Глава 6

Он исчез. Словно его и не было. Тишина, рухнувшая на смену их безумному смеху, была оглушительной. Мгновение назад комната была наполнена жизнью, а теперь в ней осталась лишь звенящая пустота. Том не сказал ни слова о произошедшем. Не бросил ни одного укоризненного взгляда. Просто собрался с ледяным спокойствием и сославшись на работу в баре, испарился, оставив её одну посреди этого хаоса. Джинни механически собирала с пола продукты. Её пальцы, касаясь прохладной кожуры яблока, все еще ощущали жар его рук на своей талии. Словно клеймо. Собственническая, уверенная хватка, не оставлявшая сомнений в том, что она принадлежала ему. Будто он не собирался её отпускать. Джинни снова и снова прокручивала в голове его взгляд. Этот леденящий огонь, в котором на долю секунды смешались ярость на вторжение Оливера и всепоглощающая тревога за неё. Ну не мог он быть Волан-де-Мортом! Эта мысль была отчаянной, утопающей попыткой разума уцепиться за что-то логичное. Чудовища не приносят тебе продукты, потому что беспокоятся. Чудовища не бросаются спасать тебя от падения с грацией хищной пантеры. И уж точно… У него был красивый смех. Этот звук, глубокий, бархатный рокот, который она услышала впервые, теперь отдавался в её голове, не прекращаясь. — И давно у тебя с ним? Голос Оливера, спокойный и проницательный, вырвал её из омута мыслей. Джинни подняла голову. Он уже успел натянуть джинсы и теперь стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив на груди руки. В его взгляде не было ревности — лишь пристальное, изучающее любопытство. — Между нами ничего нет. Слова сорвались с её губ слишком быстро, слишком резко. Став хрупким щитом, за которым она отчаянно пыталась спрятаться. Ложь прозвучала неубедительно даже для её собственных ушей. Как она могла это сказать, когда всё ещё чувствовала фантомное тепло его рук, слышала глубокий бархат его смеха? Но… Между ними действительно ничего не было. Он вообще мог оказаться убийцей. Однако с ней что-то происходило и это что-то могло все испортить. — Он просто сосед, — добавила она. — Работает в баре неподалеку. — Хм-м, — протянул Оливер, и в его голосе больше не было и намека на веселье. Он был пугающе проницателен. — А с первого взгляда и не скажешь. Ты видела, как он на меня смотрел, Джинни? Не как на соперника… а как на вредителя, забравшегося на его территорию. На долю секунды мне показалось, что он подобно дементору высосет из меня душу! Смех, вырвавшийся у неё, был хрупким, почти истеричным звуком. Она покачала головой, отчаянно пытаясь вернуть ситуацию в рамки знакомой, безопасной нормальности. — Прекрати, это смешно. Он просто помог мне вчера и зашел проведать. Всё! Но Оливер уже не улыбался. Он подошел и мягко, почти бережно, забрал у неё из рук пакет, который она сжимала с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Мне нужно идти, — его голос снова стал спокойным, тем самым голосом надежного, простого Оливера, которого она знала. — Тренер прислал патронус, что-то случилось с нашим новым ловцом. — Надеюсь, ничего серьезного? — спросила она, благодарная за смену темы. Оливер мрачно усмехнулся, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Я тоже на это надеюсь. Хотя, если честно, было бы лучше, если всё-таки что-то серьезное! Иначе… — он сжал кулаки, словно в его руках была шея несчастного парня. Джинни невольно улыбнулась. Она перехватила его руки, её пальцы легли поверх его напряженных костяшек. — Убийство — не выход, Вуд. Ты же не хочешь, чтобы я лично засадила тебя в Азкабан? Его напряжение спало. Он перевернул ладони и поцеловал их, его взгляд стал теплым и дразнящим. — Я буду не против только в одном случае. Если ты будешь навещать меня каждый день. И не только для разговоров. Джинни расхохоталась, на этот раз искренне, и игриво толкнула его в твёрдую, мускулистую грудь. — Не говори глупостей. И не делай их. Его улыбка исчезла, уступая место чему-то более глубокому. Его голос снова стал серьезным, вся игривость испарилась, оставив после себя лишь неприкрытую, мужскую заботу. — Ты справишься? Он смотрел ей в глаза. Джинни кивнула, и на губах появилась странная, медленная улыбка. К своему удивлению, она действительно чувствовала себя… хорошо. Женщина чувствовала себя живой. Адреналин, шок, это леденящее, волнующее присутствие Тома — всё это стряхнуло с неё апатию и усталость. — Иди, — сказала она, и её голос обрёл утраченную твёрдость. — Мне есть чем заняться.

