Глава 25.

Прошло несколько часов, но для Мэрлина они растянулись в вечность. Рэмми спала. Тихо, почти бездвижно. Только лёгкие колебания пледа на её груди выдавали дыхание. И каждый раз, когда он подходил ближе, взгляд цеплялся за эту слабую жизнь. Он не трогал её, не смел. Но не мог и уйти далеко. Будто охранял что-то, что сам же и разрушил. То садился рядом, сжимая в пальцах новую сигарету, не зажигая её, то вставал, начинал ходить по комнате… Потом выходил, потому что не выдерживал, заходил на кухню, наливал себе воды, но не пил. Просто держал стакан в руке, смотрел в окно на серое, разбухшее от дождя небо, и снова возвращался. В комнату. К ней. Он чувствовал, как его собственные мысли душат. Пытался их заглушить, убедить себя, что всё… под контролем. Что это было нужно. Что она сама… Нет. Он знал, что врёт себе. И от этого самому становилось мерзко. Парень присел на край кровати и в который раз заглянул под плед. Она выглядела хрупкой, как разбитая фарфоровая статуэтка, что кто-то склеил, но трещины всё равно остались. — Ты дышишь… — едва слышно произнёс он, чуть прикасаясь пальцами к её плечу, — хорошо… Затем посмотрел на свои руки, потом обратно на неё. Отстранился. Медленно, осторожно. Боялся, не разбудить, нет, а навредить. И снова встал. Пошёл на кухню. Он не знал, что делать. Не знал, кем он теперь был, и кем она станет, когда откроет глаза. Вскоре Мэрлин вернулся, в который уже раз, неслышно ступая по полу, боясь потревожить. Ручка двери поддалась с лёгким щелчком, и тот аккуратно прикрыл её за собой, запечатывая снаружи весь остальной мир. Немного постоял у изножья кровати, опустив взгляд на её спину, скрытую под пледом. Рыжеволосая всё так же лежала, тихо, недвижимо, и только тень движения в районе груди давала понять, что она жива. Не дотрагиваясь, не дыша в её сторону, он осторожно сел на край кровати. Тело гудело от усталости, разум от вины. Всё внутри требовало уйти, раствориться в воздухе, исчезнуть. Но ноги сами сложились, спина опустилась на подушку, и он оказался рядом. Не коснувшись её ни плечом, ни локтем, парень лишь замер, глядя в потолок, словно там было что-то, кроме трещин и теней. Слышал, как хрипло втягивает воздух её грудная клетка, как едва заметно шуршит ткань, когда она двигается во сне. Он сам боялся даже шевельнуться. И всё же время тянулось, и, где-то между секундным забытием и тревогой, глаза сами сомкнулись. Сон пришёл без приглашения — краткий, не спасительный, но всё же дающий иллюзию того, что можно хоть на миг сбежать. От мыслей. От себя. От неё. Сон только-только сомкнул его веки, затуманил разум, окутав покоем, вселенная позволила ему забыться, хоть на мгновение, хоть ненадолго. Но в ту же самую тишину, в тот же миг, когда всё внутри него ослабло, девушка проснулась. Сначала ничего. Пустота, как ватное эхо. Ни тела, ни мыслей, ни чувств. Просто тьма под ресницами и глухой, тяжёлый гул в груди. А потом как удар. Резкий, безжалостный, и весь мир, спрятанный в её памяти, рухнул обратно в неё, впился когтями. Внутри что-то заскрипело, как сломанная шестерёнка, а ком в горле стал плотным, невозможным. Рэмми не могла вдохнуть глубоко, не могла пошевелиться сразу. Глаза затянуло влагой, но слёзы не стекали, может, тело решило, что и этого уже слишком много. Она лежала неподвижно, ощущая, как прилипла к подушке, как вдавилась в матрас. Где она? Кто… рядом? Тело выдало незаметную дрожь. Повернуть голову было страшно. И всё же она сделала это. Медленно, с напряжением в каждом позвонке, с каждой прядью, что тянулась по подушке, цепляясь за ткань. И взгляд упал на него. Он лежал рядом. Тот, от чьего прикосновения всё внутри неё теперь сжималось. Мэрлин дышал ровно, спокойно, словно не он разрушил её. Пальцы под пледом незаметно сжались в кулаки, крепко, и ногти впились в кожу, оставляя луночки боли, но даже это не приносило облегчения. Рыжие пряди рассыпались по подушке, мокрые от пота и слёз. Паника подступила незаметно, разрастаясь изнутри. Она ползла под кожей, расползалась по животу, обволакивала грудную клетку вязкой тошнотой. Казалось, что вот-вот вырвет — от ужаса, от отвращения, от невозможности быть здесь, рядом с ним. Хотелось вскочить. Убежать. Швырнуть окно настежь, выпрыгнуть в ледяной воздух, раствориться в дождевых каплях. Хотелось заорать так громко, чтобы содрогнулись стены, чтобы голос сорвался и больше никогда не возвращался. Но… она не двигалась. Ни на миллиметр. Даже дыхание затаилось. Он был рядом. Тот, кто это сделал. Кто растоптал, переломал всё, что в ней жило. Его дыхание всё ещё раздавалось в комнате, равномерное, глубокое, чужое. Рэмми не выдерживала больше. Она тихо зашевелилась. Сначала лёгкий дрожащий вдох, чуть содрогнувшееся плечо под пледом. Потом медленно села, пока каждая мышца кричала от боли, а само тело сопротивлялось движению, не желая подниматься. С усилием, стиснув зубы, удержалась на дрожащих ногах и встала. Пол встретил её ледяной прохладой, пытался отрезвить, разбудить, стереть остатки сна и... воспоминаний. Та закуталась в плед, прижав его к груди до побелевших костяшек, словно от этого тонкого укрытия зависела её жизнь. Сделала шаг. Второй. И каждый из них был подвигом. К шкафу. К спасению. Хоть куда-то — только не обратно. Тонкие пальцы дёрнулись, дрожали, когда та открыла дверцу. Она не знала, что ищет, просто хватала первую попавшуюся ткань, без цвета, без формы, лишь бы закрыться, спрятаться. Лишь бы сбежать. Ей нужен был душ. Не просто вода, а очищение. Смыть. Всё. Каждый след, каждую тень его прикосновений. Смыть руки, что держали её. Смыть запах, что въелся в кожу. Смыть саму себя. Или, если нельзя, стать кем-то другим. Кем угодно. Только не той, что лежала рядом с ним. Девушка стремительно двинулась к двери, делая почти бесшумные шаги… ...