа над ней. Не смог удержаться от поцелуев в шею. Скользких. Липких. Влажных. Огненно-горячих. Он опустился на нее, вдавливая в кровать, отпустил ее лицо, ибо таблетка давно всосалась в кровь. Кирилл перехватил обе ее руки, одной своей, и завел над головой, а другой рукой задрал свитер и заскользил по телу, играя с кожей. - Кир, отпусти! - Ника извивалась под ним, как змея. - Кира, не надо, пожалуйста! Мольба в ее голосе только распаляла. Он весь был на пределе. Сгорал заживо от желания и нетерпения. От того, что хотел с ней сделать, и того, как сильно хотел, чтобы она все знала. - Ника, Ника, - хрипел он ей на ухо. - Ты так... мне нужна. Ника. Повторял одно и то же, а она все вырывалась, хныкала, скулила. Он на мгновение отпустил руки, чтобы спешно стянуть с нее джинсы. Ника громче завопила и принялась яростно бить его по голове и плечам, по рукам. Слишком слабо. Он снова перехватил ее рывком. Потом Кир брал ее лицо в свою ладонь, пытаясь поцеловать, но Ника яростно отворачивалась от него, чем сильнее злила. И когда он злился из-за нее, лишь сильнее возбуждался. Ника дергалась и тем самым сильнее об него терлась. Глупая. Внизу уже было жарко. Член в штанах давно окаменел, уже болел, и Кирилл вжимался в бедро сестры, едва дрожа и продолжая осыпать поцелуями ее лицо, шею, плечи. Ловил губами ее слезы. - Кирилл! Нет! Не надо! Он раздвинул ей ноги и оказался на коленях между ее бедер. Быстро приспустил штаны, трусы. Рычал ей в шею, выдыхал пожар. - Нет! Пусти меня! - ресницы мокли от слез. Все кружилось. К горлу подкрадывался ужас вперемешку с тошнотой и горечью. - Я все расскажу маме! На мгновение Кирилл замер, хотя Ника уже расплывчато видела его лицо. Она лишь успела снова закричать, моля о помощи, как брат вдруг звонко хлестнул ладонью по ее щеке. Она тут же вспыхнула и загорелась. Ника раскрыла рот, делая ошеломленный вдох, пытаясь справиться со звенящим рокотом в ушах. Кирилл навис над ней, вжимаясь в нее всем телом, а потом зажал ей рот ладонью. - Тихо! Это было глухо. Жутко. Грязно. Кирилл вошел в нее, сухую, полностью, одним резким толчком. Грубо. Больно. Жадно. Ника взвыла, прикусывая его ладонь. Он лишь скривился, убирая руку с ее рта, дернувшись внутри нее еще немного. Тогда Ника снова закричала. Страшно. Дико. Заглушая все вокруг. И вой, и ветер, и музыку соседей, и даже его глухие стоны. Ника вопила и лягалась, пытаясь сбросить с себя брата. Удалось высвободить руки из оков его ладоней. Она впивалась ногтями ему в кожу, кусалась, но что могла сделать девочка, еще недавно подросток, против взрослого мужчины? Она то ли и так была слаба, то ли уже слабела вновь. Кровать раскачивалась, как на волнах, а стены комнаты сужались и тут же расплывались, растворяясь в темноте. Ника кричала, била его, умоляла. Уже тише. Глубоко, глухо дышала, выхватывая из пространства воздух. Кирилл снова простонал, прикрывая глаза, глотая сладкое, долгожданное, болезненно-приятное блаженство. Он толкался в нее, вбивал себя в нее, а ее - в кровать. Грубо. Безудержно. Быстро и мучительно-сладко. Ника лежала под ним и в его руках, скользила по простыням, как безвольная кукла, и плакала от безуспешных попыток высвободиться. Кир чувствовал, как она слабела. Видел, как закатывались ее прозрачно-серые глаза. Но Ника продолжала скулить и глотать свои крики, а Кирилл продолжал держать, сцеловывая с щек слезы. Ее сопротивление только сильнее возбуждало, и он уже чувствовал всем телом подступающее болезненное удовольствие. Продолжал брать ее силой, глядя в стремительно стекленеющие глаза. Ему нравилось видеть в ее ускользающем от реальности взгляде затухающее осознание того, как родной брат самолично разрушал ее тело и душу. Киру нравилось делать сестре больно, ставить синяки на