Глава 24.

Мэрлин не двигался. Только смотрел, прямо, глубоко, с каким-то странным, мягким спокойствием. Никакой паники, ни капли. Его плечи были свободно опущены, в теле ни намёка на напряжение. Как будто в его сторону смотрело не дуло пистолета, а всего лишь печальный взгляд уставшего зверька. Губы дрогнули, и он вдруг улыбнулся. С тем редким выражением лица, которое бывает только в моменты абсолютного принятия. Улыбка не победителя, не спасителя, не манипулятора. А человека, который вдруг увидел в разбитой душе напротив что-то до боли родное. — Ты же не выстрелишь, — его голос был тихим, но проникал сквозь кожу. Не упрёк, не насмешка, не вызов. Уверенность, теплая, обволакивающая. Пальцы на пистолете дрогнули. Девушка застыла с прижатыми ушками к голове, не в силах понять, что чувствует. Почему он... улыбается? Почему не боится? Почему не оттолкнул, не выхватил, не заорал, как сделал бы любой другой? Почему смотрит на неё так, словно любит?.. Эта крошечная трещина в её взгляде, то самое мгновение сомнения и растерянности, стала его возможностью. Тенью скользнуло в глазах что-то другое: резкость, решимость, инстинкт. Парень двинулся вперёд быстрым и точным рывком. Холод металла чуть не задел его кожу, но он уже сжимал её запястье, выворачивая ладонь с поразительной точностью. Пистолет выскользнул из пальцев и глухо плюхнулся на покрывало, перекатившись ближе к подушке. Она не успела даже вскрикнуть. Тело Рэмми тут же оказалось прижатым к матрасу, а тяжесть мужской фигуры накрыла её сверху, его дыхание было совсем рядом, резким и горячим. Он ловко прижал её запястья к подушке, не давая ни дернуться, ни повернуть головы. Всё произошло за секунду. И теперь она лежала, застывшая под ним, с расширенными от шока глазами, не в силах осознать, произошло ли это на самом деле... — Прости, рыжая, — выдохнул он ей в лицо, его дыхание горячее, кожа пахнет мылом и чем-то тревожно знакомым, — но ты перешла черту… Он удерживал её крепко, но не жестоко, в его хватке не было злобы, только твёрдость. Пальцы сжимали её запястья так, что та чувствовала каждый пульс под его кожей, каждый ритм бешено колотящегося сердца. Его лицо нависло совсем близко. Настолько, что она ощущала тепло его дыхания на своей щеке, и ей некуда было деться, некуда отвести взгляд. Теперь в его глазах не было ни капли той прежней нежности. Только напряжённая тишина перед чем-то опасным, комок эмоций, который он с трудом держал взаперти. Ему было не всё равно. Это чувствуется в каждом его движении, в каждом тяжёлом вдохе, в том, как дрожали его пальцы на её коже. Он не мог отпустить. Не хотел. Голубые глаза девушки расширенные, растерянные, казалось, она до сих пор не могла поверить, что это всё наяву. Дыхание вырвалось судорожным вдохом, и она ощутила то, как же он силён. Как легко может отобрать контроль, власть, даже мысль. — Не делай так больше, — его голос дрогнул у самого её пушистого ушка, а запястья оказались сжаты чуть сильнее, ровно настолько, чтобы она почувствовала, что это приказ. Тишина снова окутала комнату. Лишь шум их дыхания, и сердце девушки, что грохотало в груди, хотело вырваться наружу. Взгляд её прилип к потрескавшейся краске на стене, куда угодно, только не на него. Мэрлин медленно опустил голову и посмотрел вниз, туда, где её ноги были прижаты друг к другу, сбивчиво вздымаясь от страха и смущения. Там, где тонкая ткань платья уже не служила защитой, лишь жалко съёжилась у талии, обнажая кожу, слишком бледную, слишком беззащитную, покрытую едва заметными веснушками. Он медленно протянул руку, не с порывом или силой, а с каким-то непонятным внутренним притяжением. Горячая ладонь легла на её бедро, и весь мир рыжеволосой сузился до этого пятна жгучего контакта. Её тело предательски замерло, будто пригвождённое этим прикосновением. Лисьи ушки дёрнулись в испуге, зрачки расширились ещё больше, вбирая тусклый свет комнаты. Грудь вздымалась неровно, каждое дыхание обжигало горло. — Зачем ты… — прошептала она, не поднимая взгляда. Его большой палец провёл едва заметную линию по внутренней стороне бедра, и всё внутри неё сжалось ещё больше, не от боли, а от чудовищной, унизительной нежности этого жеста. Мэрлин наклонился чуть ближе, не убирая руки. Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Его лицо было так близко, что девушка чувствовала каждый выдох на своей щеке, и то, как каждый его взгляд обжигал кожу сильнее любых прикосновений. Он склонился ближе, глаза были полны той самой безмолвной жажды, желания понять, утешить… и поцеловать. Его губы были всего в нескольких сантиметрах от её, дыхание стало тяжелее, пальцы на бедре чуть сильнее сжались. Он почти коснулся… И тогда — резкий рывок. Рэмми рванула голову в сторону, так резко, что рыжие пряди хлестнули его по лицу. Разрыв. Дистанция. Воздух ворвался в лёгкие, как холодный удар, и она наконец смогла дышать, хоть и прерывисто, хоть и с дрожью. Но он не отстранился. Не отпустил. Только замер, наблюдая, как её грудь вздымается, как дрожат ресницы, как губы слегка приоткрылись, не в приглашении, а в немом испуге. Морщинка пролегла на её переносице, ушки всё ещё прижимались к голове, как у враждебно настроенного зверька. Губы поджались, и она тихо прошептала. — Не надо… Её голос был дрожащим, уязвимым. И парень замер. Взгляд задержался на её щеке, такой мягкой и всё ещё горячей от напряжения. Он видел, как рыжая отводит лицо, как брезгливо морщится и дрожит под его рукой. Но именно эта дрожь, не страх, а слабость, включила в нём что-то. В его карих глазах не осталось ни капли той мнимой нежности, только плотный, тяжёлый голод. Пальцы на её бедре сжались сильнее, уже не ласково, а властно, оставляя на коже лёгкие розовые отпечатки. — Не отворачивайся… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, голос звенел напряжением, и прежде чем она успела уклониться, его пальцы обхватили её подбородок, жёстко, не терпя отказа. Тот повернул её лицо к себе, силой выдёргивая из оцепенения, в которое она попыталась сбежать. Рэмми вскрикнула, коротко, прерывисто, жалобно. Но даже этот крик был как эхо, слабый и неуверенный. Её руки ухватились за его запястье, не столько сопротивляясь, сколько цепляясь, теряясь в этом водовороте из страха, боли и чего-то гораздо сложнее. Чего-то, от чего внутри разрывалось на части. Он не дал ей и секунды. Ни на вопрос, ни на упрёк, ни на бегство. Просто бросился вперёд и впился в её губы. Поцелуй был грубым, резким, отнюдь не о пощаде. Это было что-то дикое, яростное, словно он пытался вырвать её из темноты, вытолкнуть из этой пустоты, доказать, что она живая. Она здесь. С ним. Он целовал её с напором, и без осторожности. Его губы требовали, властвовали, срывались на горечь. И каждый вдох, каждый захват губ — это был вопль, беззвучный, утопленный в поцелуе. А пальцы его второй руки всё также вжимались в её бедро, оставляя тепло и жёсткость. А она... просто лежала под ним, распятая на кровати между его весом и своим страхом. На несколько долгих секунд девушка застыла. Ни вдоха, ни движения, только расширенные зрачки и бешено колотящееся сердце, пытавшееся выскочить наружу. Пальцы отчаянно вцепились в его футболку, попытались оттолкнуть, вырваться, но безрезультатно, он держал её крепко, с той же пугающей уверенностью, с тем же жаром, что буквально прожигал её кожу сквозь одежду. И это ощущение… было слишком знакомым. До тошноты. До боли в желудке. До дрожи в пальцах. Контроль. Сила. Давление, под которым ломается воля. Это было в нём — то же, что и в Сикариусе. Та же абсолютная власть над её телом, та же невозможность сказать «нет», когда он уже решил за неё. И не важно, что имя другое, лицо другое, руки другие — суть... суть обжигала точно так же. Но сквозь ужас вспыхнуло нечто иное. Обида. Боль, такая яркая, что даже губы задрожали. Он не понял. Не увидел. Не услышал. Промчался сквозь её страх, будто его не было вовсе, будто она просто молчит — а значит, согласна. Словно можно вот так же — силой. С напором. С желанием, которое ей не принадлежит. И в этом ярком всполохе боли появился страх. Не за тело. За душу. За то, что всё снова повторяется. Что она снова просто чья-то слабость. Не человек, а чужая собственность. Он оторвался от