***

Ноги предатели, действовали против её воли! Инстинкт кричал «Беги!», но они несли её по темнеющим улицам, подчиняясь какому-то более древнему, первобытному зову. Зову, который неумолимо тянул её к нему, в самый эпицентр урагана. Джинни замерла у бара, скрытая в глубокой тени соседнего здания, словно преступница, выслеживающая свою жертву. Что она здесь делает? Зачем пришла? Разум отказывался это принимать. Они были никем друг другу. Но… он пришел. Не с пустыми руками, а с пакетами еды, словно… Словно она имела для него значение. От него веяло не просто теплом, а силой и… защитой. Этот факт был настолько абсурден, что хотелось смеяться. Мужчина, носивший лицо самого страшного монстра её детства, проявлял о ней заботу. И она чувствовала эту заботу каждой клеточкой кожи. Бар все еще был закрыт на ремонт, но тяжелая дубовая дверь осталась приоткрыта, выпуская наружу узкую полоску теплого света. А что, если он уже ушел? Что, если она зря поддалась этому безрассудному порыву и теперь найдет лишь пустой, темный зал? Она сделала глубокий вдох, вбирая в легкие прохладный ночной воздух. И шагнула через порог. Внутри царил полумрак. Низкий, бархатный голос саксофона струился по комнате из старого проигрывателя. За массивной, отполированной до зеркального блеска стойкой, был он. Том её не видел. Мужчина расставлял бутылки, и каждое его выверенное движение было наполнено плавной, хищной грацией. Свет от одинокой лампы над стойкой вылепливал из тени резкую линию его скул, терялся в темноте волос и ловил блики на стекле в его руках. Зал преобразился. Новые столы из темного дерева и стены цвета ночного неба создавали ощущение интимности. Тайны. Воздух был пропитан пьянящим, чисто мужским коктейлем запахов: терпкий аромат свежей краски, сладковатая нота древесного лака и дорогого виски. Нарочито громкий кашель вырвался из её груди. Она чувствовала себя нелепо, но это был единственный способ вырвать его из мыслей. Мужчина замер. Его широкие плечи на миг окаменели под темной футболкой. Затем последовал медленный, плавный поворот, и его взгляд нашел её. Пронзил. В темных, как штормовое небо, глазах не было удивления. Слова, которые она репетировала всю дорогу, застряли в горле. Джинни заставила себя их произнести, отчаянно цепляясь за маску легкой беззаботности. — Ты так внезапно исчез… я даже не успела сказать спасибо. Его большая рука уверенно сомкнулась на горлышке бутылки, и на одно болезненное, мучительное мгновение Джинни засмотрелась на его сильные пальцы, представив, с какой лёгкостью они могли бы… — Пришла поставка, — его голос был стеной холодного, безэмоционального звука. — Нужно было срочно принять. Сглотнув горькую пилюлю разочарования, Джинни заставила себя сделать несколько шагов, оказавшись у барной стойки. Ряды бутылок сверкали в полумраке, словно сокровища в пещере дракона. Но в этой сокровищнице она чувствовала себя нежеланной, презренной чужачкой. — Спасибо. Он лишь коротко кивнул, не оборачиваясь, и с глухим стуком поставил бутылку на полку. Этот жест был финальной, жестокой точкой в их так и не начавшемся разговоре. — Он мой друг. Слова вырвались из неё сами, а щеки предательски вспыхнули. Они прозвучали жалко, даже для её собственных ушей. Том снова кивнул, его спина оставалась напряженной и неприступной, как скала. — Он спортсмен, — продолжала она. — И когда получается приехать в Лондон, останавливается у меня. Мы… мы давно дружим. Снова кивок, на этот раз ещё более короткий и равнодушный. Он собирался что-то сказать, его плечи едва заметно дрогнули, он начал было: «Джинни…», но она не дала ему закончить. — Он гей, — слова сорвались с её губ прежде, чем