Часть 5 Двойная ошибка

      На дворе – начало июля. Сегодня я еду в один из ресторанов “своей” сети (на самом деле, у меня нет даже крупного пакета акций в бизнесе, которым мне дал порулить отец). В дороге – слышу звонок, обычно за рулем не отвлекаюсь, но после третьего звонка мне перестает нравиться эта настойчивость, и я беру трубку. - Здравствуйте. Михаил Сергеевич Воронцов? -Верно, а Вы кто? - Я заведующий отделением, где проходит терапию Екатерина Тихомирова, при ее поступлении Ваш номер был оставлен в качестве близкого родственника. Мне становится не по себе. На том конце продолжили: - Вчера вечером госпожа Тихомирова самовольно покинула наше лечебное учреждение, и мы не можем с ней связаться. Так что мы вынуждены оформлять выписной эпикриз с пометкой о нарушении режима. Вы можете забрать его, ее телефон, а также оформить возврат неистраченной суммы депозита за госпитализацию. - Подождите, как она могла самовольно покинуть Вашу больницу? Для чего у Вас сестринские посты, охрана, КПП в конце концов? - Уважаемый Михаил Сергеевич, мы не тюрьма и не психлечебница закрытого типа. Да, это нетипичная ситуация и мы проведем внутреннее разбирательство.       Я припарковываюсь у ресторана в расстроенных чувствах. Пытаюсь сообразить, где теперь ее искать, и что вообще произошло. Не могу отделаться от мысли, что каждый раз, когда есть необходимость сделать выбор, я выбираю какую-то дичь. Давно было пора начать думать своей головой. Мысленно переношусь на пару месяцев назад.       Была вторая половина марта, больше месяца прошло с момента исчезновения Катерины, и надежда найти ее таяла вместе с лежалым снегом за окном. Листовки и репосты от поискового отряда делали свое дело – даже в нашем закрытом поселке стали шептаться об этом исчезновении. Каких только диких версий не выдвигали, вплоть до того, что Катя подалась в эскорт. Господи, какая дичь. От безысходности хотелось выть, когда в одно утро ко мне постучали. На пороге стояла моя сестра Оля и ее неандерталец. Я слегка удивился. Если с Яной мы всегда ладили, то к Оле я никогда не испытывал теплых чувств, словно бы с рождением единокровной сестры исчезла призрачная надежда, что отец и мама снова сойдутся. После развода отца с Женей мы с Олей, кажется, сказали друг другу за все годы не более десятка слов. А почему мне не нравился Артем, я и сам не смог бы сказать. Под моим нелюбезным взглядом Оля спросила. - Миша, привет. Мы можем зайти к тебе? Можно было пошутить про употребление слова “мы”, но как-то не хотелось, и я кивком головы пригласил их войти. Помявшись, Оля продолжила: - Знаешь, Миша, до меня тоже дошли слухи о том, что пропала та девушка, Катя. Вы, вроде бы,… дружили. И мы с Артемом тут подумали… Мне захотелось сказать что-то вроде “Артем что, думать умеет?!”, но я прикусил язык, после всех фейлов не мне иронизировать по поводу чужого интеллекта. Оля между тем замялась и посмотрела на своего водителя. Тот продолжил: - По моему опыту, если человека сразу не найти, надо еще раз поискать среди трехсотых и двухсотых! Под моим изумленным взглядом он добавил уже не так бодро: - Я хотел сказать, надо больницы обзванивать. И … морги Последнее он произнес совсем тихо. А я отвернулся, боясь расплакаться. Я и сам понимал, что с каждым днем найти Катю живой и относительно здоровой было все менее вероятно. Но пока это не было произнесено вслух, вроде бы этого и не могло быть. Артем продолжил: - Могло случиться разное, может быть она в больнице без документов и не в состоянии сообщить о себе. Надо звонить не только по Москве, но и в Подмосковье, прилежащие регионы.       Приходилось признать, это было разумно, даже странно, что мне не пришло в голову за столько времени. Господи, я так отупел от недосыпа, или Катя была права, и я действительно полный придурок?!       