Часть 6. Палата номер семь

      Вообще, желание стать врачом было не моим, а родительским. Они видели меня онкологом либо оперирующим гинекологом. Поэтому, когда я завалила анатомию и после трех безуспешных попыток пересдачи вылетела из меда, это была, без преувеличения, семейная трагедия. А я смогла вздохнуть с облегчением: меня из клинических специальностей интересовала только психиатрия. Но раз с медициной не задалось, оставалась клиническая психология (проходной балл там был ниже, и мне с лихвой хватало баллов по ЕГЭ). Так что, знакомьтесь: Я - Надежда М., дипломированный клинический психолог. Надо сказать, что к диплому моя семья как-то пришла к стадии принятия. И по каким-то своим связям помогли мне устроиться по специальности в небольшую частную психиатрическую клинику. Я скоро втянулась в работу, а практика здесь была довольно разнообразной (весь спектр психиатрии и наркологии с поправкой на то, что пациент либо его семья готовы платить за анонимность), но меньше чем через два года мне пришлось уволиться. Хотя сначала этот кейс не казался каким-то запредельно трудным.       Обычно с 11.00 до 12.00 я спускалась в фойе пить кофе в автомат. Но на самом деле просто в это время здесь находились вновь прибывшие пациенты с их родственниками. Иногда наблюдение за взаимотношениями между ними давало больше понимания о психическом состоянии будущих пациентов, чем часовая беседа. Вот и в тот день я спустилась вниз, мое внимание привлекла парочка молодых людей. Сначала я подумала, что родственница пришла госпитализировать подростка, настолько поза и манера одеваться у юноши была типичной, “быкующей”: руки в карманах джинс, ноги широко расставлены, плечи в толстовке слегка понуры, голова опущена глазами вниз, брови насуплены. Но когда он поднял голову, стало ясно, что он далеко не подросток – парню явно за двадцать. Особа, сопровождавшая его, наоборот, оказалась совсем молоденькой, вероятнее всего, вчерашней школьницей. И то, что она подписывала документы, давало понять, что она и является будущей пациенткой. Она что-то сказала своему спутнику, не по-доброму улыбаясь. У того покраснели щеки, было не слышно, что он что-то ответил, и улыбка сползла с лица девушки. Она поспешно встала, развернулась, высоко подняв голову и пошла вслед за санитаркой, не прощаясь и ни разу не повернувшись, даже для того, чтобы скрутить в пучок рассыпавшиеся от резкого движения роскошные темно-каштановые волосы. Я зашла внутрь вслед за ними. Минуту назад такая сдержанная, пациентка рыдала, и в тот момент казалась и вовсе ребенком. На эпикризе из приемного покоя значилось ФИО – Екатерина Вячеславовна Тихомирова, а также предварительный диагноз - подозрение на эпизод тяжелой депрессии с суицидальными попытками, под вопросом стояло также посттравматическое стрессовое расстройство. Лечащий психиатр не смог толком опросить ее. В контакт она не вступала, проплакав до вечера, и таблетки пить отказалась, равно как и ужинать. Это было достаточно необычно для нашего заведения, после чего, по согласованию с заведующим, ее перевели в одиночный изолятор для наблюдения и назначили инъекций нейролептиков.       Я не врач, поэтому в схемы медикаментозной терапии не вовлекаюсь, но по моему мнению, это был перебор. Она действительно перестала плакать, стала глотать таблетки и принимать пищу 3 раза в день. Но большую часть времени проводила в постели, даже если и не спала, лежала с пустыми глазами, глядя в противоположную стену. Лечащий врач заподозрил манифестацию простой формы шизофрении, но заведующий его одернул, сказав, что такие диагнозы лучше вообще в первую госпитализацию не ставить. Моя функция в этом стационаре, в первую очередь, - вовлечь пациентов в психотерапию, групповую или индивидуальную. Но это оказалась задачкой со звездочкой. На стандартный, вопрос в группе “Как Вы думаете, почему Вы здесь оказались?”, Екатерина неизменно отвечала: “Ну, сломанные вещи или чинят, или выкидывают”. Мне пришлось сказать, ей, что отказываясь от психотерапии, она вообще-то продлевает сроки госпитализации. Это, видимо, немного привело ее в чувство, и она согласилась заполнить анкеты нейропсихологического тестирования. На удивление по этим опросникам у нее не было признаков депрессии, лишь незначительно повышен