запястьях. Нравилось рвать Нику на куски, пока она быстро отключалась. Ему нравилось входить в нее до самого основания, чувствуя, как она горяча внутри. Как там мокро и как там узко. И все ему одному. Все для него. Кир давно стянул с нее свитер и бюстгальтер, все отбросил в сторону, покрывая каждый миллиметр белой кожи своими губами. Он исследовал ее всю, играл с нею, наслаждался ею и закатывал глаза, когда дикий звериный кайф подступал к нему почти впритык. Ника в глубоком сне сдавленно стонала и все еще плакала, непонятно, от боли или от удовольствия, но Кирилл едва ли не сходил от этого с ума. Входил в нее снова и снова. Быстрее. В комнате стало слишком жарко. - Моя. Моя. Вся моя. Себе не принадлежишь. Мне принадлежишь. Моя. Моя. Ни-ку-ля-я... Он весь покрылся потом, почти огнем, а между ног у нее, наконец, намокло. Кирилл ликовал, ведь ее собственное тело уже поддалось ему. Он был в триумфе удовольствия, помня, как в сознании она сопротивлялась, и ощущая теперь, как ее влага впитывалась в простыни. Он входил в нее, а Ника двигалась в такт его толчкам. Кир повернул ее голову в сторону, чтобы она случайно не захлебнулась, хотя до одури сильно желал видеть ее лицо. Он трогал ее грудь, сжимал и мял ее, льнул к Нике сам, подаваясь вперед, сливаясь с ее теплом и телом, упиваясь им. Грезил на яву, пока больное удовольствие заставляло неметь ноги. Влажное хлюпанье, бессвязные стоны и тихий скрип кровати нарушали тишину. Все вокруг замерло и отошло, отделилось, отстранилось. Остался только он и Ника. И он в Нике, в сестре, которую, сколько себя помнил - хотел, желал, боготворил. В сестре, внутри которой так узко, жутко, страшно хорошо. Обжигающе прекрасно. Кирилл закатывал глаза, дрожал в сестре, накрываемый волной мощного экстаза. Из него вырвался хриплый рык и стон блаженства. И Кир вошел в сестру полностью, до самого конца, замирая в исступлении. Он почувствовал, как Ника в бессознательном состоянии дернулась под ним и сжалась, и тут же кончил сам. Глубоко в нее. Где горел пожар из боли, грязи и греха, его желаний и уродства. Кир упал на ее грудь, как в темноту, и тут же провалился в недолгий тревожный сон. Потом в ужасе очнулся и откачнулся от сестры, понимая, что в агонии из своих одержимости и страсти забыл надеть защиту. Он не забудет принести еще таблетки... другие, те, что помогут ей не забеременеть. Хотя... Кир долго размышлял, годами он мечтал о семье с ней. А может стоило ее похитить? Может стоило сымитировать изнасилование кем-то посторонним, а самому заделать ей ребенка и обставить все так, что Кир заберет его себе и воспитает, как собственного сына, своего сына. Но... как дядя. Кирилл скривился, тут же отмахиваясь от этих мыслей. Это уже не болезнь. Это хуже. Ника лежала под ним также, чуть дыша. Излишне бледная, и только на груди и шее слегка краснели следы от его губ. Кирилл сполз ниже, встал на колени, сильнее раздвигая ее ноги. Он опустил голову около ее лона, вдыхая запах своего порока. Его язык скользил по ее бедрам и между ее ног, слизывая соки, раскатывая солено-сладкий вкус на языке. Он вылизал ее дочиста, а потом, как и прошлой ночью, вымыл до чистой скрипоты, убрал свои следы под ее ногтями. У самого же вся спина и руки, шея исчерчены жгучими красными полосами от нее. Он одел ее и причесал волосы, поменял белье на кровати на одинаковый комплект, который, к своей радости, нашел в ее шкафу. Кир прибрался в ее комнате и у себя, помыл посуду. Сон не шел, и только дрожь колотила его руки, голову и воспаленный разум. Он снова ждал. Он ждал утра... Ника, постанывая, шла по коридору, тяжело волоча ноги. Одной рукой она держалась за голову, а другой подпирала поясницу, которая жутко ныла. - Голова просто разрывается, - бубнила она себе под