Обзвон моргов великодушно взял на себя Артем (черт, у него еще не вырос нимб над башкой?), один раз нам даже пришлось с ним поехать на опознание. Это был труп совсем молодой девчонки, утопленницы, одного с Катей возраста и комплекции. Несмотря на синюшно-раздутый вид, был ясно, что, по счастью, это точно не Катя. По окончании я начал блевать прямо в коридоре, Артем невозмутимо протянул мне пакет и бутылку воды. Меня сильно подмывало спросить, сколько, приблизительно, трупов он видел в жизни и сколько человек сам отправил на тот свет. Я много времени проводил за границей и привык относиться к военной политики Отечества со снисходительным сожалением, и осуждением. Поэтому парень, сменивший поля СВО на должность водителя в богатом доме вызывал смешанные чувства любопытства и презрения. Поймав на себе мой взгляд, Артем сказал: - О чем-то хотите спросить, Михаил Сергеевич?       Под его спокойным и (возможно мне показалось), чуть снисходительным взглядом я одернул себя. Возможно, любопытство и презрение, это именно те чувства, что испытывает к нам всем Артем? Не важно. В конце концов, ни один из моих шапошных приятелей, ни отец, ни кто-то другой из персонала не предложил мне реальную помощь в решении проблем.       Обзвоном больниц занялись мы с Олей, спрашивали и о женщинах с фамилией Тихомирова и о неизвестных. Через несколько дней случилось чудо: без особой надежды обзванивая учреждения Дмитровского района, в одной из участковых больниц нам сообщили, о том, что к ним поступила девушка двадцати лет. Отчество и дата рождения были не те, но фамилия, имя, возраст… Мы поехали туда втроем. Оля щебетала о чем-то с Артемом на переднем сиденьи. Ее непосредственность слегка бесила, очень хотелось спросить, как относятся ее друзья в Америке к ее новому увлечению в России. На самом деле, я просто сильно волновался, в больнице сообщили, что пациентка в реанимации, и воображение рисовало мне картины одна другой страшней. Вдруг она настолько изуродована, что я просто не узнаю Катю, даже если это она?       Пока мы приехали, ее уже перевели в общую палату. Я зашел туда, и … Это была Катя. Она лежала на боку и спала, густые волосы закрывали часть лица, но это была она, пусть и побледневшая до прозрачности. Моя несчастная замученная девочка. На секунду мне показалось, что она не дышит, и я бездумно схватил ее за плечо, встряхивая. Сначала она вздрогнула, слегка вскрикнув, и открыла глаза. Страх сменился узнаванием, и Катя обватила меня за шею: - Ты искал меня, искал! Искал! Я знала, я знала, что обязательно найдешь!       Отъезд наш помню смутно. Муторно объяснялись с врачом, подписывая отказы от госпитализации. Я звонил следователю по делу о предполагаемом убийстве Кати. Выяснив, что человек, привезший Катю в больницу очень похож на Даниила, он сказал, что отправит опер группу.       Пока ехали, Кате стало хуже, она ни на что не жаловалась, утверждая, что с ней все в порядке, но тахикардия была сильной, руки ледяными и ее видимо мутило в машине. В лаконичном выписном эпикризе стоял диагноз: отравление укусусной кислотой, ожог пищевода I-II степени. Даня что, совсем больной на голову, зачем он травил ее кислотой?! Я воскликнул это вслух. При упоминании Дани Катя сильнее закуталась в куртку и сказала, что выпила уксус случайно. Приближаясь к Москве, понял, что даже не подумал, куда ее везти. Ко мне не вариант. Очевидно, надо было все-таки в больницу, в тот же день, с привлечением помощи Владимира, удалось госпитализировать ее в Склиф. Но содействие Владимира имело свои последствия: отец вызвал меня в кабинет и заявил, что не потерпит присутствия Екатерины Тихомировой в своем доме ни в каком качестве. Пришлось искать съемную квартиру, да подешевле, так как денежный поток он обещал перекрыть, как только я съеду. У меня, конечно, была подушка безопасности, но экономить я не привык, так что она была совсем небольшой. Искать жилье пришлось даже быстрее, чем я думал, так как, не пробыв недели в стационаре, Катерина