уровень тревоги. Я попыталась обсудить с ней, что на вопросы нужно было отвечать честно, это же не ЕГЭ, где цель – набрать определенный балл. На что, пациентка ответила: - У меня ответов, соответствующих депрессии нет, потому что у меня самой депрессии нет. - А что с попытками самоубийства? В каком возрасте у Вас впервые возникли суицидальные мысли? - Это не были попытки самоубийства - Тогда поясните, пожалуйста, подробнее. - Я выпила укусус случайно, перепутала бутылки На слове бутылки, она отвела глаза, что, почти всегда, является невербальным признаком лжи. - А на подоконнике оказалась, потому что у меня лунатизм. В детстве говорили, перерасту, но иногда, к сожалению, бывает. Смена обстановки сказалась, наверное.       А вот здесь она смотрит прямо, я расспрашиваю подробнее. Симптомы, вроде, похожи. Ближе к концу рабочего дня говорю о ней с заведующим и лечащим врачом. Снохождение – это парасомния, занимаются этим не психиатры, а неврологи-сомнологи. Возможно, ей нужна консультация в другом учреждении, хоят бы телемедицинская, чтобы не получилось, что мы лечим ее немного не так и не от того. От меня отмахнулись, сказали, что в выписном эпикризе можно это внести в рекомендации, но сейчас другие цели и задачи. Ладно, в конце концов, главное, что был установлен контакт с пациенткой. Мы с ней начали издалека, обсуждая детство (а оно у нее было не самым радужным) и подростковые годы. Ей довелось пережить утрату близких и помещение в государственное учреждение, вот только меня не покидало ощущение, что, несмотря на такие неблагоприятные обстоятельства, причины текущего нервного срыва лежат в какой-то другой плоскости.       Через пару дней к ней пришел посетитель, после чего снова возник откат в теарпии. Этим посетителем оказался один из главных спонсоров нашего учреждения – крупный предприниматель, Сергей Воронцов. Поговаривали, что участие его не бескорыстное, так как сам он запойный алкоголик. Видела я его пару раз – пренеприятный тип, как говорят “боров”. Одним словом, истерика у Екатерины случилась после его прихода. После этого она сделала письменный отказ от посещений. На следующее утро я решила обсудить эту ситуацию с ней. - Екатерина Вячеславовна, Вас вчера, очевидно, очень расстроил визит Воронцова. Вы не обязаны посвящать меня во все обстоятельства своей жизни, но, возможно, будет лучше проговоривать то, что Вас действительно тревожит. - Тоже мне, бином Ньютона. Приходил требовать, чтоб его сына в покое оставила. Видя удивление в моих глазах, она продолжила: - Да, тот молодой человек, который привез меня сюда, это его старший сын, Михаил. - У Вас отношения с его сыном, но его отец этим недоволен, я правильно понимаю? - Да уж, не по рылу каравай, в его понимании - Какие у Вас отношения с Михаилом? - Я для него что-то среднее между автомобилем и домашним питомцем. - Это он настоял на госпитализации, и Вы злитесь на него за это? Возможно, он видит эту госпитализацию, как проявление заботы? Все-таки это негосударственное учреждение, и помещение сюда требует вложений. - Да я ж не про деньги. Просто он сын своего отца, и в его картине мира люди – это набор функций. Мише кажется, что если сдать меня в ремонт, то на выходе он получит ту девушку, которой я была раньше. Но люди – не механизмы, они меняются. А он все ищет какую-то волшебную кнопку, нажав которую, другой человек будет себя вести, как ему надо. - Вы считаете, что его забота – это проявление контроля, а не любви? - Как говорится, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. - Вам не нравится его окружение?       Екатерина промолчала. Немного помедлив, несколько невпопад добавила: - Его отец мне денег предложил. Двадцать миллионов. В две однушки в спальных районах оценил. Я не знала, что сказать, поэтому ответила: - Да с людьми, которые долго провели в крупном бизнесе, могут быть трудности в коммуникации. Улыбнувшись с горечью, Екатерина продекламировала: - “Недорого ценю я любовь свою, но продавать не стану… Сменяюсь я любовью на любовь…”       Снегурочка Островского была со школы одним из любимых произведений, мы даже ставили спектакль в старших классах, поэтому я почти рефлекторно продолжила текст за Мизгиря: - “Отдашь и даром! Довольно слов, довольно убеждений. Бросай венок девичий…”       