но внезапно, словно удар хлыстом по спине, за её спиной раздалось хриплое, грубое. — Куда ты собралась? Голос Мэрлина. Не сонный. Не усталый. Жёсткий. Подавляющий. Лисичка замерла на месте. Плечи дрогнули. Она не обернулась. Просто застыла, как заяц в поле под взглядом хищника. Дыхание сбилось, страх новой волной подкатил к горлу. Она ничего не ответила, не могла. Даже не дышала в этот миг. — Я спросил, куда? — голос повторился уже настойчивее, с глухой угрозой, словно она сделала что-то непозволительное. Как будто он имел право знать, куда ей идти. Как будто он имел право на неё. Её пальцы сжались в ткань, взгляд всё ещё был прикован к двери, но тело приросло к полу. Внутри кричала паника, но снаружи она оставалась безмолвной, такой, какой он её и сделал. — В... в душ, — прошептала она, не поворачиваясь. Голос был тихим, еле слышным, казалось, рыжая боялась даже собственного дыхания. Мэрлин приподнялся с кровати, глаза мгновенно метнулись в сторону. На смятых простынях, рядом с подушкой, блеснуло чёрное пятно — пистолет. Его пистолет. Она могла его увидеть, могла схватить. Сердце на миг сжалось от осознания. — Чёрт... — выдохнул он сквозь зубы и тут же рванулся вперёд. Одним резким движением схватил оружие, выдернул магазин и проверил патрон в патроннике. Разрядил. Снял предохранитель, щёлкнул механизмом, чтобы быть уверенным, что теперь нет никакой опасности. Оружие с глухим стуком упало на пол под кровать, спрятанное, скрытое от чужих глаз. Он обернулся к ней. Девочка всё ещё стояла на пороге, спиной к нему, сжав плечи, словно от одного его движения могла упасть. — Иди, — сказал он, уже спокойнее. Тон был всё ещё сухой, но без ярости. Рэмми не стала ждать повторения. Она сорвалась с места, торопливо, почти бегом, не оборачиваясь. Стук её босых ног по полу вскоре стих. Дверь с глухим стуком захлопнулась за её спиной. Пальцы дрожали, но она всё же повернула ключ в замке, услышав короткий, сухой щелчок. Этот звук оказался единственным, что приносил крошечное подобие безопасности, хоть и иллюзорное. Будто бы она сумела вычеркнуть себя из того страшного мира, где всё ещё оставался он, где всё ещё тянулись к ней чужие, грязные руки. Комната встретила её тишиной. Пронзительной, глухой, наполненной только гулким шорохом воды в старых трубах да собственным дыханием — тяжёлым, срывающимся, прерывистым, словно воздух резал горло изнутри. Пошатываясь, девушка подошла к раковине. Ладонь скользнула по прохладной кромке зеркала. И, замерев, посмотрела на своё отражение. Несколько бесконечных секунд она не могла узнать себя. Из зеркала смотрела чужая: взъерошенные волосы, кожа землистого оттенка, поблёкшие от страха глаза. На ключице темнела свежая ссадина, а по шее тонкой полосой шли фиолетовые следы, как память о том, как сильно он вцепился в неё. И вдруг что-то внутри надломилось. Щёки затрепетали, подбородок тоже задрожал. Ещё мгновение, и глаза наполнились мутной влагой, тяжелой и горячей. Она не смогла сдержаться. Слёзы хлынули неудержимым потоком, не красивые, не киношные. Они были уродливыми, судорожными, рваными. Горькая влага каплями стекала по щекам, оставляя за собой солёные дорожки. В отчаянии она вцепилась в край раковины, белея пальцами, будто только этот кусок холодного фарфора мог удержать её от падения. Первый всхлип был почти неслышным, жалким, затерявшимся в тишине комнаты. Второй сорвался громче, надрывнее, пронзив воздух, как рваная трещина. Всё тело трясло в конвульсиях, каждый судорожный вдох отзывался болью в груди. Там, где должно быть сердце, зияла кровоточащая рана. Руки предательски дрожали, губы пытались что-то сказать, но ни одного слова, ни одного звука не могло вырваться наружу, только глухие рыдания, обволакивающие её целиком. Девушка не могла думать, не могла дышать, всё вокруг было чужим, враждебным. И самое страшное было даже не в воспоминаниях… а в ощущении, что она осталась одна. Что это нельзя исправить. Что это навсегда. Она дотянулась до низа своего ободранного платья. Остатки порванной ткани слабо держались на плечах, и та сорвала их с себя в одном порыве, бросая в мусорное ведро. Эта одежда была проклятием, весом, который нужно сбросить немедленно. Всё это казалось ей грязным, чужим, омерзительным. То, что касалось её тела в те страшные минуты. Остался только ошейник. Он плотно облегал её шею, немного натёр, но даже так был чем-то… тёплым. Напоминанием. Частичкой того, кого она действительно любила. Его подарок. Его знак. Его защита. Лисичка вдруг опустилась на колени прямо на плитку и сжала ладони на этом ошейнике, стараясь почувствовать в нём его присутствие. Сердце колотилось, и с каждым ударом внутри звучала немая молитва. — Пожалуйста… пожалуйста, Кира… найди меня… забери меня… я не хочу быть здесь… не хочу... Слёзы вновь стекали по щекам, но она уже не вытирала их, просто смотрела в пол, прижимаясь к металлическому кольцу на ошейнике как к последней точке опоры в этом мире. И лишь спустя минуты она с трудом поднялась, шагнула в душевую кабинку и закрыла за собой стеклянную дверь. Потянулась к крану, резко провернула, вода с шумом хлынула сверху, обрушилась на голову, плечи, спину. Холодная, должна была смыть всё. Весь страх. Весь ужас. Его прикосновения. Его голос. Всё. Но сколько бы она ни стояла под этим потоком, ощущение грязи оставалось внутри. Вода лилась по её телу, смешиваясь со слезами. Она не всхлипывала, просто плакала. Беззвучно, потому что даже боль больше не находила выхода через крик. Капли скользили по коже, обтекали багровые пятна, тонкие царапины и синяки, проступающие на бледной коже. Она не замечала боли. Всё было слишком приглушено, будто она смотрела на себя издалека. Как на чужое тело, сломанное, опустошённое. Не её. Её пальцы снова вцепились в