попросила забрать ее оттуда. По приезде в Склиф, меня вызвал на разговор лечащий врач, сказал, что такая бытовая травма, это почти в 100% случаев – попытка суицида, что является показанием для госпитализации в психиатрический стационар или, хотя бы в отделение психосоматики. Но недобровольная госпитализация в психиатрическое отделение – только по решению суда, так что я должен повлиять на Катю и оставить ее в больнице. Я растерялся, зайдя к Кате, спросил, действительно ли она хотела покончить с собой и что, в конце концов, произошло между ней и Даниилом? Она нахмурилась и ответила, что у нее уже был сегодня следователь, и она пока не готова обсуждать это заново. Но что в психушку ей точно не надо, она правда случайно выпила уксус, это был несчастный случай. В машине Катя спросила, куда мы едем, на что я ответил, что пока ей лучше пожить у меня, и что я от отца временно съехал. Боялся, что она откажется жить со мной под одной крышей, но Катя вроде даже подуспокоилась от этой новости.       В панельке спального района я снял квартиру, переделанную из однушки в евродвушку: в крохотной спаленке, сделанной из кухни, разместилась Катя, я же расположился на раскладном диване в кухне-гостиной. Поначалу все было хорошо, но… Я словно не узнавал Катю. Она совсем не подурнела, даже напротив. На похудевшем лице глаза, обрамленные синеватыми тенями стали казаться больше, черты лица стали казаться тоньше, смешливая язвительность сменилась глубокой серьезностью. Мама старалась приобщять меня к искусству, в том числе, к живописи, водя по галереям и выставкам. И тогда, глядя на Катю, мне вспомнились полотна Эль Греко с их полупрозрачными лицами святых, например святая Вероника… Окажись живописец в нашей квартирке, тут же взялся бы за кисти. И эта строгая неприступная красота, увлекая эстетикой, напрочь подавляла желание (В конце концов, Вы же не испытываете влечение к мраморным изваяниям, как бы красивы они ни были). Но по поведению Катя изменилась даже сильней. Раньше всегда можно было ожидать от нее веселой шутки, колкостей, за словом в карман она лезла, а сейчас... Нет, она меня не избегала, теперь я понимаю, возможно, по-своему даже тянулась. Но, отсутствие насмешек в мой адрес ставило в тупик, как и постоянная улыбчивая доброжелательность. В общем, я совсем не знал, как говорить с такой, почти незнакомой мне девушкой.       Так прошло пару недель, пока однажды мне не позвонил следователь, проводивший проверку. Я тогда был не дома, Кати рядом не было. Я удивился его звонку, но на звонок ответил: - Здравствуйте, Михаил Сергеевич. Я не могу дозвониться до Екатерины Тихомировой. Если она рядом с Вами передайте ей трубку, пожалуйста. - Нет, она не рядом. Но я увижу ее вечером, так что могу сказать, что Вы хотели поговорить. А что Вам от нее нужно? - Ну, это скорее ей нужно, а не мне. Ей нужно приехать в отдел и написать, в конце концов, заявление. Мы должны уже или ходатайствовать о заключении Даниила Ланцова в СИЗО или отпускать его. - Как так, отпускать? Вы там с ума сошли? Он же неадекват полный! - Вы там полегче в выражениях в мой адрес. А “полный неадекват” – ни разу не основание держать гражданина под стражей. Проверку по факту убийства мы провели, и информация к счастью, не подтвердилась. - Подождите, ну он же похитил Катю, месяц держал ее черти где! В конце концов, она попала в больницу! - Давайте вместе попробуем перевести все это с языка эмоций на юридический. Я запросил мед документацию Тихомировой. В больнице кроме ожога пищевода уксусной кислотой не было зафиксировано повреждений, которые можно трактовать как вред здоровью. Гипотетически можно попробовать провести это все по статье доведение до самоубийства, но на моей практике большинство таких дел разваливается. А уж чтобы суд одобрил содержание в СИЗО до суда по этой статье – это просто фантастика. В принципе пара гематом разной свежести