Я оборвала себя, взглянув на девушку напротив: сжатые в полоску губы, нахмурившееся лицо и сжатые в замок руки. - Знаете, Надежда, можно на этом мы закончим сегодняшнюю сессию? - Конечно, можно, Екатерина. Но я хочу попробовать с Вами арт-терапию. Вот это бумага, тушь, карандаши и пастель. Попробуйте нарисовать то, что сейчас вас тревожит, может быть, даже пугает. Что приносит печаль. - Хорошо, я постараюсь       Как выяснилось, она хорошо рисует. Я бы сказала, творческий конкурс в художественное училище точно прошла бы. Вот только непонятно, что из нарисованного вообще должно пугать. На одном был изображен кусок деревни или поселка на краю леса, всего несколько домов. Несмотря на то, что Екатерина использовала только тушь и простой карандаш, было очевидно, что время года – зима, небо подернуто низкими тучами, а над одной из крыши из трубы идет дым. Второй рисунок оказался портретом, тоже выполнен в черно-белых красках. С портрета на меня смотрел большеглазый юноша с довольно красивыми, тонкими чертами лица. Пожалуй, лишь слишком тонкие губы слегка его портили, придавая лицу выражение неуловимой насмешки. Я решила пошутить: - Екатерина, я ведь Вас попросила нарисовать то, что Вас пугает, а не героя девичьих грез. - Вы считаете, что зло всегда внешне отталкивающе? И люди опасные, жестокие должны выглядеть, как герои фильма Балабанова “Жмурки”? У настоящего злодея не может быть приятной внешности, хороших манер и красивого баритона?       Под ее очень уж серьезным взглядом шутить как-то расхотелось. В терапии иногда важно вовремя промолчать и не спугнуть пациента. Сейчас, похоже, наступил как раз такой момент. - Помните, я рассказывала Вам про брата, который не забрал меня из детдома? Несмотря на это, мы общались. Он наделал долгов, заняв деньги у бандитов, и покинул Москву. Один из них устал ждать возврата долга, и решил простимулировать братика своим способом – организовать мое похищение. Эти рисунки… Это дом в деревне, где меня держали, а этот человек – мой похититель.       На меня дохнуло холодом жути от ее короткого рассказа. Нет, в практике мне прходилось сталкиваться с полной жестью в жизненных историях пациентов, но это было совсем нечасто. Но просто тупо молчать на сессии было бы странно, и я сказала: - У лиц, перенесших такое, часто развивается посттравматическое стрессовое расстройство. Существуют разные подходы к нелекарственной терапии таких состояний. Мы можем обсудить с Вами произошедшее, если Вы готовы обсудить это со мной. - Я бы хотела поговорить об этом уже хоть с кем-нибудь! И мы решили поговорить об этом. Как оказалось, самой рассказывать о произошедшем Екатерине все еще было сложно, и она попросила задавать ей вопросы. - Как долго длилось Ваше нахождение там? - Пару недель, или чуть больше, может месяц. В комнате, где я была, окна были заколочены. Светало поздно, темнело рано. Так что, я быстро потеряла чувство времени. - Вы помните еще какие-то помещения в том доме? - Я была в мансарде, а на первом этаже – большая комната-кухня и санузел. В доме еще был подвал, но я там не была. - Там были еще какие-то люди? -Нет, он был один. Почему – не знаю. Знаете, он ведь умный человек, так что своим подельникам, видимо, не особо доверял. - Он Вас бил, может быть применял другое физическое воздействие, например электрошокер? Катя замолчала. - Вы не обязаны отвечать, если не хотите. - Я просто пытаюсь вспомнить точно. Ну, он пару раз выкручивал мне руки, когда тащил в дом, и тогда же так сильно схватил в охапку, что я думала, ребра треснут. Но так чтобы прямо бить, этого не было. Ни разу, даже странно. - Вы были в ясном сознании? - Да, почти все время. Он только один раз уколол мне какой-то дряни, когда я попыталась сбежать. - Опишите этот момент, вы попытались сбежать, когда Вам расковали руки? - У меня были свободные руки, и ноги тоже. Просто дверь была приоткрыта и я подумала, что надо попробовать. Теперь я понимаю, что мой следующий комментарий прозвучал несколько токсично: - Т.