ошейник, единственное, что она так и не сняла. Металл стал горячим от воды, но та не отпускала. Он был слишком важным. Подарком Сикариуса. Его запах, его голос, его руки, крепко обнимающие в те редкие минуты покоя… Она всхлипнула. Слишком громко. Сама испугалась звука. Обернулась, боялась, что кто-то стоит за стеклом, следит. Но там никого не было. Только она, дрожащая, сломанная, с прижавшимися к шее руками. Только шум воды и бьющееся сердце. Она прижалась к стене, медленно соскальзывая вниз, пока не оказалась на полу душевой, вжавшись в холодный кафель. Крепко обхватила колени, сжалась в тугой комок, спрятав голову между дрожащими руками. Мэрлин сидел на краю кровати, сжимая в пальцах телефон. Ему нужно было успокоиться, собраться, но пальцы дрожали. Он не чувствовал ни рук, ни ног, только гул в ушах и странное чувство… в груди была пустота. Экран мигнул — входящее сообщение. Сикариус. «Ты не видел Рэмми? Она исчезла. Если она с тобой, скажи мне сразу.» Карие глаза сузились. В горле пересохло. Внутри что-то зашевелилось, не страх, нет… Осторожность. Уважение к тому, кто может порвать его в клочья одним только словом. И раздражение, от того, что сейчас пришлось думать. Лгать. Прятать. И защищать то, что уже, по сути, сломано. Он выдохнул и, не теряя времени, набрал. Палец завис над кнопкой «отправить», но всё же надавил. «Я сейчас не в городе. У девушки. Постараюсь приехать при возможности, если не найдёшь её сам.» Это должно было сработать. Упоминание другой девушки снимет подозрения. Парень сжал челюсти. Его глаза на секунду метнулись к двери ванной. Он вздохнул и положил телефон рядом. Всё. Пока что следы перекрыты. Но внутри всё равно зудело беспокойство. Как долго он сможет держать это в тайне?.. Темноволосый опустил взгляд на телефон, будто слова Сикариуса ещё звучали в воздухе. Он знал, что именно сейчас, в этот момент стоит на краю. Повернёт голову не туда, дрогнет в голосе, даст крохотную зацепку, и всё полетит к чертям. Но… он не даст. Он не имеет права дать. Потому что Сикариус доверял ему слишком слепо. Безоговорочно, до самой последней жилки в сердце. Всю жизнь он видел в Мэрлине плечо, на которое можно опереться в любом горе, руку, вытягивающую из самой чёрной бездны. Они делили боль, кровь, страх, делили бессонные ночи, когда страх превращался в ярость, а ярость в усталое молчание. Они были почти одним целым, двумя половинами одного изломанного тела. И это доверие — святое, глупое, искреннее до наивности, делало Мэрлина неприкасаемым. Несломленным. Безопасным. Он знал это. Знал слишком хорошо. И именно это рвало его изнутри на клочки, заставляя каждый вдох становиться пыткой. Сикариус ни за что не допустил бы даже тени подозрения. Ни за что не позволил бы себе усомниться в нём, в том, кого считал своей второй душой, лучшим другом. И сам Мэрлин когда-то верил: что бы ни случилось, ни один соблазн, ни одно чувство не перевесит этой верности. Он ошибался. Рэмми перевесила. Даже не любовь, нет, он не был настолько наивен, чтобы обманываться. Скорее, болезненная, ядовитая одержимость. Нечто уродливое, что копилось годами, не находя выхода, пока наконец не вырвалось наружу. Она такая хрупкая, такая не его, такая запретная, стала сильнее всех их клятв. Сильнее памяти, дружбы, морали. Парень тяжело выдохнул, уткнувшись ладонями в лицо. Он не чувствовал вины. Ни грамма. Но сожаление… Сожаление жгло. Он предал единственного, кто действительно считал его своим. И если когда-нибудь правда всплывёт… То Сикариус сам вырвет ему сердце. И Мэрлин не будет сопротивляться. Рэмми всё ещё сидела в душей кабинке клубочком, позволив потоку воды стекать по телу, и каждая капля — это не вода, а прощение, избавление, спасение. Но сколько бы она ни сидела под этим душем, сколько ни сжималась и ни зажимала уши, лицо её мучителя всё равно всплывало перед глазами. Она не шевелилась. Не всхлипывала. Просто безжизненно сидела, растворившись в шуме воды, и надеялась, что всё это окажется сном, дурным, болезненным. Что стоит закрыть глаза, и она очнётся в дома, под мягким голосом Сикариуса, с его грубоватой, но родной заботой. — Забери меня… — прошептала она, почти беззвучно, не зная, слышит ли её кто-нибудь. — Хочу к тебе… Душ был единственным местом, где она смогла почувствовать хоть какое-то подобие границ. Здесь никто не мог до неё добраться. Здесь ей не нужно было скрывать панические вздрагивания или взгляд, полный ужаса. Здесь, хоть на мгновение, она принадлежала только себе. Но даже вода не смывала то, что он оставил. Ни грязь. Ни ощущение, что её изломали, испачкали, затушили. Ей казалось, что она умирает. Потихоньку, по кусочкам. Прошёл час… Если не больше. Вода давно перестала быть горячей, но Рэмми так и не заметила, сидела под холодным душем, пока за дверью не послышались шаги. Ручка дёрнулась. Снова. И ещё раз. Глухо, но требовательно. — Рэмми. — голос парня был глухим, низким. Спокойствие в нём было мнимым. — Пора выходить. У тебя есть десять минут. Ни секундой больше. Тело её дрогнуло. Она не ответила, но знала, он не уйдёт. Не оставит. И если ослушается, будет хуже. Намного хуже. Страх, как кандалы, сковал движения, но инстинкт выживания был сильнее. Та судорожно встала, отключила воду. Укуталась в полотенце, избегая отражения в зеркале, но всё же, на секунду подняла взгляд. И пожалела об этом. С глазами, опухшими от слёз, с красными пятнами на коже от долгого душа и с мокрыми, прилипающими к лицу прядями волос, она была себе чужой. Как будто теперь она просто тело, которое ходит, дышит, боится. Но уже не живёт. С трясущимися руками рыжеволосая надела одежду, которую успела прихватить, когда ещё была способна соображать. Белый свитер оказался слишком тёплым после холодного душа, но он был мягкий, уютный, почти как