April 23 pt. 1

      Мэгги кормит меня с ложечки. Я узнаю её, смотрю прямо, но тупо, и открываю рот, когда она говорит «а».       Мне двадцать пять. Меня зовут Лесли Джонсон.       Я не могу даже сказать спасибо. Кажется, если я это сделаю, то либо рассыплюсь сам, либо реальность осыплется, как старая штукатурка.       Бульон пролился на футболку. Помнишь, как ты глотал чей-то хуй, просто чтобы попробовать, а сейчас не можешь проглотить даже ёбаный суп. Ты жалок, Лесли. Меня тошнит от тебя.       Мэгги выглядит уставшей. От неё пахнет молоком матери. На секунду мне кажется, что я чувствую тепло в груди, но это суп просится наружу.       Я откланяюсь от дрожащих рук Мэг и блюю на пол возле кровати.       Слышу, как спустя бесконечность она тяжело вздыхает и опускает тарелку на тумбочку.       Я закрываю глаза, и на это уходят все силы. Обещаю: когда-нибудь я изменюсь по-настоящему. А пока…

***

      День выдался самым что ни на есть славным. Холодная беспомощность почти полностью отступила, ну, во всяком случае, я теперь мог стоять на ногах и даже мало-помалу передвигаться, без сопровождения стонов.       Тем не менее, апатия разбавлялась стойким чувством отвращения. Даже подставляя солнцу свое бледное, осунувшееся лицо, я ощущал едкий комок, взбирающийся по пищеводу.       Конечно, я был не один. Мэгги отправилась на прогулку вместе с полуторагодовалой крошкой. Одной рукой она катила коляску, а другой обхватила мое плечо.       Её дочка — удивительно тихий ребенок для своего возраста. Даже когда я был наиболее чувствителен к звукам, её плач не доставлял мне дискомфорта. Она как кукла, которую девочки выпрашивают у своих родителей.       Все, включая Чарли, бывшего Мэг, считали, что это я её обрюхатил. Рыжие волосы — ген рецессивный, так что неудивительно, что девочка унаследовала материнский.       Её муж был тем еще конченным. Помните тот эпизод с косяком и щипанием за соски? Они тогда уже встречались.       И конечно, Чарли увидел ту картину. Я имею в виду, на холсте. Если б он нашел нас в комнате, мы с Мэг бы уже держались за ручки где-нибудь на кладбище.       Так вот.       И конечно, припёр меня к стенке, далеко не для того чтобы засосать. И уложил меня на лопатки тоже не для того, чтобы стянуть штаны. В больнице сказали, что еще чуть-чуть и сломанное его ботинком ребро почти проткнуло бы лёгкое.       Но на меня-то насрать, я, как назло, живучий, как мелкая членистоногая тварь. Стыдно, что Мэгги тоже влетело. Я как будто несчастливый билет. Со мной чужие жизни катятся в дерьмо.       После этого он в первый раз поднял на неё руку — разбил губу, неосторожным движением вывихнул предплечье, когда Мэг пыталась вырваться, — но далеко не в последний.       По понятным причинам после этого мы почти не общались.       Чарли был как раз из тех ярых противников наркоты. После очередной ссоры с Мэг Чарли, как обычно, искал куда выместить свою неуёмную агрессию. Избил какого-то наркошу, сублимируя, видимо, ненависть ко мне, в том числе, а может и вовсе спутав. Массивная черепно-мозговая, повлекшая кровоизлияние в мозг. Парень скончался в больнице. В общем-то оказалось, что он бы все равно сдох, может, пару месяцами позже, от СПИДа, о котором еще не знал. Это я как последняя тварь пытаюсь оправдать чужую болезненную смерть, чтобы подвести к хэппи-энду. Ведь если бы парень сдох от СПИДа, Чарли бы не загремел в тюрячку.       Главная проблема миновала, остался только Лесли. Облегчение, хоть и временное. Ну, по-крайней мере у нас есть пара лет, чтобы свалить отсюда. Или тоже сдохнуть.       И теперь у Мэг теперь двое детей: я и крошка Сэйди.