она успела подумать. Вот теперь он обернулся. — Что? — вырвалось у него, и его маска ледяного безразличия треснула, обнажив чистое, неподдельное, человеческое изумление. — Гей, — с нажимом повторила она, чувствуя себя последней предательницей. Прости, Оливер, — мысленно взмолилась она. — Оу, — только и произнес Том. — Мы дружим со школы, он мне как… как подружка, — неуклюже закончила она, и в этот момент ей отчаянно захотелось, чтобы пол разверзся и поглотил её целиком. Наступила тишина. Оглушающая, тяжелая тишина, в которой, казалось, можно было услышать биение её собственного, предательски громкого сердца. Несколько бесконечно долгих мгновений он просто смотрел на неё. Не сердито, не удивленно — он её изучал. Джинни показалось, что его темные глаза видят её насквозь, проникая под кожу, заглядывая в самые потаенные уголки души, где она только что спрятала эту нелепую, жалкую ложь. Под этим пронзительным, всевидящим взглядом она чувствовала себя совершенно обнаженной, и это было невыносимо. И вдруг лед тронулся. Напряжение в его плечах спало, словно он принял какое-то внутреннее решение. — Хочешь выпить? Уголки его губ, до этого сжатые в строгую, суровую линию, дрогнули и поползли вверх, рождая медленную, обезоруживающую улыбку, которая полностью преобразила его лицо. — Нет, уже поздно, а мне завтра на работу, — слова прозвучали сдавленно. Она отчаянно цеплялась за реальность. — Здесь… здесь всё так поменялось. Том медленно обвел взглядом свое царство. — Надеюсь, в лучшую сторону? Джинни молча кивнула, искоса глядя на него. Этот диалог, её жалкие оправдания — всё это было абсурдно. Они едва знакомы, а он, возможно, — перерождение чистого зла. Так почему же её сердце так предательски замирает от одной его улыбки? Она — аврор. Она должна была схватить его, допросить, бросить в самую глубокую камеру Азкабана. Искоренить зло. Но вместо этого, подчиняясь какому-то невидимому, древнему импульсу, Джинни подошла и встала рядом с ним, плечом к плечу. — Чем я могу помочь? Он на мгновение задумался. — Помоги расставить бутылки. Вот на эту полку. Она кивнула и принялась за работу. Они двигались в безмолвном, странном ритме, и Джинни ощущала пугающее чувство… правильности, которое разбавлялось ледяной тревогой. Какую ошибку она совершает? Принимая очередную бутылку из его рук, их пальцы соприкоснулись. По её телу пронесся разряд тока, дыхание перехватило. Что за нелепая симпатия? Как тогда, в одиннадцать лет, к мальчику из дневника. Его тихий, бархатный голос, обещавший понимание и величие… и чуть не убивший её в темном подземелье. К чему это приведет сейчас? Она снова была мотыльком, летящим на губительный, завораживающий огонь. — Спасибо за помощь. — Не за что. — Давай я тебя провожу. Уже очень поздно. Джинни кивнула и пошла за ним следом, словно на поводке. Он замкнул бар и медленно двинулся в сторону ее дома. Сумерки сгущались вокруг них, плотные и бархатные, как занавес в старом театре. Ледяные иглы дождя начали оседать пылью на ее волосах и ресницах, холодя кожу. В душе звенела хрупкая, натянутая до предела тишина, и она боялась, что один вздох, одна мысль — и она разобьется на мириады острых осколков. Именно в тот миг, когда в туманной дымке показались очертания ее, эта тишина взорвалась оглушительным набатом. На ее пороге, высеченный из самой ночи, стоял силуэт. Неподвижный, грозный страж в призрачном свете уличного фонаря. Кровь в ее жилах обратилась в лед. Гарри. И Гарри видел Тома прежде. Не во плоти, но в клубящихся, призрачных глубинах воспоминаний старого волшебника. Лицо дьявольски красивого мужчины, чья душа была чернее безлунной ночи. Ее разум