объятие… Шорты на фоне всего происходящего казались глупым выбором, в них она чувствовала себя слишком уязвимой, слишком… открытой. Обернувшись на зеркало, лисичка увидела, как капли воды всё ещё медленно скатываются с кончиков её волос. Казалось, будто и они не хотят покидать её, так же как она это помещение. Подойдя к двери, она протянула руку и обхватила холодную металлическую ручку. Пальцы дрожали, как будто это был спусковой крючок. Её взгляд помутнел, дыхание сбилось. Сердце грохотало в груди, отдаваясь в ушах глухими ударами. «А что если он снова тронет меня?..» Желание спрятаться в этом маленьком замкнутом пространстве, где ещё оставалась иллюзия безопасности, било внутри. Хотелось вернуться в душ, укрыться под струями воды и исчезнуть. Исчезнуть навсегда. Но если она не выйдет, он сам войдёт. И тогда будет хуже. Рэмми глубоко вдохнула, крепче сжала ручку и закрыла глаза. «Просто... пройди сквозь это. Просто сделай шаг.» Девушка с трудом нажала на ручку, и дверь с лёгким щелчком открылась. Она вышла, дрожащими ногами ступив в коридор. Сразу же наткнулась взглядом на него. Мэрлин стоял напротив, опираясь спиной о стену, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым, цепким, изучающий каждый её сантиметр. Она ощутила себя обнажённой, несмотря на одежду. Вся её суть, изломанная, сломленная, читалась в осанке, в тусклом взгляде, в еле заметной дрожи тела. Он молчал. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы снова захотелось скрыться. — Пошли, — холодно сказал он, оттолкнувшись от стены и направившись мимо неё вперёд по коридору, будто ничего не произошло. Рэмми не двинулась с места. Она чувствовала, как всё внутри сжимается, воздух стал плотнее, а коридор слишком узким, чтобы в нём можно было дышать. Но она сделала шаг. Потом ещё. И ещё. Потому что выбора у неё не было. Тот прошёл в зал и тяжело опустился на диван. Его движения были вальяжными, словно он у себя дома, словно всё происходящее в пределах нормы. Достал сигарету, прикурил и сделал глубокую затяжку, глядя в потолок. — Иди сюда, — тихо, но властно позвал он, не поворачивая головы. Рыжая остановилась в дверях, вросла в пол. Руки дрожали, взгляд был пуст. Несколько секунд она просто смотрела в пол. Потом медленно сделала шаг. Ещё один. Приблизилась… но не села. Просто стояла рядом, как провинившийся ребёнок, готовый принять наказание. Парень повернул к ней голову. Его взгляд снова потяжелел, в голосе зазвенела угроза. – Сядь. Рядом. — и в этот раз интонация не позволяла ослушаться. Рэмми вздрогнула и беспрекословно подчинилась. Села на краешек дивана, опустив голову, боялась даже случайно взглянуть на него. Всё в её позе кричало о сломленности. Сгорбленная спина, скрещённые руки, прижатые к животу, и мёртвое молчание. Брюнет в тишине откинулся на спинку дивана, сигарета медленно тлела в его пальцах, дым клубился в воздухе. Он бросил взгляд на девушку сбоку. Та всё ещё сидела, застывшая в неестественно напряжённой позе. Руки прижаты к животу, плечи сжаты, взгляд в пол, где та будто пряталась от реальности. Его глаза чуть прищурились. Взгляд скользнул по её мокрым волосам, стекающим холодными струями по белоснежному свитеру, оставляя на нём темные пятна. Он что-то недовольно цокнул и резко подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Сиди, — повелел он коротко и встал, не давая ей ни шанса что-либо понять или сказать. Он подошёл к стене, где из розетки уже торчал шнур удлинителя. Схватил фен, проверил, включён ли он, и медленно щёлкнул тумблер. Комната тут же наполнилась ровным, гудящим звуком, нарушив тягучую тишину. Рэмми подняла голову и взглянула на него в панике, но тут же снова уставилась в пол. Дыхание участилось, руки бессознательно сжались в кулаки. Всё её существо сжалось в предвкушении боли, крика, нового унижения. Но вместо этого, он просто подошёл. Встал за её спиной. Молча. Без угроз, без слов. Пальцы нащупали пряди её мокрых волос, и он направил на них поток тёплого воздуха. Ни заботы, ни нежности, его движения были холодными, отрешёнными. Чёткими, как будто он сушит не волосы живого человека, а выполняет обыденную, рутинную работу. Её дыхание сбилось. Тело то сжималось, то замирало, и только тонкая дрожь в плечах выдавала, насколько тяжело ей просто сидеть рядом с ним. Тёплый воздух фена струился по её голове, заставляя отдельные капли стекать по шее, исчезать в ткани свитера. Но она не чувствовала уюта или облегчения. Он стоял близко. Слишком близко. Его дыхание тёплыми волнами касалось её макушки. Запах сигарет, геля для душа, его тела — всё мешалось, давило. Казалось, он окутывает её, поглощает, как тень, от которой не убежать. Она сидела, как марионетка. И даже в этой безмолвной сцене в ней жила надежда, что он сейчас просто уйдёт, исчезнет. Но нет. Он продолжал сушить её волосы, методично, не спеша, будто в этом было нечто личное. А может, он просто пытался почувствовать, что ещё хоть что-то контролирует. Что она рядом. Что она теперь принадлежит ему. А она просто молилась, чтобы он быстрее отнял руку и исчез. Фен всё ещё шумел, но уже не грел, а просто гонял воздух впустую. Мэрлин смотрел, как девушка, не выдержав его близости, резко поднялась. Её движения были порывистыми, сбивчивыми, будто каждое из них давалось с болью. Хвост дрожал, кончик нервно подрагивал, пока она убегала, как зверёк, пытающийся скрыться в норе. Он даже не пошевелился. Только выключил фен и с раздражением цокнул языком ей вслед. – Вот же..