у нее на руках вполне можно трактовать как побои, но это статья частного обвинения. Я покопался в памяти, но так и не смог вспомнить, что такое частное обвинение. - Простите, но я не особо силен в юриспруденции. - Это я уже понял. Статья частного обвинения – это такая статья, дело по которой может быть возбуждено только после заявления потерпевшего. Cтатья “побои” – как раз из этих. Я не могу завести дело без заявления. А то, может выясниться, что Ваша Катерина все время норовит упасть на ровном месте и ее галантно подхватывают под руку с излишним рвением - Вы все-таки издеваетесь? А как же похищение и удержание?! - Я все-таки пытаюсь донести до Вас и Вашей девушки необходимость официально заявить о преступлении, если вы оба реально хотите, чтоб виновный был наказан. Похищение – статья частно-публичного обвинения, здесь чуть проще. Но без заявления в вашем случае тоже глухо: в машину она сама села, следов веревок или наручников на руках нет, равно как и наркотиков в крови. На основании чего я дело заведу, без инициативы потерпевшей?! Ни мотива, ни свидетельских показаний. Только лишь на основании того, что Вам не по нраву, что от Вас девушка уехала и несколько недель на связь не выходила?! Послушайте, я и сам прекрасно вижу, что тут явно дело простой ссорой не ограничивается, может там и 131 нарисуется, если копнуть. И я на Вашей стороне, поэтому как могу, тяну время и назначил Даниилу психиатрическую экспертизу в стационаре, так как он с момента ареста слова не проронил, ни с защитником, ни без. От вас нужно официальное заявление, и я постараюсь его закрыть. - Я Вас понял. Извините меня за мою резкость и несдержанность, просто я очень переживаю. Мы к Вам завтра с утра приедем с Катей. - Хорошо, ждем. Домой ехал в раздрае. На пороге меня встретила Катя, ее распущенные волосы вдруг остро напомнили то утро, когда она уезжала от меня с Даниилом.В голове эхом зазвучала фраза: “Я выбрала, и это не ты!” Может поэтому, мой голос прозвучал резковато. - Привет, Катя. Ты почему заявление до сих пор не подала? Мне следователь звонил сегодня - Привет, Миша. Расскажи, лучше, как твой день прошел. - Завтра с утра поедем писать, я понимаю, все это морально тяжело, но… - Я не поеду. - Что, прости?! - Ты правильно меня услышал. Я не буду писать на него заявление. Гнев и досада вырвались, обрушившись потоком слов, о которых я теперь очень жалею: - Ты ненормальная, Кать?! Или твой милый славный Данечка тебя по голове бил всю дорогу? Что значит, ты не будешь писать заявление?! Что это все вообще было тогда? Этот чертов придурок забрал у тебя паспорт с телефоном, вывез в какие-то непонятные ебе… вообщем, дальние дали Подмосковья, и держал там месяц, стесняюсь спросить для чего. И ты хочешь все просто так оставить! Нет, ты, походу, реально больная. Ты вообще не боишься, что он выйдет через пару дней, как ни в чем не бывало? Или на самом деле только того и ждешь, а я помешал дальнейшему развитию Ваших садо-мазо отношений?! - Не пугай соседей своим ором! Здесь панельный дом и другие люди может с работы пришли! Сфокусировав взгляд на Катином лице, я заткнулся: она стояла, рефлекторно схватившись, за лицо, словно от пощечины. Затем медленно, на негнущихся ногах отвернулась и ушла к окну, развернувшись ко мне спиной и опустив голову. Я не знал, что сказать, наконец выдавив: - Кать, ну я недоумок и несу фигню какую-то. Просто я на нервах был все это время, что тебя искали, и не хочу, чтоб ему все с рук сошло. Катя развернулось ко мне. На щеках проступил нездоровый румянец, но выражение было непроницаемым и холодным. С явно деланным спокойствием, она заговорила: - Мне жаль, что доставила проблем. -Катя, ты не доставила проблем, все совсем не то и не так я выразился! - Не перебивай меня, пожалуйста. Я отлично понимаю, как это может выглядеть со стороны. Но все не совсем так, как кажется. Если ты навоображал себе нечто вроде