е. Вы не были фиксированы или под воздействием препаратов, но попытка побега была одна? Он угрожал Вас, запугивал? - Он же не полтергейст из голливудских ужастиков, чтоб выскакивать из-за угла и запугивать меня. Просто он привез меня в багажнике, с целью получить выкуп, дом находился в полузаброшенном поселке, у меня не было мобильника. Этого уже достаточно для того, что немного встревожиться, Вы так не считаете? - Простите, Екатерина, я, наверное, как-то не так выразилась. - Вы смотрели фильмы про Лару Крофт с Анджелиной Джоли? - Я не совсем поняла аналогию? - фильмы-блокбастеры приучили нас, что сильная волевая женщина убегает от врагов, мчится на лошади, стреляет, перекидывая злодеев через бедро. А в жизни, если нет оружия и навыков единоборств, то даже от мужчины средней комплекции проблематично отбиться. Даня бегал лучше, чем я, и оказался значительно сильнее - Даня - это? - Ну парень с рисунка же - Ааа, понятно. Как он отреагировал на попытку бегства? - Cказал, что я буду находиться в подвале, если это повторится. И это не было запугивание, просто честное озвучивание планов. - Вы помните, как произошло похищение? - Конечно, после того как я села в машину, он свернул на проселочную дорогу, потом сказал что надо выйти и мы прошли через лесополосу и оказались на заправке. В общем, когда я поняла, что надо уносить ноги, было слишком поздно. В ответ на мой недоуменный взгляд, девушка продолжила: - Я села к нему в машину сама, и телефон свой отдала, когда он спросил. Сама вложила в руку, представляете, как он, наверное, угорал с меня?       Катя и сама начала смеяться, в первый раз за всю госпитализацию. Выглядело это, честно говоря, жутковато. Наконец, резко оборвав истерический хохот, продолжила: - Мы были знакомы до похищения. Но я не знала, что он тоже один из кредиторов брата. Наверное, если бы меня выкрал какой-то левый чувак, мне было бы сейчас проще. Просто, когда человек, которому доверял как себе, вдруг на глазах начинает искажаться, превращаясь в такое… Вот, что на самом деле испугало.       Я судорожно думала, что вообще надо сказать в таких случаях. Но, по-видимому, Кате уже не были нужны наводящие вопросы: - Сначала я надеялась, что брат заплатит деньги, и Даня отпустит меня. Но с каждым днем надежда таяла, после неудачной попытки побега я совсем отчаялась, и поняла, что надо что-то придумать. А потом мне подвернулась уксусная эссенция. Это не было случайным отравлением. Я разбавила ее, чтобы не загнуться в первые несколько часов от болевого шока. - На что Вы надеялись? - Что он отвезет меня в больницу, так и вышло. Я же нужна была живой, по крайней мере, пока Даня не получит деньги. Я кстати связалась с братом, там все разрешилось в итоге. Теперь, Вы же понимаете, что это вообще не попытка суицида. - Вообще-то, испугавшись, он мог, наоборот, поспешить избавиться от Вас. Или просто оставить умирать в закрытом доме и самому податься в бега. Почему Вы были уверены, что он поведет себя именно так? - Я не была ни в чем уверена. Просто в худшем случае бы это все закончилось довольно быстро. Я устала жить в страхе. Понимаете, страшнее всего были приемы пищи - То есть? - Дверь в мансарду не была заперта, и три раза в день он приглашал меня к сервированному столу с едой: завтрак, обед, ужин. И садился напротив, пытался вести непринужденную беседу. Расспрашивал о прочитанных книгах, детстве, делах в университете. Как будто мы просто друзья, которые поехали на выходные за город. Собеседник из меня был не особо общительный, так что он начинал мне что-нибудь рассказывать, интересные какие-то истории, что-нибудь про другие страны, шутил. Иногда мне казалось, что кто-то из нас двоих точно сошел с ума. То есть в медицинском смысле слова. - Т.е., я правильно понимаю, больше всего Вас пугало, что его поведение было местами нелогичным, неадекватным ситуации? Поэтому Вы решили рискнуть собственным здоровьем?       Катя замолчала, задумавшись, глядя куда-то в бок, и, словно бы, внутрь себя, перебирая руками пряди волос и все сильнее хмурясь. - Екатерина, есть еще что-то, о чем Вы бы хотели рассказать? Что еще случилось в том доме? - Понимаете, я уже говорила о своем лунатизме. Врачи говорили, перерасту, но видимо из-за стресса, и потому что в комнате всегда было полутемно, у меня сбился цикл сон-бодроствование, и эти эпизоды вернулись. Первый эпизод был через пару дней после попытки побега. Я зачем-то пошла мыть посуду среди ночи. Он мансарду не закрывал, даже на ночь. - Как он отреагировал? - Да никак. Понимаете, я в такие моменты могу ходить и даже что-то, на первый взгляд, вполне упорядоченно делать, может быть, даже разговаривать. Но этого не помню, и спутанность сохраняется какое-то время после пробуждения. Потом приступ повторился. Я снова оказалась на первом этаже.       