***

      Это было, конечно, неправильно. Я, конечно, погорячился. И, само собой, сразу об этом пожалел — вот прям с последним ударом ремня по тощей Илькиной заднице. В тот же самый миг осознание пришло — зря я это, ой зря! Но сделанного не воротишь.       Пацан рванулся из-под моей руки так, что майка затрещала, обернулся, натягивая штаны на пунцовую попу, зыркнул гневно, надулся. В глазах одна ненависть, ни капли раскаяния или понимания. Ну, ясное дело.       — Я тебя предупреждал? — спросил я истерично, почему-то писклявым голосом. И сам себе ответил, обиженно тряся ремнем: — Я тебя предупреждал!       Глупее сцены не придумаешь.       Илька стоит, взглядом меня прожигает, пыхтит как паровоз, слезы глотает, носом шмыгает. Вот сейчас у него из ноздри пузырь надуется и лопнет.       Трагикомедия.       — Сам виноват! — кричу я и швыряю ремень на диван. Он почему-то горячий (ремень), а на диване покрывало все в складках после нашей борьбы.       Минуту мы с ним стоим по разным углам комнаты, осознаем положение, делаем выводы, а потом он кидается мимо меня пулей в прихожую, и следом дверь входная грохочет — от души так, аж штукатурка под обоями трещит. Я за ним.       — Иларион, немедленно вернись! — кричу, а в ответ только эхо на лестнице.       Вот так живешь с мальцом, и он тебе — Иля, Илька, Ларик, Умка, пацан, сынок, — а как до ремня дело дошло, так сразу — Иларион. Хорошо не по отчеству! Откуда они вообще берутся, слова такие протокольные? «Молодой человек, пройдемте!». Черт-те что. Будто дистанцию надо выдержать — не станешь же своего сына, которого Илюшей зовешь, ремнем лупцевать, а Илариона какого-то чужого, непослушного можно.       Я по лестнице вниз — никого. Во дворе пусто. Возвращаюсь, лезу на чердак — там тоже нет. Убежал. Ну, ясное дело. Я бы тоже после такого на чай не остался.       Что было делать? Пошел посуду мыть — с завтрака еще кастрюля с подгоревший кашей в мойке отмокала. Тарелки, чашки. Ложки, вилки. Бутерброд надкусанный — мякиш съеден, а корочка брошена. Тру губкой, а руки трясутся. Банке этой, в которой мыло для посуды, чуть голову не оторвал. Паршиво. Почти домыл уже все, и тут тарелка из рук шасть — и об пол вдребезги. Я вторую беру и сам ее туда же — с чувством этак, чтобы осколки прямо в пыль разлетелись! Третью — так же. И словом еще матерным припечатал сверху. Полегчало.       Пошел за веником и совком. Прибрался. На часах половина второго. Тридцать минут прошло, а как будто полдня. Курить хочется — ужас просто!       Полез со стремянки на антресолях порядок наводить. Сто лет руки не доходили и вот дошли. Чемодан, старым тряпьем набитый, разобрал. Коробки какие-то. Остатки обоев. Что-то на помойку вынес, что-то сложил покомпактней.       Еще час убил.       Ну что, думаю, окна вымыть, что ли? Хожу по квартире, как пес цепной, не знаю, чем руки занять и голову. Покрывало на диване поправил. Подушки вытряс. Пропылесосил. Чувствую, еще час пройдет, начну штукатурку со стен голыми руками сбивать, ей-богу. Пару раз уже лбом об нее приложился. Вдруг слышу — замок поворачивается. Тихонечко так. Я тенью из прихожей прочь, чтоб не спугнуть.       Заходит. Робко, будто не домой вовсе. Носом хлюпает. Я вдоль стеночки пробираюсь и бочком, бочком к двери, чтобы пути отхода отрезать. Он меня видит, конечно, но демонстративно в мою сторону не поворачивается.       «Сынок, — думаю я, — ну не ходи ты туда больше! Что тебе там, за гаражами этими, проклятыми, медом, что ли, намазано? Я же с ума сойду, если с тобой что-то случится. И я про ремень забуду, глаза б мои его не видели!» — но это в голове все, про себя, а вслух строго:       — Ты где был? Илья?       Он молчит.       — Что за номера? Добавки хочешь? — спрашиваю. Будто у меня рука поднимется.       Тот глядит исподлобья. Карманы выворачивает, цедит сквозь зубы:       — Голубьев кормил.       — Голубей, — поправляю я.       — И воробьев.       — И воробей…       Он отворачивается, и я вижу, как его узкая спина меня ненавидит. И затылок меня ненавидит тоже. И макушка, и пятки, с которых носки сползают. И задница, конечно, тоже ненавидит — люто.       — Обедать будешь? — спрашиваю я.       По классике, прямо! Сколько раз сам над этим хмыкал, а оно все равно прорывается. Память генетическая, будь она неладна! Тридцать три раза нужно на одни и те же грабли наступить, и все равно снова наступишь в тридцать четвертый раз — проклятие родительское.       — Не буду, — рычит. И ясно, что никогда в жизни уже не будет. За стол со мной больше не сядет, в сторону мою не посмотрит. Навсегда эта обида, до самой старости!       Убегает к себе, и оттуда тишина такая, что уж лучше бы ревел, не должно быть у ребенка так тихо.       Я возле его двери кругами хожу, руки то в карманы суну, то на груди строгим узлом завяжу — один в один как мой папаша когда-то. Как же хочется сигарету, пропади оно все пропадом! Что мне ему говорить? Просить прощения? Но тогда весь эффект насмарку! Мало того, что ремнем отлупил, так теперь еще выйдет, что совсем понапрасну. Я же, в конце концов, для него и стараюсь, чтобы он понял, чтобы закрепить… Господи, чушь какая! А если я теперь извиняться полезу, ведь только хуже сделаю? Или нет? Или да?       Вхожу. Илька лежит на кровати носом к стенке. Маленький какой-то, несчастный. Я рядом сажусь.       — Ты пойми, — говорю, — я ведь не со зла! Я ведь не для того, чтобы тебе просто так больно сделать. Только у меня уже слова кончились, я уж не знаю, как тебе еще объяснить! Как мне мысль-то до тебя донести…       Молчит. Свернулся клубком, пятку чешет. Ненавидит меня вроде бы поменьше. А вдруг это разочарование? Вдруг он теперь и правда любить меня больше не будет?       — Илюш, — хриплю я нервно, — в том году старшие мальчишки по крышам гаражей прыгали и допрыгались! Один ногу сломал, другой лоб разбил. Шутки, что ли? Да и мы в свое время…       Он оборачивается. Взгляд строгий — у меня и то такой не выходит. Перебивает:       — Туда все бегают. Понимаешь? Все!       — Но ты же не все! — что мне еще остается сказать? Я же понимаю. Раз все… — И что, всем разрешают?       Фыркает. Ну, конечно. Ясное дело, что запрещают, но кого это когда останавливало в одиннадцать лет?       — Илька, — зову я устало, — ну что же делать-то будем?       — Ну и бей! — кричит он обиженно, только зад почему-то руками прикрывает.       — Ну и буду! — сержусь я.       Проклятие родительское! Пропади все пропадом! Как же хочется сигарету…