её губ, тяжело дыша, казалось, в нём сгорала последняя нить самоконтроля. На губах блестели следы прежнего порыва, а взгляд стал тёмным, глубже ночи, срываясь на бездонную пропасть, в которой было что-то жгучее — злость, жажда, потребность. Тот снова склонился ниже, его дыхание обжигало кожу возле уха, жарко, настойчиво. — Ты никуда не денешься… — пробормотал он с хриплой уверенностью, в которой не осталось ни капли сомнения. Девичье тело дёрнулось под ним, словно ток прошёл по позвоночнику. Лисьи ушки прижались к голове, пальцы судорожно сжались в простынях. Она пыталась отстраниться, на сантиметр, на полвздоха, но всё было тщетно. Его рука скользнула по обнажённому плечу, крепко удерживая, в то время как рот спустился к её шее. Каждый поцелуй был горячий, тяжёлый, будто Мэрлин метил её заново, вновь и вновь. Его губы вжимались в кожу с нарастающей жадностью, оставляя за собой влажные следы, а затем он укусил. Резко, хищно. Рыжая вздрогнула, задохнулась от неожиданности, глаза зажмурились от боли. Слёзы застилали взгляд. Не от укуса, от чувства, как всё соскальзывает из рук. Паника и унижение. Страх, который знаком ей до боли. Он забирал её свободу, забирал контроль, как будто имел право. И всё это с тем же напором, с той же неистовой яростью, что когда-то была у другого. — Перестань… — её голос был наполненный дрожью. Это была мольба, слабая, пока её душа сжималась под тяжестью происходящего. Но он не остановился. Его дыхание становилось всё прерывистей, всё горячее, остатки здравого разума терялись с каждым выходом. Пальцы, уже не стесняясь, скользили вдоль её тела, запоминая каждую выемку, каждый изгиб, неумолимо прокладывая себе путь. Парень накрывал собой, тяжёлый, давящий. Каждое движение целенаправленное, он хотел растворить её в себе, стереть границы между ними. Её сердце колотилось, гулко, громко, больно. Внутри всё кричало, тело стыло и горело одновременно. Паника сжимала горло, не давая вдохнуть полной грудью. Рэмми металась глазами по комнате, словно могла найти что-то — кого-то — кто спасёт. Кто вырвет её отсюда. — Нет… — вырвалось из неё, сдавленно, как болезненный вздох. Слишком слабо. Он не остановился. То ли не услышал, то ли просто не счёл нужным услышать. Его рот вновь припал к её шее, к ключице, к чувствительной коже под подбородком. Снова и снова. Пульсация от его прикосновений отдавала в мозг, в грудь, в сердце. Он продолжал, поглощая, и казалось, каждый её протест только разжигал в нём жажду быть ближе, быть первым и последним, быть всем. В какой-то отчаянной вспышке сил, трепещущая лисичка резко дёрнулась, и сдавленно всхлипнув, толкнула его в грудь. Не с яростью, с инстинктом выживания, последним всплеском сопротивления. Его тело поддалось, и он чуть откатился в сторону, не сразу осознав, что происходит. А она уже отползала, вжимаясь в край кровати, как в спасительный берег. Колени вжаты в грудь, дрожащие ладони судорожно сжимают ткань на ногах. Её хвост дрожит от страха, уши прижаты к голове, исчезли — сникли — как исчезла и её уверенность. Она не плакала, но глаза были полны той глубокой боли, от которой першит в горле. Мэрлин, ещё мгновение назад охваченный жаждой и неистовством, теперь сидел в тени, с растрёпанными волосами, тяжело дыша. Его грудь поднималась с надрывом, а в глазах застывшим льдом легло что-то... ужасающее. Он не сводил взгляда с неё, не от страсти, не от власти. От осознания. Девушка пряталась в углу кровати, вжимаясь спиной в изголовье. Не двигалась, даже не моргала. Только смотрела на него исподлобья, с болью и паникой, с молчаливым укором. И он тоже молчал. Этот тягучий, удушающий вакуум тишины заполнил комнату, оседая на плечах. Он не кричал. Не извинялся. Просто... сидел. И это было хуже. Её глаза, распахнутые, не отпускали его ни на миг, следили, выискивали малейший намёк на движение, на перемену в выражении лица. Темноволосый чуть наклонил голову, и её сердце сорвалось с ритма, будто выпало из груди, ударилось об пол и не решилось вернуться. Он поднялся. Медленно и беззвучно. В каждом движении сквозила пугающая грация. Ни слова, ни жеста, только