рассыпался. Тысячи панических мыслей, острых, как стекло, метались в голове. Джинни не была готова. Она не знала, что сказать, как объяснить то, чему сама не находила имени. Утопая в трясине догадок и чувств, которым не должно было быть места в ее мире. Вселенная сузилась до одного-единственного, верного решения: Гарри не должен увидеть Тома. Не сейчас. Никогда. Джинни замерла так резко, что ее ноги, казалось, приросли к земле. Том бросил на нее удивленный, вопрошающий взгляд. — В чем дело? Ее горло сдавил спазм. Там, впереди, Гарри начал медленно поворачиваться в их сторону. Что, во имя всего святого, он здесь делает? Случись беда, ее бы известили. Значит, он пришел за ней. Движимый своей всепоглощающей, удушающей заботой. — Том, мне нужна твоя помощь… — выдохнула она, едва узнавая собственный голос. — В чем? — Прости… И она шагнула в пропасть. Ее пальцы впились в потертую кожу его куртки. Рывок — и она притянула его к себе, в глубокую, заросшую диким плющом нишу у стены. Вскинув голову, ослепленная паникой и единственным безумным решением, она вжалась своими губами в его. На одно бесконечное, замершее мгновение он застыл, словно изваяние. А затем его руки легли ей на талию. И в следующую секунду он прижал ее к себе — с силой, не оставляющей сомнений, не терпящей возражений. По телу прокатилась волна сладкого, жара, растапливая лед в ее венах. Краем ускользающего сознания она увидела, как Гарри прошел мимо, даже не удостоив их взглядом, погруженный в свои мысли. Это был ее шанс. Мгновение, когда нужно было оттолкнуть его, прошептать извинения и исчезнуть. Но она не смогла. Голос разума был слаб. Вместо этого она обвила руками его шею и, приподнявшись на цыпочки, приоткрыла губы в безмолвном, греховном приглашении. Его пальцы, обжигающе-холодные от дождя, скользнули под край ее майки, оставляя огненный след на горячей коже. Медленно, мучительно-дразняще они поползли вверх, и ее захлестнула волна запретной, всепоглощающей истомы. Дождь обрушился на них стеной. Наконец, он оторвался от ее губ, и Джинни жадно глотнула воздух. Она заглянула в его глаза — два темных омута, в которых, как в зеркале, отражалось ее собственное дикое, первозданное желание. Она хотела его. Здесь. Сейчас. Это было глупое, самоубийственное желание, и она знала — пламя этой страсти неизбежно обратится в пепел и только виски будет ее спасать. — Зайдешь ко мне? — слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела их остановить. Его взгляд, темный и всепоглощающий, был подобен приговору. В нем не было ни капли сомнения — лишь жестокое понимание, ледяное принятие и хищное предвкушение того, что должно было случиться. Он закончил свой безмолвный вердикт едва заметным кивком, и этот жест разбил последние оковы на ее душе. Она оторвалась от холодных кирпичей и повинуясь неведомой силе потянула его за собой. Всю свою сознательную жизнь она твердила себе, что лицо молодого Тома Реддла — ее худший кошмар, проклятие, от которого не убежать. Какая чудовищная ложь. Он не был кошмаром. Он был ее личным, запретным наваждением, темной молитвой, срывающейся с губ в одинокие ночи. В нем таилась древняя, первобытная сила, и эта сила звала ее по имени, обещая бездну, о которой она боялась даже помыслить. Едва за ними захлопнулась дверь дома, мир снаружи перестал существовать. Он превратился в размытое пятно за мокрыми стеклами. — Ванная? Она молча рванула ящик комода, выхватила оттуда чистое полотенце и указала на дверь справа. Когда он скрылся за ней, Джинни прижалась лбом к холодной стене. Сердце больше не принадлежало ей. Оно было диким, обезумевшим зверем, что бился в горле, в висках, в подушечках