… — тихо пробормотал он, всё ещё глядя на дверь спальни, которая теперь отделяла их, как стена. Рука с силой сжала фен, пальцы побелели от напряжения. Он резко бросил его на диван и опустился обратно, сцепив руки перед собой. Несколько секунд просто сидел, хмурясь, в голове прокручивал неудачный сценарий, повторяя его вновь и вновь, но без возможности изменить исход. Он знал, что перегнул. Прекрасно понимал это с самого момента, как закрыл за собой ту проклятую дверь. Но остановиться тогда уже не мог. Не захотел. А теперь… теперь перед ним была не Рэмми, не та озорная, упрямая, живая лисичка с дерзким взглядом. А сломанная тень, что дрожала при каждом его движении. И даже сейчас, когда она была рядом, он не чувствовал удовлетворения. Её страх был глухим, как вбитый в кости холод. Он проникал в стены. Он делал дом пустым. Парень вздохнул, откинув голову назад и уставившись в потолок. Всё выходило из-под контроля. Он знал, что теперь любое неверное слово, любое прикосновение может обрушить её окончательно. А ещё знал, что Сикариус ни за что не должен узнать. И в этом доме ему придётся быть не только палачом, но и утешителем. Лжецом. Спасителем из той же клетки, в которую он сам её и загнал. — Остынь… — почти беззвучно прошептал он себе. — Дай ей выдохнуть… хотя бы немного. Шаги Рэмми в спальне стихли окончательно. Он чувствовал её страх, пропитанный в воздухе. Тежёлый, почти физический. И даже ему, при всей своей наглости, не хватило цинизма, чтобы сейчас вломиться к ней следом. Каким бы он ни был сволочью, даже ему было ясно, что сейчас она держится на тончайшей нити, и любое прикосновение может стать последним толчком. Он уже дошёл до черты, да что там, буквально переступил. И если продолжит давить дальше, её просто не станет. Мэрлин встал, будто бы нехотя, и прошёлся по комнате. Подобрал фен, положил его обратно на место. Секунду стоял в тишине, потом подошёл к тумбе и включил телевизор. Громкость выкрутил на минимум, чтобы не раздражала. Экран мигнул, какая-то бессмысленная передача, свет, шум, лица. Всё казалось безжизненным, ненужным. Парень развалился на диване, откинул голову назад и уставился в потолок. Глаза были полны тяжести. Сигареты он сейчас не хотел. Алкоголя тоже. Всё внутри него гудело. — Просто... дам ей пару часов, — снова сказал сам себе, может, кому-то доказывая, ища одобрения от пустых стен. — Потом решу, что с ней делать. А пока пусть думает, что он её оставил в покое. Пусть верит. Потому что вера — это последнее, что у неё осталось.

...

Сикариус сидел в саду, том самом, где так любила пропадать его любимая лисичка. Здесь стояла та качеля, от которой Рэмми однажды с восторгом захлопала в ладоши, уселась на сиденье, а он, стоя позади, держал верёвки и тихо раскачивал её вперёд и назад, слушая звонкий смех, что казался колокольчиком посреди адской тишины. Теперь же смеха не было. Только ветер. Холодный, наглый, гуляющий по саду, высмеивающий его одиночество. Он чуть раскачивался взад-вперёд на той же качели, крепко сжав пальцами верёвки. Голова была опущена, взгляд в землю. Всё тело напряжено. В ушах только тишина. Где она? Думал уже не первый час. Ответов не было. Ни следов, ни запаха, ни слов. Просто испарилась. Бесследно. Он знал, какой она была. Маленькая, трепетная. Боялась громких звуков, боялась резких прикосновений. Прижималась к нему, как к спасению. Он был для неё всем. И ведь знал, насколько сильно она была влюблена. Насколько зависима от него. От его прикосновений, от взгляда, от слов. Она не могла сбежать. Просто не могла. Оборотень вытащил из кармана пачку сигарет, подержав её в руках. Несколько секунд. Потом всё же достал одну и сжал губами, прикуривая. Пламя огонька вспыхнуло и тут же потухло, оставив лёгкий запах гари. И только тогда его кольнуло в сердце. Рэмми ненавидела, когда он курил. Не делала замечаний, не просила. Просто молчала и терпела. Сидела рядом, понуро опустив голову, накручивала прядь волос на палец, и терпела. Ради него. Потому что любила. Сколько же она всего терпела?.. Мысль пронзила, как игла. Он сжал зубы, закрыл глаза. Нахлынули образы. Как она засыпала у него на коленях. Как она, неуверенно, но искренне, дарила ему маленькие, смешные подарки. Как порой вздрагивала от его криков, а потом снова прижималась, прощала всё, что он делал. А теперь её не было. И тот вдруг ощутил, насколько пустой стала его грудная клетка. В ней точно что-то вырвали с корнем. Он уставился в небо сквозь ветви. Медленно выпустил дым. Ветер тут же унёс его прочь, так же, как унес Рэмми. И в этой пустоте сад стал напоминанием не о счастье, а о вине. Его взгляд устремил в тусклое небо. Оно было мутным, затянуто дымкой, точно отражая его мысли. В глубине сознания затаилась мысль, от которой он пытался бежать с самого начала. Но чем дальше, тем настойчивее она возвращалась, змеёй шипя в темноте. Он сжал зубы. Пальцы, державшие сигарету, побелели от напряжения. Лёгкий дым резанул по глазам, но тот даже не моргнул. Эмир. Сильный. Холодный. Расчётливый. Если кто-то и мог забрать её, не оставив ни следа — это был он. Сердце сжалось от безысходности. Сикариус знал, на что такой, как он способен. Видел это не раз. Тот не угрожал, а просто действовал. Тихо. Без предупреждений. И если он действительно забрал Рэмми, то… То у него не было ни единого шанса. Оборотень ощутил, как внутри поднимается паника, но быстро задавил её. Слишком поздно. Слишком опасно поддаваться слабости. Но и надежда гасла. Встретиться с Эмиром, всё равно что встать перед бездной с голыми руками, моля её отступить. Он понимал, что ведь был для него никем. Просто вспыльчивым, травмированным мальчишкой. Жалким оборотнем, который посмел дотронуться до того, что должно было принадлежать ему... Сикариус провёл рукой по лицу, пальцы дрожали. Он ненавидел себя за это, но… страх был. Он жил в каждом взгляде, каждом вдохе, каждом воспоминании о старшем брате. Если Эмир её забрал, то он не вернёт её. Никогда. Он откинул голову назад, продолжая раскачиваться на качели, но больше не ощущая опоры. А если так… что ему тогда остаётся?