нос, заходя на кухню. Кирилл сидел, прислонившись спиной к стене, поддерживая рукой голову. Спал. По его бледному лицу бегали переливы от окна, с которым играло солнце, а черные волосы, как всегда, пребывали в творческом беспорядке. На столе стояла кружка с кофе, видимо, остывшим. Ника сделала два шага к брату, и когда она уже протянула руку к его плечу, он вдруг раскрыл глаза и, дернувшись от ее руки, как от огня, шарахнулся затылком об стену. Кир тут же простонал, хватаясь за голову. - Ты чего тут спишь? Он смотрел на нее как-то не так, и когда их глаза встретились, прозрачно-серые, его и ее, у Ники вдруг подступил ком к горлу. Она, прикрыв рот ладонью, развернулась и, склонившись над раковиной, закашлялась. Из нее вышли остатки всего, что она ела накануне. Горечь цвела на языке, заставляя слезы выступить из глаз. Кир подлетел к ней. Его рука легла ей меж лопаток, и пальцы буквально прожигали кожу даже сквозь плотную ткань свитера. Ника поежилась, стараясь подавить позыв на рвоту. Кирилл подал ей стакан воды. - Тебе плохо? Ты бледная. Уголки его губ дрогнули и опустились. Сделав лишь глоток, Нику снова вывернуло на изнанку. Она пошатнулась, хватаясь за столешницу, чтобы удержаться на ногах. - Может, я чем-то отравилась? Что мы ели? - она утирала слезы, катящиеся из глаз. - Т-ты не помнишь? Ника задумалась. Помнила, как собиралась на встречу, и помнила, как пришел брат. Помнила, что они что-то пили, о чем-то говорили. Уже плохо помнила, как сидели на кухне, и помнила слабую дрожь в своих руках. Кружка меж пальцев ходила ходуном, а запястья будто бы сводило, сжимало. Будто... чьи-то руки, пальцы, как браслеты, обхватили запястья и держали так, пока она... Странный сон или воспоминание... Почему вдруг вспомнила такое? Она поежилась, как от холода. Ника не любила, когда Никита держал ее так, когда обездвиживал и когда был груб. Ей не нравилось. Она не любила так. Видимо, больная голова напомнила ей об их недавней ночи. Зачем... Ника помнила, как голова вчера кружилась, впрочем, она кружилась и сейчас. Помнила тошноту и горечь, и дикую усталость, что вчера, что сейчас. Ника помнила свои шаги до комнаты, крупно ворсовый ковер под стопами и мягкую постель. Ника с трудом вспоминала, как проваливалась куда-то глубоко, наверное, в сон, и почему-то соленый привкус на своих губах. Невольно, она облизнула губы, ощущая лишь остатки от гигиенической помады, горечи и влаги от воды. - Помню... помню размыто, - Ника массировала виски в надежде согнать головную боль и головокружение. Она помнила его глаза, прозрачно-серые, близко-близко. Брат, наверное, будил ее ночью... - Как странно, - медленно произнесла она. - Присядь, - он потянул ее к стулу и усадил. Кирилл склонился у ее колен и посмотрел снизу вверх, заглядывая ей в лицо, пытаясь уловить хоть что-то. А дальше Ника помнила лишь черноту и пустоту, точнее, не помнила вообще. Возможно, какие-то сны, цветные и черно-белые, все вперемешку, ощущения и чувства. Ника не понимала ничего. Держалась за голову и кривилась, в попытках сдержать слезы от приступа боли. - У меня есть обезболивающие. Я сейчас... Он ринулся в прихожую к карманам пальто, как вдруг замок заскрипел и звякнул. Дверь открылась, и на пороге показался огромный чемодан, а потом и лаковые сапоги на каблуке, следом и отцовские дерби, мокрые от таявшего снега. - Папуля! Ника подскочила, будто и не было головокружения, жуткой головной боли и тошноты. Сестра подлетела к отцу, расставив руки в стороны, сминая мужчину в свои объятия. Ему пришлось наклониться к дочери, чтобы та смогла обхватить его за плечи. "Меня она так не встречала," - тут же промелькнуло в голове. Кирилл замер, наблюдая, не в силах сказать что-то. - Мамочка! Ника порхала между родителями, как