***

      Солнце слепило, лицо само по себе принимало какие-то дикие выражения. Из детской коляски послышался смех, и Мэг тоже улыбнулась. — Ты ей нравишься, Лэс.       Я хотел было заикнуться по поводу своего имени — иногда оно особенно меня раздражало, — но сдержался. Стало лень. Я лишь пожал плечами, оглядываясь по сторонам.       На улице, несмотря на чистое безоблачное небо, было прохладно, и ветер пронизывал даже через ткань джемпера, заставляя ежиться. Кругом ходили одни только старики да женщины с детьми. Ни о каких цыпах в коротких юбках и речи ни шло. Я обреченно вздохнул.       По берегу от пруда разбрелись мамаши со своими отпрысками, разодетыми как капуста. Малыш неопределенного пола тыкал в сторону уточки, что сидела на воде неподалеку от них. — Мама, я хочу погладить! — канючило оно. — Оставь утку в покое, Джеймс.       Мать отмахнулась и вернулась к телефонному разговору.       Я старался не смотреть в сторону воды, да и Мэг не собиралась к ней приближаться. — Было бы славно как-нибудь устроить здесь пикник.       Мэг мечтательно вскинула голову и теплые лучи осветили её уставшее лицо. Я загляделся.       Раньше я думал, что её глаза настолько черные, что совсем не способны отражать свет, только поглощать его без остатка, но на солнце дно всё-таки различалось. Под ними — глубокие синяки; губы все в мелких трещинках. Странно, что на щеках не отпечатались дорожки от слез. Как бы Мэг ни пряталась, я знал, что плакала она почти каждый день. Причин хватало, и слишком самонадеянно было полагать, что виной здесь один лишь я.       Я так глубоко погрузился в мысли, что не заметил перед собой мусорку и чуть не повалил её. Она стояла на земле куда прочнее, и падал уже я. Мэг не стала пытаться удержать мою костлявую тушу и позволила отправиться навстречу с матерью землей. Теперь, сидя на лысоватом газоне, я вдруг подумал, что не прочь был бы тут остаться.       Мэг выжидающе смотрела. — Я догоню, — кинул я в их сторону.       В ее глазах мелькнула тень сомнения: а не собираюсь ли я улизнуть? Может, с месяц назад я бы еще мог так сделать, но теперь даже схватка с мусоркой заканчивалась не в мою пользу. Какой мне побег? Когда я думал об этом, то уже чувствовал накатывающую усталость. Я слишком стар для этого дерьма.       Мэг еще недолго оценивала меня подозрительным взглядом, но все же сдвинулась с места. — Ладно. Мы сделаем кружок и подберём тебя. Никуда не уходи.       Я смотрел, как она медленно удаляется по пыльной парковой дорожке, а потом закрыл глаза и лёг на землю. Затылок тут же похолодило, отчего волна мурашек прошлась по всему телу. Это напомнило мне жуткий озноб в первые часы, как начинается откат, и от этого вновь затошнило. Лицо инстинктивно скривилось. Я сплюнул куда-то в сторону.       Но в целом почему-то всё уже не казалось таким дерьмовым. Солнце старалось пригреть меня, полностью объяв своим светом, как будто извинялось за доставленные ранее неудобство. Ему было похер, какой я там человек, каких натворил бед. Оно греет всех одинаково, и это даже обидно. Не все ублюдки заслуживают так нежиться.       С пруда раздавались умиротворяющие звуки. Уточки плескались и переговаривались друг с другом, наверняка проклиная весь человеческий род. Мне бы точно не понравилось, если б каждый день ко мне приходили разные типы, чтобы поглазеть, а иногда даже попытаться потрогать.       Стоило об этом подумать, как вдруг моей щеки коснулось что-то влажное.       Я открыл глаза и увидел рядом с собой пса, который тыкался в меня носом. Забавно, если он уже собирался пометить меня, приняв за ту самую злополучную мусорку. Хозяин — жирный тип с багровым лицом, — уже бежал ко мне, задыхаясь. — Спайки, фу!       Я довольно грубо отпихнул от себя пса и хотел уже продолжить наслаждаться природой, как в друг со стороны пруда раздался громкий всплеск, а за ним пронзительный крик: — Джеймс!       Кажется, мальчик все-таки смог добраться до уточки и сразу после угодил в воду.       Дыхание перехватило, время замерло. Нутро болезненно сжалось.       Его мамаша просто стояла на краю и смотрела, как сын барахтается в ледяной воде, а все утки разлетелись подальше от энергичных метаний. Одежда быстро впитала влагу и стала тянуть мальца ко дну.       Только не снова. Только не, блять, снова.       Псина жалобно заскулила, когда я дал ей по морде грязным кроссовком, пока вскакивал.       Ощущение, что прошла всего пара мгновений, как я оказался у края, а потом занырнул с головой. Глаза остались распахнуты, но вода была такая мутная, что ничего не различить. Я слепо шарил руками в надежде нащупать хоть краешек его куртки. И в конце концов ухватился. Толчок, руки обхватили что-то большое и пока еще не безвольное. Легкие жгло от недостатка кислорода, паника нарастала. Ноги скользили по илистому дну, и я не мог как следует оттолкнуться — просто прижимал к себе ребенка, удерживая его в толще.       Я снова там, в этом блядском воспоминании, стараюсь двигаться, сквозь парализующий ужас, сквозь пелену измождения. Только не останавливаться. Только не снова.