пальцев, грозя разорвать ее изнутри. Боже, что она творила? Кем она становилась в этот самый миг? На кухне ее ждала наполовину пустая бутылка виски. Джинни плеснула в стакан щедрую порцию янтарной жидкости и осушила его одним обжигающим глотком. Огонь пронесся по пищеводу, и по телу разлилось предательское, тепло. Взгляд ее был прикован к двери ванной комнаты. Что она собирается делать? Вопрос был бессмысленной формальностью. Выбор был сделан там, под безжалостными струями ледяного дождя, в тот миг, когда их взгляды встретились. И пути назад уже не было. Словно сбрасывая ненужную броню, Джинни позволила тяжелой кожаной куртке соскользнуть с плеч и глухо рухнуть на пол. Джинсы последовали за ней. Оставшись в одной майке, она сделала шаг к заветной двери. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Костяшки ее пальцев неуверенно, почти призрачно, коснулись гладкого, холодного дерева. Прошла вечность — или всего лишь секунда — прежде чем дверь медленно открылась. Железная хватка сомкнулась на ее запястье, и ее вдернули в плотное, удушающее облако горячего пара. В следующее мгновение ее спина с силой ударилась о кафельную стену. Властные, не терпящие возражений руки обвили ее, прижимая к раскаленному, мокрому мужскому телу. Задыхаясь, Джинни подняла голову и утонула в его глазах. Она медленно облизала пересохшие губы, пока его пальцы цепляли край ее майки и неспешно, мучительно долго стягивали ее вверх. Будет ли она жалеть об этом? — пронеслось в ее затуманенном сознании. Когда все подозрения подтвердятся, и он окажется тем самым хладнокровным убийцей, которого все ищут? Первый курс в Хогвартсе. Тихие ночи, исписанные чернилами страницы и долгие, сокровенные беседы с Томом. Он был ее единственным другом, кому она без страха обнажала самые потаенные уголки своей души. И самым пьянящим было то, что он, казалось, отвечал ей тем же. Распутывал перед ней клубок своих темных, завораживающих воспоминаний. Что за безумие охватило ее сейчас? Она никогда не могла дать имя тому странному, пугающему чувству, что испытывала к мальчику-призраку из дневника. Но что она чувствовала теперь, в объятиях человека, который был его живым, дышащим воплощением? Это было безумием. Преступлением против логики, против долга, против самой себя. Ощущать, как по венам разливается предательский жар от его близости, было равносильно измене. Ее воля, еще несколько часов назад казалась несокрушимой, сейчас таяла под его прикосновениями, словно воск под языками пламени. И с отчаянным, постыдным голодом, она жаждала сгореть дотла. Но где-то в самой темной глубине ее души, там, где не действовали законы разума, затеплился упрямый огонек. Шепот, который становился все громче. Он не виновен. Эта отчаянная надежда была единственным, за что Джинни могла уцепиться в этой бездне. В один миг вся крепость ее здравого смысла рухнула, оставив после себя лишь дымящиеся руины. С тихим вздохом, который прозвучал как полная и безоговорочная капитуляция, Джинни подняла лицо и коснулась его губ своими. Это было нежное, почти невесомое прикосновение — так пробуют на вкус сладкий и смертельный яд, зная, что противоядия не существует. Он замер. В этом поцелуе не было вызова или игры — лишь хрупкая, обнаженная искренность, которой он, казалось, не ожидал. Его руки, до этого державшие ее властно, теперь легли на ее грудь с болезненной нежностью. Внизу ее живота все стянуло в тугой, горячий узел. Предательство. Слово вспыхнуло в сознании, как клеймо. Разве это не предательство по отношению ко всем, кого Джинни поклялась защищать? А те, кто пал в той безжалостной войне, которую Темный Лорд развязал? Но странным, пугающим