бабочка, чем вызывала еще большую зависть. Она обнимала эту женщину и того мужчину. Те целовали ее в ответ и улыбались. И будто не было всего того, на что сестра ему жаловалась накануне. В миг их квартира превратилась в сборище тепла, уюта и любви. Смотреть на это было тошно. Женщина, поставив кожаную сумку шопер у зеркала в прихожей, наконец подняла глаза. Румянец на ее щеках говорил о том, как было холодно на улице, и теплая улыбка, предназначенная дочери, тут же слетела с лица, когда она увидела его. Мать поджала тонкие губы, обрамленные красной помадой, и метнула на сына ледяной взгляд. - Что ты здесь делаешь? - ее голос с сухой хрипотой заставил его вздрогнуть. Мужчина наконец отвлекся от крутящейся вокруг него Ники и взглянул на них. Все также сухо, скупо, беспристрастно. Кир взглянул и ему в лицо. Ничего. Абсолютно ничего. Иногда он задавался вопросом. Неужели эти люди и со своими безнадежными больными также себя ведут? Неужели не выражают и толики эмпатии? Как они могут работать по своей специальности, да вообще с людьми, испытывая такое отвращение к собственному сыну лишь из-за того, что тот отказался идти по их стопам. Бред же! Сущий бред! И ад. Ад, в котором Кир жил с детства. Смотря на радостное лицо Ники, он понимал, что в аду был лишь он один, это немного утешало. Хотелось, чтобы ее жизнь была легче... - Мамулик, Кирюша пришел нас навестить! Ника защебетала птицей. Излишне ласково с этой женщиной. - Почему ты его пустила? Женщина устало выдохнула и, наконец, отвела от Кира взгляд, утомленно наклоняясь, чтобы расстегнуть молнию на сапогах. Ника промолчала, делая вид, что не слышала колкости, оборачиваясь к отцу. - Давай, я повешу твое пальто. Кирилл так и стоял, как пустое место. Отошел подальше, чтобы не мешать. Один среди этой зимы, пока они находились в лете. Хотелось закричать. Наорать на них. Накинуться с одним единственным вопросом. За что? - Милая, как твои дела? - отец его не видел. Он подал пальто дочери и Ника вцепилась в него, мило улыбаясь. - Лучше всех! - Ты какая-то бледная, - он стянул с себя дерби, тут же зашагивая в домашние тапочки, которые сестра достала из обувницы. - Простудилась, видимо, - сестра бросила на Кира беглый взгляд. - А вы почему так рано? - Решили не ночевать в гостинице, а сразу сесть на поезд. У кого-то завтра серьезная конференция в клинике, стоит хорошенько отдохнуть. Мать положила руку отцу на плечо, улыбаясь. Она сняла сапоги и сейчас пялилась себе под ноги, разминая пальцы. - Помоги мне разобрать бумаги. Отец взял в руки саквояж, чмокнул Нику в лоб и двинулся в сторону их с матерью спальни. - Никуля, помоги пока отцу, я переоденусь и приду к вам. Ника кивнула и пошла вслед за родителем, скрываясь в тени, а потом и за дверью. Кир еще с секунду смотрел ей в след, будто пытаясь уловить и остановить пропадающий в темноте силуэт сестры, а потом обернулся к матери. Та длинными тонкими пальцами одну за одной расстегивала пуговицы на шубке, пронзая Кирилла острым взглядом. Он двинулся к ней и затем аккуратно, будто лакей, снял с ее плеч норковую шубу и повесил на плечики в гардеробе. Когда обернулся, женщины уже не было. Она сидела за кухонным столом, прикуривая сигарету, такую же тонкую и длинную, как и ее пальцы. Кир посмотрел вниз. Под обувью снова натекло. Взяв в руки тряпку, он опустился на колени и принялся вытирать мокрый снег вперемешку с песком и реагентами, как вдруг вздрогнул и замер от ледяного тона матери. - Зачем ты пришел? Кирилл смотрел на тряпку в его ладони. Смотрел на то, как тает грязь между его пальцев, как она стекает и капает на пол. - Мне спросить снова? - Я пришел вас навестить. Соскучился. Он вытер лужу еще раз, а потом поднялся и зашагал к раковине. Включил воду, та холодом полоснула