шаг. Один. Второй. И снова тишина. Та самая, обволакивающая, давящая. — Не надо… — сорвалось с её губ. Не умоляюще. Не со страхом. Просто... пусто. Голос был пуст. Опустошённый... может всё внутри уже сгорело. Мэрлин подошёл ближе, и кровать издала скрип. Рыжая, затаив дыхание, прижалась ещё сильнее к стене. Его рука медленно потянулась вперёд, и каждый миллиметр этого движения обжигал её нервные окончания. Неотвратимость. Когда пальцы коснулись её волос, она замерла. Совсем. Внутри раздался крик, беззвучный, мольба, паника, но тело не двигалось. «Не дыши. Не шевелись. Может, всё закончится.» Мужское прикосновение сначала было осторожным и лёгким, даже ласковым. Попытка успокоить. Но с каждой секундой движения становились увереннее. Пальцы прошлись по её голове, и от его ладони тут же по её шее вниз побежали мурашки. Каждое движение как обратный отсчёт, как предвестие беды. Её тело инстинктивно сжалось, взгляд метался в панике. И тишина снова. Давящая, ужасная. Каждое его прикосновение обжигало, как кислота. Каждое слово вязло в её сознании, как яд. Она хотела кричать, но её голос исчез. Хотела убежать, но её тело больше не слушалось. Его пальцы всё ещё перебирали её волосы, но теперь движение стало тверже, больше властным. Рука скользнула вниз, обхватив её подбородок, и заставила поднять глаза. Она попыталась отклониться, но его пальцы впились в кожу, не больно, но так, чтобы она поняла: сопротивление бесполезно. — Рэмми, посмотри на меня. Она не хотела. Но её тело подчинилось само. Карие глаза парня были тёмными, как смола, и в них не было ни капли сожаления. Только холодное, безраздельное право трогать её, держать, решать за неё. Другая рука легла ей на колено, тяжёлая, сильная. Девушка сжалась, но он лишь прижал её к матрасу, не позволяя отодвинуться. Ладонь двинулась выше по её бедру, и мир сузился до этого прикосновения — неотвратимого. Пальцы впились в её талию внезапно, с такой силой, что у неё вырвался короткий, обрывистый вдох. Он дернул её к себе резко, и грубо. Кровать прогнулась под их весом. Девушка попыталась оттолкнуться, но он уже был поверх неё, его тело снова прижало её к матрасу, а её руки перехвачены и прижаты над головой. Всё это время он пытался быть терпеливым, играть в благородство, давать ей шанс «осознать» его чувства. Но теперь, когда она была здесь, в его власти, когда ничто не мешало ему… что ещё оставалось? Его дыхание сбилось, стало резким, прерывистым, он сам не мог справиться с тем, что творилось внутри. В груди что-то кипело, бурлило, ломало изнутри. Виски гудели, каждый стук сердца отдавался в голове. Парень смотрел на неё, на её сжавшееся тело, прижатые к голове ушки, испуганный взгляд, и внутри стремительно нарастала ярость. От ненависти. От боли, которую тот не имел права чувствовать, но чувствовал. Этот страх в её глазах… этот ужас, не перед кем-то чужим, перед ним. Он вгрызался в него глубже, чем когти. Он ненавидел её за это. За то, что тряслась, как перед чудовищем. За то, что его прикосновение вызывало дрожь, не от желания, а от отвращения. Он ненавидел её за то, что её сердце, мысли, слёзы… всё принадлежало другому. Сикариусу. Он чувствовал. Видел. Знал. И чем больше осознавал это, тем яростнее сжимал её руки, тем отчаяннее хотелось закричать, затрясти её, заставить смотреть на него. Только на него. — Я люблю тебя, — озлобленно проговорил он, и это звучало как заклинание, как проклятие. — Я всегда любил тебя. Кожа на её запястьях побелела под его пальцами. Мэрлин чувствовал каждую прожилку, каждый тонкий хрупкий сустав, каждый нерв. Он вдохнул её запах — горьковатый от пота, сладковатый от шампуня, и в груди что-то дико и неистово забилось. Тело девушки напряглось, губы разомкнулись, а глаза, огромные, голубые, с расширенными зрачками выдавали ужас. — Ты... — отчаянно проскулила она, но... Темноволосый не дал договорить. Его ладонь резко опустилась на её рот, пригвоздив голову к подушке. Пальцы впились в щёки, ощущая под собой влажность её прерывистого дыхания. — Замолчи, — прошипел, наклоняясь так близко, как только можно. — Даже слышать не хочу. Вторая