образом Уизли не чувствовала вины. Сейчас, в этом облаке пара и греха, она тонула в первобытной похоти, и спасение было ей не нужно. Может, Том и впрямь околдовал ее? Наслал темное наваждение, которому невозможно сопротивляться? Или… или она просто всю свою жизнь запирала эту часть себя, а он одним лишь взглядом открыл этот ящик Пандоры. Его рот накрыл ее губы — уже не пробуя, а требуя, завоевывая. Страсть, до этого тлевшая под кожей, вырвалась наружу адским пламенем. Джинни обвила руками его шею, вплетая пальцы в мокрые волосы, и притянула его ближе, желая исчезнуть в нем без остатка. Одним властным движением Том подхватил ее и усадил на холодную поверхность стиральной машины. Она ахнула, когда он развел ее ноги, и тут же обхватила его бедра, прижимаясь всем телом, стремясь ощутить его мощь, его силу, его суть. Каждое прикосновение было пыткой и благословением. Каждый поцелуй пьянил сильнее любого виски. Каждое его движение отзывалось в ее теле оглушительным, греховным триумфом. Завтра придет расплата. Завтра ее мир мог рухнуть. Но сейчас, в эту самую секунду, существовал только он. И плевать, какой будет цена.

***

Серый рассвет просочился сквозь мокрое от ночного ливня стекло, но Том проснулся задолго до этого. Он всегда просыпался рано. Мужчина неподвижно лежал, глядя в потолок, и пытался собрать воедино осколки прошедшей ночи. Том не ожидал этого. Не ожидал, что она согласится. И уж точно не ожидал, что она сама станет инициатором этого безумия. В его представлении Джинни Уизли была неприступной крепостью. Диким, неукротимым хищником, которого невозможно приручить. Но тот отчаянный, почти животный поцелуй под дождем… он застал его врасплох. Том медленно повернул голову. Рядом с ним, в смятых простынях, спала она. Огненные волосы разметались по подушке, словно раскаленная лава, а на переносице и щеках были рассыпаны веснушки, будто созвездия. Во сне суровая линия ее челюсти смягчилась, и детектив, уступил место женщине — уязвимой, нежной… и от этого еще более прекрасной. Она была стойкой. Она была страстной. Она была огнем. Он протянул руку и осторожно, боясь спугнуть это видение, коснулся рыжего локона. Намотал его на палец и поднес к лицу. Она пахла дождем, виски и… им. Этот странный, опасный, пьянящий коктейль сводил его с ума. И впервые за семь лет пустоты он позволил себе подумать о будущем. Но что такое будущее для человека без прошлого? Он до сих пор не знал о себе ничего. Кто он? Где родился? Были ли у него родители, которые любили его? Была ли женщина, чьи волосы он так же пропускал сквозь пальцы? А может… жена и дети? Эта мысль ощущалась чужеродной. Глубоко внутри, он чувствовал звенящее, оглушительное одиночество. Том никого не любил. И дети… образ смеющегося ребенка никак не вязался с той тьмой, что он ощущал внутри себя. За семь долгих лет его так никто и не нашел. Никто не искал. А искал ли он сам? Нет. Что-то останавливало его. Животный, первобытный страх. Что, если он был плохим человеком? Что, если он совершил нечто ужасное? Вдруг руки, которые прошлой ночью так нежно касались ее кожи, когда-то отнимали чью-то жизнь? Том тяжело вздохнул и бесшумно поднялся с кровати. Стоило ему лишь попытаться заглянуть за завесу, как тупая, разрывающая боль впивалась в виски. Его собственное тело, его разум — были предателями, стражами у ворот в его личный ад. Приняв душ и натянув вчерашние джинсы, он прошел на кухню и сварил кофе. Этот простой, бытовой ритуал казался ему чем-то чужим, заимствованным из другой, нормальной жизни. Взяв две чашки, он вернулся в спальню. Поставил одну на комод и сел на край постели, наблюдая за ней. Девушка глубоко вздохнула