...

Вечер опустился на дом, вползая в щели окон мягкой синевой. Свет в коридоре был приглушённым, тихим, боялся потревожить дыхание стен. Мэрлин стоял у двери комнаты, держа в руках небольшую коробку из пекарни. Белую, с золотистой лентой и чуть тёплым дном. Внутри лежали четыре пончика, выбрал он их не просто так. Один с клубничной глазурью и сахарной пудрой, ярко-розовый, как когда-то её любимое платье. Второй с шоколадной начинкой, тёмный, почти горький на вкус, как те редкие вечера, когда они молча сидели вместе, без слов, но с чем-то тяжёлым в груди. Третий был светлый, с ванильной глазурью и разноцветной посыпкой, как напоминание о детстве, о чём-то простом и тёплом. А последний самый нежный, с карамельным кремом внутри, покрытый блестящей глазурью и украшенный тонкой крошкой ореха. Он пах особенно сладко, почти домашне. Парень медленно толкнул дверь, боялся, что даже шорох от ленты потревожит ту, что лежала внутри. Комната была полутёмной. За шторами слабо светилась улица, а в воздухе витала тяжёлая тишина. Рэмми лежала, отвернувшись к стене, свернувшись в себя, прячась не только от него, а от всего мира. Он шагнул внутрь, аккуратно закрыл за собой дверь, не произнося ни слова. Подошёл медленно, боялся разрушить её хрупкую тень. Поставил коробку на прикроватную тумбу, чуть ближе к ней, чтобы запах донёсся. — Я принёс тебе поесть, — его голос прозвучал мягко, но глухо и тихо. Девочка не отреагировала. Она слышала, знала, что он рядом. Но даже не шелохнулась. Только её дыхание, тихое, частое, выдавало, что она не спит. Тот опустил взгляд. Как бы он ни притворялся, он чувствовал это. Она боится его. Темноволосый медленно присел на край кровати, не касаясь её тела, стараясь не потревожить. Его взгляд упал на тонкую линию лопаток под тканью свитера, на сжатые пальцы, которые она прижимала к себе, обнимая себя за двоих. За неё и за ту, что осталась внутри. Он молчал, но мысли внутри были оглушительно громкими. Нужно ехать. Сикариус наверняка сходит с ума. Он знал его слишком хорошо, тот не спал, не ел, терзал себя, курил одну сигарету за другой, будто табак мог вытравить боль. И если сейчас он его не поддержит, не напомнит, что всё ещё рядом, всё ещё его плечо, его верный пёс в человеческой шкуре — тот может сорваться. Сломаться. Этот оборотень опора для всех, даже когда сам еле держится. И кто, если не Мэрлин, может напомнить ему об этом?.. Машина, что он одолжил другому другу, тоже требовала возвращения. Придётся заехать. Всё было взаимосвязано, одно решение тянуло за собой другое. Но всё это было бы проще, если бы не Рэмми. Парень опустил глаза на её спину. Оставить её здесь…? Она ведь не выйдет. Будет просто лежать, как сейчас, беззвучной тенью. Может быть, ей даже будет лучше без него на глазах. Может, она хоть чуть-чуть успокоится, смириться. Он почти убедил себя в этом. Но внутри жгло, всё тело ныло от напряжения. «А если с ней что-то случится? Если она всё-таки…» — он не закончил мысль. Не позволил себе. Хотелось бы прижать её к себе, убедить, что всё не так страшно. Что он справится. Что она в безопасности. Но не имел права. Она бы не поверила ни одному его слову. Он продолжал сидеть, глядя на неё, как будто взгляд мог быть прикосновением. Лисичка лежала, сгорбившись, лицом к стене, сжимая колени к груди под тёплым свитером. Её дыхание было неглубоким и бесшумным, как у зверька, затаившегося в темноте, ожидая, пока хищник уйдёт. Но хищник не уходил. Он сидел рядом. Его присутствие она чувствовала спиной, кожей, нервами. Воздух вокруг неё стал вязким и сдавливающим. В груди пусто. Настолько пусто, что даже слёзы пересохли. Она не думала, мысли были как туман, без формы, без логики. Только обрывки. Его голос, руки, страх, грязь, душ, ошейник… Сикариус. Где он?.. Она знала, что Мэрлин смотрит. Чувствовала его глаза, тяжёлый взгляд, но она не шевелилась. Не могла. Не хотела. Была будто в капсуле. Замкнутом пространстве, где всё чужое. Даже её тело. Вскоре кровать чуть качнулась. Он лёг рядом. — Завтра утром мне нужно будет уехать, — раздался у неё за спиной его тихий голос. Спокойный. Уверенный. — На пару часов. Я тебя закрою. Чтобы не сбежала. Он не просил. Он утверждал. Указывал. Как всегда. — Вернусь через несколько часов, — добавил, словно это могло что-то исправить. Девушка не ответила. Не пошевелилась. Только закрыла глаза. Ей было всё равно. Где он, что он скажет, что с ней сделает потом. Он всё равно уже забрал у неё всё, что было важно. Парень медленно придвинулся ближе, скользя по постели, пока между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Его рука обвила её за талию, крепко, властно, навязывая ей свою близость, как неизбежность. А потом ещё одно движение. Резкое, уверенное, он развернул её к себе, как куклу, мягко, но не оставляя выбора. Голова Рэмми оказалась на его груди, носом уткнувшись в ткань его футболки, пропитанную знакомым запахом. Запахом, от которого внутри всё скручивалось. Та не сопротивлялась. Просто позволила. Податливая. Её веки дрогнули, и она резко зажмурилась, до боли, до стиснутых зубов. Хотелось исчезнуть. Выморозить изнутри все чувства, все воспоминания, всё, что было хоть немного живым. Не видеть, не слышать, не чувствовать… особенно его. Мэрлин медленно провёл ладонью по её голове, осторожно, возле ушек, как знал, она любила когда-то. Пытался подарить ей утешение, которого она не просила. Его пальцы шли