рука скользнула вниз и рванула подол её платья, ткань затрещала по шву. Рэмми, зажмурившись, замычала в его руку, и этот звук обжёг его, заставил немного опомнится, но это уже не помогло. Она дёрнулась, но парень тут же прижал её к матрасу всей тяжестью своего тела. Тот больше не думал. О её эмоциональном состоянии или последствиях. — Я так долго ждал, — голос его звучал хрипло, срываясь на низких нотах. — Ты не представляешь, как тяжело было сдерживаться. Она попыталась вырваться. Бесполезно. Мужская рука, всё ещё прижимающая её рот, сместилась ниже, к горлу. Не сдавливая, пока нет. Просто ощущая пульс, бешено стучащий под кожей. Пальцы впились в её бедро, оставляя красные полосы. — Открой глаза, — приказал он. Девушка не послушалась и лишь в панике отрицательно замотала головой. Мэрлин наклонился ниже и губы обожгли её шею, затем зубы слегка сжали кожу на плече, не кусая, просто предупреждая. Лисичка жалобно пискнула. Но звук снова был поглощён его ладонью, превратившись в глухой, бессильный стон. Тени на стене смыкались в причудливый узор, когда тот наконец переступил последнюю грань. Свободная рука рванула остатки ткани, обнажая бледную кожу. В свете лампы её тело казалось почти прозрачным, как фарфор. Когда её веки наконец дрогнули, он увидел в этих глазах то, что так жаждал – чистый, неразбавленный ужас. Она лежала неподвижно, лишь её пальцы судорожно сжимали простыню. Белая ткань рвалась под ногтями, оставляя дырявые следы. – М.. Мэрли.. Стой.. — её голос звучал разбито, прерываясь на всхлипы. – Слишком поздно для просьб, – проворчал он, прижимая её сильнее к матрасу. Его колено грубо раздвинуло её ноги. Пальцы прошлись по её внутренней стороне бедра, чувствуя, как мышцы подёргиваются от прикосновения. Она сжалась, захныкала, пытаясь закрыться, но он легко преодолел сопротивление, и её протест потонул в его поцелуе. Грубом, требовательном, лишающем воздуха. Он чувствовал, как её губы дрожат, как тело напрягается в тщетной попытке вырваться. Но что с того. Вскоре Мэрлин окончательно стёр последнюю преграду между ними. Воздух стал густым, каждый вдох обжигал лёгкие. Мир сузился до точки, до жгучего давления между бёдер, до его тяжёлого дыхания в её волосах, до мучительного растяжения тканей её тела, которые не хотели поддаваться. Боль. Острая, разрывающая, неправильная. Рэмми зажмурилась, но слёзы всё равно просочились сквозь ресницы, скатились по вискам и исчезли в волосах. Кровать под ними скрипела – ритмично, издевательски. Он внезапно напрягся, его ногти впились ей в кожу, и она поняла, что сейчас случилось то, что уже нельзя будет отменить. Теперь девушка знала, что-то внутри неё сломалось, безвозвратно. Её мучитель что-то говорил, но слова тонули в густом тумане. Единственное, что она могла разобрать – её имя, повторяемое снова и снова. Она закрыла глаза. Тьма оказалась милосердной. Каждое движение отзывалось неприятным трением, каждый его толчок вгонял глубже в матрас. Каждое движение отдавалось жгучей болью. Её мышцы судорожно сжимаются, пытаясь вытолкнуть незваного гостя, но это только усиливало трение. Та чувствовала всё – его пот на своей коже, дрожь в его мускулах, тот момент, когда он наконец вошёл до конца и замер, прижавшись лбом к её плечу. – Наконец-то… – его голос дрожал. – Ты наконец моя. По-настоящему. Тишина. Только прерывистое дыхание Мэрлина, да лёгкий стук капель за окном. Дождь начался внезапно, будто небо не выдержало и разорвалось. Он медленно вышел из неё, почувствовав, как её тело судорожно сжалось. Последняя попытка отгородиться. Но теперь уже поздно. Всё поздно. Перевернулся на бок и потянул её к себе. Руки обвили её хрупкое тело, прижали к груди так крепко, что рёбрам стало больно. — Ты теперь моя, — прошептал он ей в макушку, утыкаясь губами в спутанные волосы. — Навсегда. Слёзы стекали по её щекам дорожками, беззвучными, но обжигающе горячими. Они капали на его кожу, лёгкие, невесомые, но оставляющие за собой след, выжигали в нём вину, которую тот не умел или не хотел признавать. Он почувствовал их. Замер. Потом крепче обнял её, пряча в себе каждый дрожащий