пальцы, заставляя их неметь. Кир продолжал сжимать тряпку и разжимать, снова и снова, пока кисть не покраснела и совсем не окоченела. - Правда? - женщина выдавила из себя смешок и выпустила в сторону сына кольцо сигаретного дыма. - По нам? Кир не шевелился. На кухне пахло тяжелым табаком и сладкой известью ее духов. Шлейф легкости от Ники был подавляем ими. Он рассыпался и растворялся в дыме, исчезая безвозвратно. - Смотри на меня, когда я с тобой говорю, звереныш. Кирилл дернулся и медленно обернулся. Мать сидела, закинув ногу на ногу. Сидела расслабленно, даже надменно. Меж пальцев у нее тлела сигарета. На лице цвела улыбка. Улыбка ненависти к нему. Светлые волосы убраны в идеальный пучок, а в ушах сверкали серьги. Безукоризненно белая блузка была застегнула на все пуговицы и сидела идеально. Кир не без усилия отнял глаза от ее улыбки, и они с матерью встретились взглядами. Ее глаза такие же, как у Ники, как и у него. Совершенно злые. Она медленно выдохнула дым в его сторону, и улыбка сползла с лица. - Думаешь, самый умный здесь? Она щелкнула по сигарете, и пепел посыпался на стол, разлетаясь по дереву, задекорированному под светлый мрамор. - Думаешь, я не знаю, к кому ты пришел? Если... если ты ее обидишь... Нет! Если ты еще хоть раз подойдешь к моей дочери, я найду, за что тебя засудить. Ее слова - острие ножа. - Она моя сестра. Мать хмыкнула, затягиваясь и слишком быстро выпуская дым. Нервно. - Думаешь, я ничего не видела тогда? - Я просто ее обнял! Кир выпрямился и посерьезнел. - О, нет-нет! - она наигранно наивно залепетала. - Не тогда. Когда ты увязался за нами в поездку на длительных выходных, - мать внимательно на него смотрела. - Не помнишь? Так я напомню, - она шипела, как гадюка. - Когда ты увел сестру гулять, а вернул домой вусмерть пьяную поздно ночью. Когда ты укладывал ее в кровать, думая, что мы с отцом спали. Когда ты ложился рядом с ней и целовал ее не как брат! Она уже не шипела на него, она рычала. Она все знала. Она все видела. Этими воспоминаниями мать дала ему звенящую пощечину. - Ты совращал ее, Кирилл. - Нет! - Ей было пятнадцать! Пятнадцать! Она вдруг посмотрела в коридор и понизила голос. - Ты тогда остановился сам, и я ничего не сказала. Я надеялась, что это было в первый и последний раз. Ведь ты был моим сыном. Я... - она надолго замолчала. - Ты так смотрел на нее и смотришь до сих пор. Как грязное животное. Ее красивое лицо исказила гримаса отвращения. - Я... Кирилл задыхался. - Не смей больше приходить в этот дом. Не смей приближаться к Нике. - Мам... Он впервые за много лет назвал ее так. Не женщина. Не тварь. Не она. Не эта сука. Не мать, а мама. - Ты мне не сын. Он сделал шаг в ее сторону. - Кирилл, не смей подходить к сестре. Я разрушу ваши отношения. Она узнает. Я засужу тебя. Он мгновение смотрел в ее лицо. В ее глаза. А потом молча вышел в коридор, спешно натягивая пальто и обуваясь. Также молча вышел, громко хлопнув дверью. Вновь в доме воцарилась тишина. Мать сидела за столом, докуривая сигарету. Она смотрела на дверь, на обувь, выставленную около нее идеально ровно, на чистый пол. Потом переметнула взгляд на тряпку, лежащую у раковины. С нее стекала грязь. Через секунду другая дверь щелкнула, легкие шаги засеменили по коридору. - Кто ушел? Кирилл? - Ника вбежала в кухню. Женщина кивнула. Она медленно опустила сигарету в кружку, что стояла на столе. Из которой Кирилл не допил свой кофе. Окурок зашипел и потонул в напитке. - Что случилось? - Ничего, - мать пожала плечами. - Ты выгнала его? - У твоего брата появились дела, вот он и ушел, - бросила безэмоционально. Ника сощурила глаза. - Не попрощавшись? - Ты же прекрасно знаешь, какой он. Мы ему не нужны. - сказала, улыбаясь. - Что там делает папа? Пошли к нему.