April 4

      Очень сложно рассуждать о своем лучшем воспоминании, когда всё кажется дерьмом. И когда ты в этом дерьме варишься, сложно вообще представить, что когда-то было лучше. Все воспоминания отсылают к моменту ширки. Не было ничего до и не будет после. Но вас же не устраивает такой ответ.       А в этом даже есть смысл. Когда столько времени прибегаешь к искусственной стимуляции центра удовольствия, эндорфины уже не могут вырабатываться естественным путем в ответ на внешние сигналы. Звучу как какой-то профессор, аж самому смешно. Как будто наркоша, вроде меня, не должен знать такие нюансы. А я вообще-то умудрился закончить колледж, так что заткнитесь.       Окей. Это как если часто принимаешь слабительное, то потом уже не можешь без него нормально посрать. Больше похоже на меня, да?       Или если постоянно облегчать себе дыхание назальным спреем, то кажется, что без него уже «не то». Ну и что вы от меня хотите, в конце концов?

***

      Не помню, сколько дней прошло. Все, как один. Ничего, блять, не происходит. Ёбаная комната ожидания смерти. Ну сколько еще талонов до меня?       Я просыпаюсь, но продолжаю спать, засыпаю, но бодрствую. Люди разговаривают со мной, но всё, что я могу — только смотреть на них. Как рыба через аквариумное стекло.       Нет сил подняться в толчок. Нет сил запихивать в себя пищу. Повернуть голову, пошевелить рукой, посмотреть в сторону. Я настолько вымотан, что кажется, будто даже сотни лет будет недостаточно, чтобы почувствовать себя лучше.       Нет сил злиться. Злость поддерживала во мне жизнь на протяжении двадцати с хреном лет, а сейчас она забилась в угол. Иногда я всерьёз думал о том, что, может, уже умер от передоза, и это — ад. Звучит не так бредово. В конце концов, наверное, я заслужил чувствовать себя так дерьмово. Но почему тогда я не помню тот сладкий момент перед смертью? Какого хрена, мистер Сэндмен?       Ну и чёрт с ним, тогда я сам придумаю.       Я танцую посреди верескового поля в платье из такого легкого материала. Мэг танцевала мне в таком платье, когда мы только познакомились. Она была обкуренная тогда, кружилась, и говорила, что хочет стать птицей. Что она уже птица, вот-вот взлетит. Вставала на носочки, и тянулась к небу, вскинув руки-крылья. Глаза её были закрыты, лицо застыло в такой умиротворенной улыбке, какая бывает только у по-настоящему счастливых людей.       А еще она рисовала меня. Мы оба были уже без одежды, только под косяком. Она сказала тогда, что я красивый.       Комната была залита красным светом, приглушенным плотными шторами. И как только она видела что-то в полумраке?       Вижу себя лежащим на кровати, затянутой шелковым бельем — тоже красным. Мне постоянно казалось, будто я сползаю, и приходилось елозить, отчего ткань забавно шуршала. — Не вертись! — вслед за этим сразу шипела Мэг.       Так странно. Вроде позировал я, но почему-то она тоже была без одежды.       Я затянулся; мне и тогда тоже стало невыносимо смешно от этого факта.       Мэг стояла перед мольбертом, с водруженным на него холстом и пыталась делать аккуратные мазки. — Тебя до этого кто-нибудь рисовал?       Я выпустил дым и покачал головой. Никогда не считал себя красавцем, и изначально был очень удивлен её предложением. Либо травка так помутила её сознание, либо она захотела так изощрённо надо мной постебаться. Палка-палка-огуречик, вот и вышел Лэсли Джонсон.       Мне нравилось смотреть за тем, как она работает. Такая сосредоточенная, в краске. Она почти не смотрела в мою сторону, но стоило хоть немного сдвинуться, вновь сыпались угрозы. — Хочешь, чтобы я нарисовала твой член ещё меньше?       И я стыдливо косился на свой член и смехотворно-рыжий лобок. Девчонкам всегда кажется, что если парень высокий, то и член у него должен быть ого-го, но ведь всё познается в сравнении. Будь я ниже, и член казался бы не таким уж маленьким, верно?       Мэг поднесла руки, вымазанные рыжей краской, к лицу, оставляя на нем пятна. Это не делало её менее симпатичной.       Мне казалось, что я более бережно относился к девчонкам, чем все окружавшие нас придурки, в народе кореша.       Во мне всегда как будто была эта тяга к прекрасному, а все девчонки, в общем-то, прекрасны. Вот и она, Мэг, сама по себе — произведение искусства, со своими достоинствами и несовершенствами.       Она была шатенка, почти брюнетка, с темными глазами и темными ореолами. Если кто не знал, парни те еще сплетники. Стоит девчонкам отойти поправить макияж, они все начинают обсуждать ореолы их сосков, бритый ли у них лобок и как сильно торчат половые губы. Отвратно, но ничего не попишешь. Я в их бурной дискуссии не участвовал хотя бы потому, что мне давно не перепадало, а уж, наверное, потом, из чувства такта.       Я обнаружил, что уже не позирую, а просто лежу, прикрыв глаза. Недокуренный косяк тлел в пальцах, когда вдруг его перехватил кто-то другой. Вариантов было немного.       Мэг уселась на меня сверху и стала водить по груди. Волос у меня почти не росло, было какие-то жалких шесть завитков, которые она бесцеремонно дергала, то и дело заходясь смехом. — Ты мне-то оставь.       Мэг продолжала бесчинствовать и щипала меня за соски, а я вздрагивал, пытаясь увернуться.       Тогда Мэгги бережно взяла мое лицо и я встретил её взгляд. Чуть грубоватые, сухие руки гладили меня по щетинистым щекам, и моя эйфория достигла пика. — Ты красивый, Лэс. Я чувствовал, как она поддевает уголки моих губ, потому что улыбался, или они улыбались, как бы отдельно.       Любая другая девчонка, наверное, сказала бы это в надежде услышать ответный комплимент, но Мэг просто потому, что искренне так считала. Она и без того знала, что прекрасна — видела это в моих глазах, ну и всего-то в зеркале каждый божий день.       В такие моменты мне казалось, что я люблю её. Не так, как они все. По-настоящему.       Мы были как дети. Вроде и без одежды, и в интересной позе, но похотью тут даже не пахло. Разве будешь ты хотеть трахнуть то, что по-настоящему любишь? Маму, или, не знаю, природу? Ну вот для меня Мэг почти то же самое. Потому что она питает меня жизнью.       Наверное, это и есть моё самое приятное воспоминание. Теперь можно и подыхать.