вдох, каждую крупицу чужой боли. — Всё хорошо, — лишь пробормотал, медленно проводя ладонью по её спине. Его голос был тёплым, тихим… но пустым. Ложь в нём звенела на грани слуха. Рыжеволосая не ответила. Просто закрыла глаза. Внутри было пусто. Холодно. И очень тихо. Она представляла, что её нет. Что её тело — просто пустота в его объятиях, тень, которую можно не заметить. Дым, который развеется с первым порывом ветра. Но его руки держали крепко. Слишком крепко. Словно боялись, что она и правда исчезнет. Снаружи дождь барабанил по крыше с нарастающей яростью. Мир плакал за неё — громко, навязчиво, без конца. Пальцы парня медленно сжимались и разжимались, ритмично, машинально, в такт собственному дыханию — тяжёлому, но беззвучному. А она… почти не дышала. Всхлипы были глухими, еле различимыми, словно исходили не от живого человека, а от сломанной куклы, запертой в собственном теле. Лицо зарыто в подушку, плечи дрожали, слёзы впитывались в ткань — капли боли, теряющиеся без следа, как и её вера в то, что всё может быть иначе. Что-то внутри скрипело, ломалось. Не с криком, а с предательской, мучительной тишиной. Это была не просто боль — это было крушение целого мира, которое никто не увидит. За окном дождь лил без устали, словно хотел прорваться внутрь, вымыть из этой комнаты весь ужас, всю вину, всю боль. Но стекло было крепким. Слишком крепким. Ни один ливень не смог бы пробиться сквозь стены, выстроенные из страха и отчаяния. Каждый вдох был уже не жизнью, а привычкой… слишком пугающей, чтобы от неё отказаться. Рэмми не знала, сколько ещё сможет это выдерживать. Не знала, наступит ли день, когда вновь прозвучит её голос — настоящий, живой, а не те хриплые обрывки дыхания и сдавленные стоны, в которые он превратился. Тот голос, что когда-то пел, спорил, шептал теперь остался в другом теле, в другой жизни. А рядом лежал тот, чьё дыхание было ровным и убаюкивающим. Такой контраст между ними. Он лежал, как ни в чём не бывало. Спокойный. Целый. В то время как она чувствовала себя разорванной. Девушка вжалась в подушку, хотела нырнуть в неё с головой, исчезнуть. Не от него. От самой себя. От мыслей, от образов, от засевших в памяти мгновений, что уже начали тянуть тонкие корни по сознанию, заплетаясь в клубок паники. Только дождь не унимался. Он всё лил, упорно, с какой-то отчаянной преданностью. Прошёл час. Или два. А может, вся жизнь растеклась по этим стенам, прилипла к потолку, потонула в тяжёлом воздухе комнаты. Время больше не тикало, оно застряло, затаилось. Никаких лишних звуков. Она лежала, распластавшись на кровати, не шевелясь, не издавая ни звука, и, даже дыхание стало осторожным, сдержанным. Слёзы продолжали стекать по её щекам, тело всё ещё пыталось освободиться от ужаса. Механически. Без эмоций. Без смысла. Только тёплая влага, которая исчезала в подушке, оставляя после себя солёные следы, как шрамы. Тело больше не ощущалось. Оно стало оболочкой, пустой и холодной. Как чужая кожа. Как костюм, в который её заперли. Она не знала, где заканчивается она сама, и где начинается это ощущение ломающейся внутри жизни. Боль была не острая, а глухая, вязкая, глубинная. Не пронзала, скорее обволакивала. И Рэмми казалось, что так будет всегда. Мэрлин лежал рядом, и его рука всё ещё лежала на её боку, а она боялась пошевелиться. Боялась, что движение может всё вернуть. Мысли плавали, спутанные, рваные. Она даже не могла сосредоточиться на чём-то одном. Лишь одно имя витало в её голове. Сикариус. Он бы… Он бы убил. Разорвал. Он бы в тот же миг набросился на него, если бы только знал. Но как рассказать? Как смотреть в его глаза и говорить это вслух? Как произнести такие слова, когда даже самой себе страшно признаться? Когда не веришь, что всё это правда, а не очередной кошмар? Она сжалась сильнее. Страх сковал каждую её мысль. Не за себя, за то, как он отреагирует. За то, что может начаться потом. Она не могла пережить ещё одну боль, не могла потерять его. И всё, что оставалось — это продолжать лежать, не дышать слишком громко и надеяться, что когда-нибудь всё это исчезнет. Но сейчас всё рушилось.