острого психоза на фоне любовной одержимости, то будь уверен – этого и близко нет. Все совсем не так - А как? - Видишь ли, я не была с тобой вполне искренней, о чем теперь жалею. Но ты сам никогда не задумывался, зачем мне бросать учебу на бюджете ради сомнительного удовольствия мыть полы и санузлы, пусть и в богатом доме? - Ну, ты там не одна работала же, хотя да, для студентки очного отделения это странно. Тебе были нужны деньги, наверное. Но к чему ты сейчас об этом говоришь? Катя замялась, видимо сомневаясь, стоит ли продолжать. Какой-то голос внутри шептал мне, что сейчас самое время съехать с темы и больше к ней не возвращаться никогда. Но вслух я сказал: - Продолжай, Катя. Я не буду перебивать - Ты же знаешь от Марины, что у меня есть старший брат, Всеволод? - Да, конечно. Я правда не уверен, что ему кто-то сообщил, что ты нашлась - Марина сообщила, но речь не об этом. Я не особо вникала в его дела и не в курсе деталей, но он вел какой-то бизнес. И не особо удачно. Наделал долгов и ему пришлось уехать из Москвы. Вот только его кредиторы оказались, видимо, кем-то вроде рэкетиров. Поэтому я решила на время найти работу с проживанием, где меня точно не станут искать. Ты понимаешь, к чему я веду, Миша? Я молча мотнул головой. С каждым словом Кати мне становилось все больше не по себе. - Понимаешь, одним из этих, скажем так, кредиторов и был Даня. Я до последнего это не понимала. Он, похоже, сначала хотел отвезти меня к другим, а потом почему-то передумал. Наверное, не доверял им. В общем, ему нужно было, чтоб Сева вернул его часть денег, поэтому он и удерживал меня в каком-то доме в полузаброшенном поселке. Теперь ты понимаешь, почему мне не надо писать заявление? Я сел за стол и положил голову на руки, потому что затылок как-то резко стал давить на остальной мозг. Даня, ради встречи с отцом влегкую отказавшийся от свидания с Катей, потом резко стал увиваться за ней, сразу после того как просмотрел ее личное дело! Как я мог быть таким слепым и тупым?! От запоздалого осознания, что я натворил, стало душно, но чтобы открыть окно, надо было встать и посмотреть на Катю. Из ступора меня вывела внезапная мысль. - Катя, так ведь это меняет дело! Теперь это уже не просто похищение, а похищение с железобетонным мотивом и из корыстных побуждений, да плюс шантаж! Он сядет минимум лет на десять, а то и пятнадцать! Посмотрев на Катя, я столкнулся с безнадежно-грустным взгядом. - Миша, у меня есть две железобетонные причины, чтобы не писать заявление. Во-первых, если уж писать, то придется максимально подробно рассказать следователю все обстоятельства. Он захочет вызвать Севу на допрос. И я не уверена, что все его действия безупречны юридически, понимаешь? Его правда сейчас и в стране нет и вообще, братик мой во всей это истории чудак на букву м… Но я все равно не хочу, чтобы, когда он захочет вернуться домой, у него здесь возникли проблемы с полицией. - А вторая причина какая же? - Даниил – очень хладнокровный и расчетливый человек. Я говорила с Севой, ему удалось как-то расплатиться с ними. А это значит, что никакой рациональной причины преследовать меня у него нет. И Даниил забудет о моем существовании, как только выйдет из КПЗ, понимаешь? А если я сейчас пишу заявление, и его закрывают в СИЗО, то это разозлит всерьез. А вот толку, вероятнее всего, не будет, и через несколько месяцев его все равно выпустят. - Почему ты считаешь, что его не посадят? - В девяностые было много похищений с целью выкупа, но зачастую, даже когда родственники платили, заложника потом все равно убивали как свидетеля. Чтобы как-то это изменить и были приняты поправки, когда, если заложника отпускают, дело о похищении прекращают. То, что он привез меня в больницу, собственно, так и будут трактовать на суде. В сухом остатке у нас шантаж, но если Сева не захочет давать показания… Да и все равно, с учетом того, что Даня не судим, реального срока, скорее всего, не будет. Зато пребывание в СИЗО явно разозлит его. Так что мне не с руки дразнить Даниила и привлекать внимание к себе. В ее словах было здравомыслие,чего уж там. Но что-то жуткое было в этой будничности, с которой Катя все это объясняла. В ответ на мое молчание она добавила: - Прости меня, Миша. Но, как оказалось, я не боец. Я просто хочу вернуться к нормальной жизни, и обо всем забыть.       