нежно, размеренно, в попытке заглушить её тревогу своей теплотой. Но ничего не помогало. Она была как мраморная. Холодная внутри, с дыханием, которое едва ощущалось. Тот продолжал гладить, веря, что может растопить лед. Но лед был не снаружи. Он был глубоко в ней. И от него не было спасения. Он ещё долго лежал с открытыми глазами, слушая её дыхание, убаюкивая себя мыслью, что она рядом, что всё ещё принадлежит ему. Пальцы продолжали машинально гладить её волосы, пока сознание медленно не угасло, проваливаясь в вязкое царство сна. Но покой длился недолго. Первые проблески рассвета мягко скользнули по шторам. Один из солнечных лучей пробился в щель, упал на постель и коснулся его щеки. Он медленно открыл глаза, на секунду забыв, где он и с кем. А потом вспомнил. Рядом тепло. Тело. Маленькое, хрупкое, всё ещё прижатое к нему. Рэмми. Но её дыхание… оно было слишком ровным. Слишком мёртвым. Он приподнялся, напрягся всем телом, уставился на неё. Она лежала всё в той же позе, что и ночью. Голова на его груди. Те же полузажатые кулачки. Но взгляд… взгляд был открыт. И пуст. Стеклянные глаза уставились в одну точку, ни страха, ни боли, ни чувств. Ничего. Мэрлин вздрогнул, резко сел на постели и в панике обхватил её лицо руками, одной рукой схватив за подбородок. Приподнял его, заставляя её смотреть на себя. – Рэмми. Её веки дрогнули. Медленно, с усилием, как будто она вытаскивала себя с другого берега. Глаза чуть шевельнулись, устремились в его сторону. Живая. Физически. Но душа... …душа явно испарилась. Он держал её крепко, пристально вглядываясь в её лицо. Ему стало трудно дышать. Эта девочка, которую он так хотел не была здесь. Не с ним. Не в теле. Лишь оболочка, выжатая, разбитая, замороженная. А за окном тем временем утро вступало в свои права. Лучи солнца скользнули по полу, по краю кровати. Мир просыпался. Но в ней жизнь явно остановилась. Он выдохнул, чувствуя, как тяжело оседает в груди. Его пальцы ослабли, и лисичка, как привидение, плавно отстранилась, села посреди кровати, опустив взгляд в пол. Ни звука. Ни вздоха. Просто сидит. Чужая, пустая, как вымытая изнутри. Мэрлин провёл рукой по лицу, встряхнулся, потёр глаза и схватил телефон. — Восемь утра... — пробормотал себе под нос. Он должен был ехать. Но оставить её в таком состоянии?.. Ему было нужно хоть какое-то подтверждение, что она может... хотя бы жевать. Хотя бы реагировать. Парень потянулся к оставленной с вечера коробке и аккуратно поставил её рядом с ней, на кровать, прямо перед глазами. — Ешь, — холодно приказал он, не глядя в глаза. — Сейчас же. Рэмми подняла взгляд. Он остановился на коробке. Долго. Безучастно. Потом снова опустился в пол. Ни одного движения. Тот шумно выдохнул носом, наклонился ближе к ней и тихо, но угрожающе произнёс. — Я могу уехать спокойно, а могу оставить тебя здесь привязанной. На случай, если вдруг тебе в голову взбредёт сбежать. Выбор за тобой, Рэмми. Съесть или цепи. Он не кричал. Его голос был ровным, без эмоций, от этого и звучал только страшнее. И всё это время карие глаза смотрели прямо на неё, в самую душу. Дрожь прошла по её плечам. Медленно, сжавшись внутри себя, Рэмми протянула руку к коробке, надеясь, что так он хотя бы на минуту отстанет. Пальцы дрожали, когда она открыла крышку. В нос ударил сладкий запах ванили и карамели. Она смотрела на пончики, как на чужеродные предметы, но выбрала один, круглый, покрытый белой глазурью с посыпкой. Пальцы сжались. Пончик смялся в её ладони, сочная начинка вытекла сквозь пальцы. Затем, сжав зубы, она поднесла комок ко рту. Откусила. Проглотила. Без вкуса. Без желания. Просто, чтобы не получить худшее. Мэрлин наблюдал молча, затем одобрительно кивнул головой. — Вот умничка. Так-то лучше, — похватил он, уже поднимаясь с кровати. Потянулся к своей красной кофте, одел поверх футболки, накинул капюшон на голову. Всё делал методично, как по привычке. Руки работали сами. После чего наклонился и достал из-под кровати тяжёлый металлический предмет — пистолет. Проверил обойму, вставил её на место с глухим щелчком и дёрнул затвор, заряжая оружие. — Сейчас быстро смотаюсь по делам. Вернусь через пару часов. — Его взгляд скользнул по ней, задержался на её лице, прежде чем он сунул пистолет в карман. — Мэрлин... — раздался хриплый, почти безжизненный голос Рэмми. Она сидела, сжав в пальцах остатки пончика, не глядя на него. — Пожалуйста... Я хочу к Кире... Это было единственное, чего она действительно хотела. Пусть её похититель наконец смилуется. Пусть этот кошмар скоро закончится. Он обернулся. Взгляд стал холодным. Ни намёка на сочувствие. Только тихое раздражение от услышанной просьбы. — Нет, — ответил резко, не давая шанса. — Даже не начинай. Она подняла глаза, впервые за долгое время встретившись с ним взглядом. Там не было агрессии. Только безнадёжная мольба. — Я... просто... — начала она, но не успела договорить. Мэрлин шагнул к ней, навис, его тень заслонила весь свет в комнате. — Ты не вернёшься к нему. Ни сейчас, ни потом. Он тебя потерял. А ты теперь моя. Прими это наконец, — голос был тихим, но в каждом слове чувствовалась уверенная жёсткость. Тот сделал паузу, взвешивая слова и продолжил, не отводя взгляд. — Или ты хочешь, чтобы я начал относиться к тебе так, как твой «любящий» абьюзер? Рэмми застыла. В её глазах тут же вспыхнуло разочарование, а сердце сжалось от страха. Она резко покачала головой, не смея даже думать о таком. Видеть