Она сначала обняла себя руками, потом положила руки под коленки. В принципе, я приблизительно знала, что она хотела сказать, но кивком головы подтвердила, что слушаю ее. - Даня обычно спал на диване, внизу. Я совсем не помню, как я оказалась там. И… В общем… Глупая какая-то ситуация. Вы понимаете, что я хочу сказать? - На следующий день Вы выпили уксус? Из-за того, что произошло? - Нет, после – не значит вследствие. Просто мне надо было как-то выбраться оттуда. - Вы кому-нибудь рассказали об изнасиловании? В больнице, брату, полиции? Катя покраснела половиной лица. - Я пыталась рассказать своему почти-парню. Отчасти, может быть, поэтому он почти-бывший. Но почему Вы так это называете, изнасилование…? На мне не было побоев, никаких увечий. И я даже не сопротивлялась, наверное…       В принципе, что-то такое я иногда слышу. Поэтому я начала рассказывать о принципе добровольного осознанного согласия, что контакт, который произошел, когда один из участников был в измененном состоянии сознания, и не мог осознанно выразить свое согласие или несогласие по умолчанию является изнасилованием, даже если угроз оружием и физического воздействия не было. Видимо я увлеклась, потом что меня перебили: -Надежда, а я вообще обязана это все слушать? Наша сессия затянулась, я хочу уйти.       Она снова замкнулась в себе. Спустя пару дней, врачу надо было пораньше свинтить с работы, и он попросил меня занести выписные эпикризы на подпись к заведующему. Так уже бывало, мы старались помогать друг другу. Но на этот раз у заведующего был посетитель. И как-то все подзатянулось. Сидела, слушала под дверью голоса, слов не разобрать только недовольное – бу-бу, бу-бу-бу на два голоса, видно беседа была не из приятных. Потом наш зав повысил голос: - Вы не понимаете, чего требуете! Мы не можем просто поместить в психоневрологический интернат пациентку, только потому, что Вы считаете ее агрессивной и опасной для Вашего сына! Ответа я не разобрала, но через пару минут из кабинета вышел, с побагровевшим лицом, Воронцов-старший. Я выждала еще пару минут и решилась зайти к заведующему. Он сидел, нахмурясь, документы стал подписывать, даже особо не вчитываясь. Я решилась задать вопрос. - Иван Евгеньевич, я случайно услышала обрывок разговора, правда случайно. Речь ведь шла о моей подопечной, Тихомировой? - И что ты слышала? - По правде сказать, только Ваши слова, про психоневрологический интернат. Вы же не станете делать, то, что он хочет? - Для того чтобы поместить человека в ПНИ, он должен быть через суд ограничен в дееспособности. Вы могли бы, работая в этой сфере, и сами уточнить такие детали. До суда должна быть проведена независимая психиатрическая экспертиза, наше учреждение вообще не имеет лицензии на такие эксперитизы. Так что Воронцов может хотеть, что угодно. - А в других учреждениях? - Должен быть исходно подан запрос в органы опеки, в принципе, для этого не надо быть родствеником даже. И мы не можем запретить перевод пациентки в другое учреждение. Хотя, в принципе, у Тихомировой не то состояние, чтобы легально провернуть историю с ПНИ. В любом случае, то что может пройизойти в другом месте, уже не наша сфера ответственности. Я ушла в глубокой задумчивости. Воронцов-старший просто ненавидит девушку сына, даже странно, но вот сможет ли он найти тех, кто пойдет на такую чудовищную сделку с совестью. Через несколько дней у нас была конференция, и накануне делалась генеральная уборка конференц-зала на первом этаже, уставнока обрудования и.т.