Дите бедное, она еще прощение у меня просит! Не смея поднять глаза я задумался. Мозг колола какая-то мысль, но я не стал ее озвучивать. Просто вспомнился Даня после клуба, когда он рассказывал, с какой потрясающей девушкой познакомился. Он тогда даже выглядел более юным. Зато, когда он, растягивая слова, произнес “Вот видишь, и вот Катя сама меня выбрала”, его лицо выражением напоминало хищника. А уж когда он брякнул “Ты никогда всерьез не относился к ней!”, то как ни зол я был, поразился странному выражению боли в его взгляде.. Или моего бывшего друга заждались в театральном, или… Рациональных причин доставать Катю у него может и не было. Но если придется мне отъехать из города на пару дней, необходимо нанять охрану для нее, но пока лучше не пугать Катю своими мыслями.       А уезжать действительно скоро потребовалось. Отец вызвал меня и заявил, что пока у нас есть хоть какой-то общий бизнес, я должен участвовать в его ведении. И потребовал, чтобы я поехал открывать рестораны по нашей франшизе в Казань и Астрахань. Отказываться мне было не с руки, процент от ресторанного бизнеса был кстати, да и, честно говоря, совсем уж рвать с папой мне не хотелось. Я воспринял нашу размолвку все-таки как нечто временное. В глубине души я даже обрадовался возможности уехать на несколько дней. После нашего разговора между мной и Катей словно снова пробежала черная кошка. Или я сам себя накручивал – давило чувство вины. Не получалось отделаться от мысли, что если бы не моя самоуверенность и эгоизм, этот отморозок никогда не нашел бы ее.       После разговора с отцом я как раз собирался рассказать Кате о своем отъезде и аккуратно донести мысль о необходимости охраны для нее, но пока меня не было, что-то случилось. На лестничной площадке меня встретила пожилая соседка, и сказала, что всегда лояльна к молодежи, но если такое будет повторяться, ей придется в следующий раз вызывать полицию. На моей непонимающий взгляд ответила, что около часа назад, все лестничная площадка сотрясалась от грохота мебели и посуды. С тяжелым сердцем зашел я в квартиру, там был разгром. Часть посуды перебита, стулья перевернуты, даже одна из штор сорвана. Посредине кухни гостиной на полу лежала Катя. Она свернулась калачиком, в позе эмбриона. Я поднял ее и спросил, что произошло. На что мне ответили, мол я хотела прибраться, а потом как-то все не задалось. Самое жуткое, что после этой фразы Катя начала смеяться и долго не могла остановиться, пока наконец, смех не перешел в плач. Что случилось, я так и не добился. Эта неожиданная истерика меня, честно говоря, не хило напугала, когда Катя заснула, я стал гуглить про посттравматическое стрессовое расстройство, и прочитанное мне не понравилось. До всего этого Катя была такой спокойной, только один раз заистерила, в первые дни, когда я еще не успел сделать дубликат ключа, и, уходя запер дверь. Что сейчас произошло, я вообще не понял. Заснув глубоко за полночь, спал, похоже, всего пару и проснулся, словно от толчка. Катя стояла на подоконнике и, похоже собиралась открывать окно. Блин, да мы на седьмом этаже. Сдернув ее оттуда, я начал трясти ее за плечи, и спросил, какого она творит?! И наткнулся на непонимающий, полный слез взгляд.       