Мэрлина в гневе ей ещё не доводилось, но даже без этого она знала, что тот не лучше Киры. Может, спокойнее, сдержаннее, но всё равно.. такой же. С такой же тьмой внутри. Просто прятал её лучше. Как же он может всерьёз надеяться, что она его полюбит? Мэрлин сам не мог до конца понять, почему в нём вспыхивает злость при каждом упоминании имени Сикариуса. Казалось бы, он получил всё, о чём мечтал — ту, на кого так долго покушался, на кого смотрел украдкой годами. Теперь она принадлежала ему. Его девочка. Его трофей. И всё же где-то глубоко внутри зрела проблема, отравляющая даже эту мнимую победу. Эмир. Появление этого сильного, холодного дампира разрушало всё его спокойствие. В нём было что-то такое, чего парень не мог победить — мудрость, сила, та пугающая несокрушимость, которой так восхищалась Рэмми. Она тянулась к нему. Даже неосознанно. Словно утопающий тянется к свету в конце мрачной воды. В её глазах Эмир был защитником, единственным островком безопасности в этом безжалостном мире. Пока он исчез из их жизни, это давало иллюзорную передышку. Но Мэрлин прекрасно понимал, что стоит тому вернуться... и Рэмми уйдёт за ним без колебаний. И удержать её будет уже невозможно. Нарастающее напряжение сжимало его изнутри. Где-то в глубине он уже знал: этот момент неизбежен. Как ни сопротивляйся, как ни закрывай глаза. И страх разъедал его медленно, мучительно. Он боялся. До дрожи в руках, до леденящего холода под кожей. Потому что был всего лишь человеком, обычным, слабым, без той ужасающей силы, что текла в венах оборотней. Что уж говорить про того, кто носил в себе проклятие и волка, и вампира? И если дело дойдёт до борьбы, он не выдержит. Не сможет отстоять её. Сознание собственного бессилия душило, затапливая грудь безысходной, удушающей паникой. И чем яростнее он убеждал себя в обратном, тем сильнее чувствовал, что проигрывает ещё до начала битвы. В отличие от Сикариуса, ему удавалось справиться с нарастающим штормом внутри. Он не позволил страху взять верх. Спокойно, почти машинально, он подавил тревогу, затолкал её глубоко в себя, словно захлопнул крышку сундука, из которого уже рвались наружу тени. Лицо осталось холодным и непроницаемым. Ни одна мышца не дрогнула. Ни малейшего признака волнения. Он знал, как скрывать свои слабости. Умел быть пустым. Сикариус на его месте давно бы сломался. Сорвался. Вырвал бы из груди весь яростный страх, обрушив его на всё вокруг. Разнёс бы стены, сорвался бы на тех, кто оказался рядом, пока последняя капля сил не выжгла бы его дотла. Но Мэрлин был другим. Он выбрал молчаливую борьбу. И это делало его вдвойне опасным. Рыжеволосая успела заметить, как его выражение лица изменилось в одно мгновение, но она не могла понять, что стало причиной этого. Всё произошло слишком быстро и её разум не успел схватить суть перемены. Внешне он оставался прежним, но в его глазах что-то затмило прежнюю уверенность, оставив лишь холод и недосказанность. Затем мысли девушки сменились другим. Она останется одна. Можно сбежать. Но куда? Вспомнив свою жизнь, та поняла, как никогда не выходила из дома без своего оборотня, как её мир был ограничен только тем, что рядом с ней был он. Она даже не знала, как идти по улице одной, как вообще дышать без его присутствия. Сможет ли она преодолеть страх? Смогла бы она выбраться из этой ловушки, несмотря на собственную неуверенность и страх перед миром? Мэрлин был слишком самоуверен. Он верил, что её страх будет сковывать её движения, что боль и рубцы на душе и теле не дадут ей решиться на побег. Ему даже в голову не приходило, что Рэмми была сломлена куда глубже, чем он мог представить. Что её психика, некогда хрупкая, теперь превратилась в обломки, а разрушенные границы перестали удерживать её внутри знакомых рамок. Но даже осознавая хрупкость её состояния, он не мог повернуться спиной к Сикариусу. Невозможно было вычеркнуть из сердца того, кто когда-то был ему столь дорогим. И даже теперь, утопая в собственном предательстве, парень продолжал цепляться за память о нём. Он разрывался между двумя мирами: девушкой, которой жаждал обладать, и другом, которого, несмотря на всё, не переставал ценить. И в этом метании тот не замечал самого страшного, что сам стал причиной их общего краха. Но признать это перед собой... Было не так просто. Он судорожно строил в голове план, как удержать рядом обоих — и друга, и девушку, которую успел сделать пленницей своих желаний. Но сколько ещё могла продлиться эта игра на два фронта, прежде чем всё неизбежно рухнет? — Я скоро вернусь. Дверь закрою. Не забивай себе голову глупостями. Мэрлин протянул руку, стремясь легко коснуться её между пушистых лисьих ушек. Но Рэмми, почувствовав движение, дёрнулась в сторону, как обожжённая. Её взгляд был полон недоверия и тревоги. Такой ответ не устраивал его. Он приблизился, подавив раздражение, и всё-таки провёл пальцами по её волосам, растрепав их нарочито небрежным жестом. Потом резко развернулся, не оглядываясь. Щелчок замка прозвучал слишком громко в пустой комнате. За окном на железных прутьях отражался блеклый свет дня. Решётки оставались на месте. И выхода, казалось, не было. Но она не верила в безысходность. В глазах снова заплясали слёзы. Не в силах сдержаться, она всхлипнула. — Эмир... ты единственный, кто может меня спасти... пожалуйста... — её шёпот дрожал в воздухе, будто молитва, обращённая к тому, кто был для неё последней надеждой.