...

В комнате царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя за окном. Девушка почти не двигалась, не издавала ни звука. Её слёзы иссякли, оставив после себя только солёные следы на коже и затуманенный, отсутствующий взгляд. Она лежала, завернувшись в плед, как в защитную оболочку, и надеялась, что та сможет её спасти. Рэмми казалась потерянной, выжженной изнутри. Душа покинула тело, а вместо неё осталась только хрупкая оболочка, наполненная страхом и болью. Её пальцы судорожно сжимали край пледа, а дыхание было таким тихим, что едва уловимым. Сознание не выдержало. Потухший взгляд закрылся веками, и она провалилась в долгожданную темноту. Там не было боли. Не было страха. Только покой, холодный и безжизненный. Парень это заметил. Его рука, всё ещё лежавшая на ней, медленно соскользнула. Он выпрямился, сел и осмотрел её, будто только сейчас осознал, насколько хрупкой та выглядела. Собрал клочья порванной одежды, скомкал и бросил на пол, не глядя. Ухватился за плед и укрыл её плотнее, машинально. Молча привёл в порядок свою одежду, сел на край кровати и достал сигарету. Пока пепел сгорал, он смотрел вперёд, не мигая. Он добился своего. Сломал её. Раздробил всё, что в ней было светлого. И теперь перед ним лежала девочка, у которой забрали нечто гораздо большее, чем тело. И вместо удовлетворения — тишина. Опустошающая, давящая на виски. Он выдохнул дым, горький, едкий, такой же тяжёлый, как и тишина в комнате. Его пальцы чуть дрожали, хоть он и не хотел этого признавать. Всё получилось. Она теперь полностью его. Без остатка. Без выхода. И всё же… что-то в этом казалось не таким. Темноволосый затянулся, и огонёк на конце сигареты на миг осветил его лицо, подчеркнув пустоту в глазах. Горечь табака не перебивала ту, что застряла в горле. Он ожидал, что почувствует триумф. Победу. Хоть что-то… Но внутри было глухо. Всё глухо. Как будто достигнув желаемого, он наткнулся на бездну, откуда в лицо хлестали лишь тени — холодные и презрительные. Рядом, под пледом, лежала Рэмми. И её неподвижность пугала сильнее чего либо. Словно она умерла. Нет, хуже. Он видел, как в ней угас свет. Как исчезла та, что сопротивлялась, огрызалась, плакала, путалась в эмоциях. Теперь она была просто… тенью себя. Мэрлин потёр лицо ладонью, проводя по скулам, по губам. На пальцах осталась соль её слёз. Он не мог избавиться от её взгляда. Он видел его даже сейчас, когда она не смотрела. Видел в воображении, чувствовал в груди. Она смотрела не с ненавистью… а с отчаянием. С предательской верой, которую он сам затоптал. Он помнил, как она дрожала. Помнил, как пыталась оттолкнуть его. Как её голос ломался, и пальцы судорожно цеплялись за простыни. И всё это — ради чего? Ради секундного контроля? Ради желания, что теперь казалось отвратительным и фальшивым? Взгляд устремился в пол, и тот почувствовал, как что-то внутри него сдавливается. Не раскаяние. Нет. Он слишком далеко ушёл для этого. Но… тревожный, ядовитый осадок, будто он перешёл черту, из-за которой уже не вернётся. Докурив, тот затушил сигарету в пустой чашке на тумбочке и наклонился к девочке. Она не шелохнулась. Ни вздоха, ни звука. Он аккуратно убрал прядь волос с её щеки, наблюдая за её лицом. И тут же отдёрнул руку. Словно обжёгся. Единственное было понятно точно, с этого момента между ними — пропасть. И ни слова, ни поступка не смогут её засыпать.