д. Я по своему обыкновению около 11.00 пошла в фойе, хотя новых поступлений в тот день не было. Там, кроме кофейного автомата, был аппарат со снеками. Я увидела около него Екатерину (режим ей смягчили, и она могла относительно свободно перемещаться внутри здания). Сосредоточенно выбирая между батончиками и чипсами она выглядела лет на пять младше паспортного возраста, почти подросток. До сих пор мне сложно понять свой порыв, но я вдруг отчетливо поняла, что ей не надо оставаться здесь дальше. Мы все равно не помогаем, а лишь невольно даем время на обдумывание для старшего Воронцова. Я подошла к ней. - Добрый день, Катя. Как Вы сегодня себя чувствуете? - Спасибо, лучше. - А у нас новости, послезавтра конференция. - Да, я заметила суету на первом этаже. - Заказали клининг, к 12.00 они закончат и на полчаса оставят помещение на проветривание, а сами пойдут пообедать. А Вы знаете, что там, как в ординаторских нет решеток на окнах, и даже ручки на месте? - Ну это же логично, там ведь не ходят больные. - А несмотря на наличие КПП, в заборе наискосок от окна есть довольно широкая брешь. Недавно с района на территорию забежал мопс, его хозяйка обыскалась, так смешно было. - Зачем Вы мне это говорите? - Мне кажется, что возможности терапии здесь исчерпаны, и Вам лучше продолжить амбулаторно. - Я спрашивала у лечащего врача, можно ли мне выписаться раньше, он сказал, что нет - Ну, а что, по-вашему, он должен сказать. Вас искать с полицией не будут, если вдруг уйдете. Вы же не на принудительном лечении по суду. Катерина посмотрела на меня внимательно, но мне было нечего добавить. Я и так сказанула слишком многое. - Спасибо Вам, Надежда. Я положила ей в карман визитку. - Если станет нехорошо, напишите, я постараюсь помочь найти специалиста. Больше вживую мы не виделись. Когда ее хватились, скандал, конечно, был серьезный. По камере в фойе, было видно, что я одна из последних сотрудников, общавшихся с Катей, так что меня заставили писать объяснительную. Этот процесс прервал лечащий врач. - Знаешь, Надя, прервись с бумагомарательством. Не знаю, что ты такое сказала Тихомировой, что она вылезла через окно первого этажа. Но по справедливости, ты и иди объясняйся с ее гражданским мужем. Оказывается, он приехал забирать ее из больницы, а тут такое. Идя вниз, я думала, что скажу Михаилу Воронцову. Что тут сказать вообще, “Ваш отец законченный негодяй”? Но внизу меня ждал не он. Катя действительно хорошо рисует. Сходство фотографическое. В жизни он даже чуть лучше. - Здравствуйте. Вы лечащий врач Екатерины Тихомировой? Необходимо оформить выписку из стационара. Мы будем лечиться дома. И голос действительно красивый, такой приятный баритон. Я никогда прежде не видела бандитов вживую и продолжала тупо пялиться на него. - Вы, наверное, меня не расслышали? Я забираю Екатерину домой. - Вы не можете этого сделать. - Заведующему уже звонили - Вы не поняли. Она покинула больницу. Самовольно. Выписной мы, конечно, оформим. Но где она сейчас находится, никто из сотрудников не знает. Я развернулась, чтобы уйти, но на предплечье мне легла рука, удерживая. Не так чтобы болезненно, или особо сильно, но неприятно. -Давно это произошло? И что вообще случилось? Психиатрический стационар вообще нельзя просто так взять, и “покиуть”. Мне хотелось заорать, чтобы он отпустил мою руку, но я подумала, что это не лучшая идея. Пока - Это произошло сегодня утром. Будет разбирательство. Мне больше нечего сказать. - То есть я опоздал всего на несколько часов. Печально. Надежда, а ведь, судя по бейджу, Вы не психиатр, а клинический психолог? - Врач-психиатр сейчас занят. Но если Вы отпустите мою руку, я передам ему, что Вы хотите говорить именно с ним. - Да я не об этом. Просто с психологом пациенты могут быть откровенней. Прошу Вас, если Екатерина выйдет с Вами на связь, сообщите мне, вот мой номер. На ладонь мне легла визитка, руку убрали с предплечья. - Конечно, всего доброго. - Надежда, Вы, вероятнее всего, считаете меня чудовищем, исчадьем ада. Ну, это почти так и есть. Но будет правда лучше, если первым Катю все-таки найду я, а не другие. Прошу, передайте, что я ей не враг.       Я написала заявление на увольнение по собственному желанию, остаться мне не предлагали. Сейчас работаю на телефоне доверия и частно еще, немного. Это, естественно, менее денежно, и менее престижно, но я ни о чем не жалею. Считаю, что сделала все правильно. А Катя вышла на связь спустя несколько месяцев. Даниилу я, естественно, не звонила. Она переехала в другой город, в Питере нашла сомнологический центр. Но сейчас ей снова понадобилась помощь психолога. Затра начнем цикл дистанционных сессий. Я уверена, что у нее все будет хорошо. Главное, не возвращаться в те отношения, что привели ее в больницу. Ни в одни, ни в другие.