Потом Катя рассказала о своем сомнабулизме, который проявляется в ответ на чрезмерный стресс. Ага, так я поверил в эти сказки: сначала мы пьем уксус, потом стоим на подоконнике в пижаме. Было ясно, что ей нужна помощь, причем специализированная и срочно. А мне надо было уезжать, и непонятно, что вообще делать. Посоветоваться с матерью было невозможно –она тогда была в кругосветке со своим бойфрендом. А больше мне и обратиться с таким личным вопросом было не к кому. И тут я вспомнила про Ирину, мою мачеху, всегда такую спокойную, такую эмпатичную. И я поехал к ней. Ирина, в свое время отучившаяся на психолога, подтвердила мои опасения: посттравматическое стрессовое расстройство часто сопровождается депрессией и суицидальными попытками и нельзя пускать ситуацию на самотек. Она вспомнила про частную психиатрическую клинику, у отца там были хорошие знакомые. В общем, было решено положить туда Катю на пару недель. Врач, правда, с которым я связался, узнав о попытках суцида сказал, что на госпитализацию уйдет не меньше месяца и озвучил кругленькую сумму. Но это все ерунда, лишь бы ей стало лучше. После госпитализации в частный стационар не должно остаться следа в базах ПНД, так что все окей.       На откровенный разговор я не решился. Просто сказал, чтоб Катя собрала часть вещей и что нам надо поехать в одно место на пару дней. Она посмотрела на меня с недоумением, но почему-то ни одного вопроса не стала задавать. Ехали молча, я все думал, как подобрать слова, чтоб стало понятно, что это все для ее блага. В итоге домолчался до приемного покоя. Теперь я думаю, что надо было вызвать частного психиатра и оплатить на несколько недель медсестру-сиделку с проживанием. Когда стали оформлять документы, я, наконец, решился заговорить. Взглянув на Катю, натолкнулся на кривую улыбку. - Знаешь, ты мог бы как-то по-другому обозначить, что устал от моего общества - Катя, послушай, тебе нужна помощь. У тебя случилась депрессия после всего пережитого. Здесь за тобой понаблюдают, назначат лечение. Это практически санаторий… - Надеешься что меня здесь починят? А если нет? Я еще пытался что-то говорить. Но Катя замкнулась, молча подписала согласие на госпитализацию. Когда санитарка пришла за ней, вдруг резко повернула голову ко мне, по губам бродила знакомая недобрая улыбка, после нее обычно, она раньше говорила какую-нибудь колкость. - Кстати, Миша, а ты знаешь что я…, что мы с Даней переспали? Взгляд у нее был чего-то выжидающий, моей реакции, наверное. Как я устал от всего! - Тоже мне, нашла чем удивить. Катя, я похож на идиота? Думаешь, когда ты уезжала с ним, я решил что в гостевом домике вы накануне ночь напролет сонеты Шекспира читали?!       Усмешка сошла с ее губ, потянув уголки вниз, и лицо приобрело выражение усталой печали. Она явно ждала какого-то другого ответа. Тут же резко встала, развернувшись ко мне спиной, и ушла с санитаркой, даже не обернувшись на прощание. От резкого поворота головы волосы, собранные в пучок, разметались по спине темно-каштановой накидкой. Долбаное де жа вю.       После возвращения из Татарстана я первым делом поехал в клинику. Меня встретила клинический психолог, молодая девушка лет 25-27. Сказала, что состояние пациентки стабилизировалось, но мне к ней нельзя. На вопрос, почему, ответила, что это желание самой Катерины, она сказала, что не хочет видеть никаких посетителей, особенно с фамилией Воронцов. Я надеялся, что все наладится, когда пройдет самое тяжелое, а вот теперь оказалось, что Катя самовольно ушла из больницы. Господи, ну куда она могла пойти?!       Я поднимался к отцу наверх по лестнице, когда увидел его… И встал как вкопанный, прямо по середине пролета. Даниил был все так же одет с иголочки в костюм, на этот раз летний, серо-голубой, под цвет глаз. Увидев меня, он тоже остановился на несколько ступеней выше, безмятежно улыбнулся, во взгляде нельзя прочесть ни тревоги, ни смущения, ни раскаяния… - Здравствуй, Миша. Рад тебя видеть! Как ты? А у Кати как дела? Я молча пялился на него, когда услышал: - Передавай ей привет от меня. Потеряв дар речи от его наглости, я молча бросился наверх с кулаками.