во сне, повернулась на другой бок и снова затихла. Что ему теперь делать? Он никогда не думал об отношениях. Плотские утехи были для него лишь мимолетным отвлечением, способом забыться. Но Джинни… она не была отвлечением. Она затронула какие-то давно забытые, возможно, никогда и не существовавшие струны в его душе. Они были знакомы всего пару месяцев — два незнакомца, вращающихся на опасной, неведомой орбите. Но Тома не покидало кощунственное, иррациональное чувство, что он знает её целую вечность. Это было не мимолетное влечение. Это было узнавание. Первобытное, глубокое, словно его душа помнила её, даже когда разум был пуст. С тех пор как Джинни вошла в его жизнь, его ночи превратились в ад. Кошмары, рваные и жестокие, вышвыривали его из сна в холодном поту. Она слышал крики в своей голове, и чей-то жестокий голос. И порой, в самой гуще этого ужаса, его преследовал фантомный запах чернил — густой, приторный, вызывающий в желудке ледяной, тошнотворный спазм. Он не верил в мистику, в магию, в судьбу. Но её присутствие заставляло его сомневаться во всём. Были ли они связаны в какой-то другой, забытой жизни? Или… или он сделал что-то ужасное ей в этой? Потому что в самом начале Джинни смотрела на него так, словно видела не человека, а само воплощение зла. Даже сейчас, в редкие, незащищенные моменты, этот взгляд проскальзывал — смесь древней ненависти и… испуганного узнавания. Тогда почему она молчит? Почему не бросит ему в лицо его грех? Он сидел с закрытыми глазами, тонул в этих мыслях, когда почувствовал легкое, почти невесомое прикосновение к своей спине. — Что-то случилось? — её голос был тихим, сонным, теплым. — Я… — он запнулся, пытаясь подобрать слова, которые не выдали бы бушующий в нем хаос. — Жалеешь? — Нет. Я думаю. О прошлом. Её рука замерла на его коже. Этот едва уловимый жест был громче любого признания. Она что-то знала. Том чувствовал это так же ясно, как её тепло рядом с собой. Джинни села, подтянув одеяло к груди, и взяла чашку с остывшим кофе. — Вспомнил что-то? — Нет, — он покачал головой. — Там пусто. Белый лист. Только эхо… Эхо чего-то огромного. И… чудовищного. Она молчала. Он слышал, как её палец задумчиво скользит по краю чашки. Этот тихий, царапающий звук сводил его с ума. — А ты хочешь знать… свое прошлое? Он наконец открыл глаза и посмотрел на неё — на растрепанные огненные волосы в тусклом утреннем свете, на тревожную тень в её глазах. И он солгал. Себе. Ей. — Нет. Мне хорошо сейчас. Но было ли это правдой? Или он просто до смерти боялся, что ответ уничтожит это хрупкое настоящее, которое он наконец-то держал в своих руках? Фарфоровый звон чашек, которые она отставила в сторону, прозвучал в утренней тишине как гонг, объявляющий о смене правил игры. Мир за окном, с его работой, долгом и опасностями, перестал существовать. Джинни повернулась к Тому, и на её губах расцвела медленная, знающая, немного опасная улыбка. Её ладони, теплые и нежные, легли на его лицо, и этот простой жест был интимнее любого поцелуя. Она заставила его посмотреть на себя. Под её пристальным взглядом он почувствовал, как рушатся стены, которые он так старательно возводил вокруг себя годами. Она нежно, почти благоговейно, коснулась губами его закрытых век, словно даруя ему прощение за грехи, о которых он даже не помнил. А затем она провела кончиком языка по его сомкнутым губам. Это была самая легкая, самая невесомая из провокаций, но она пронзила его, как разряд молнии. Дрожь, сильная, неконтролируемая, сотрясла его тело. Когда?.. Когда в последний раз его так захлестывали эмоции? За вечность, измеряемую потерянными годами, он был призраком, существующим в тени. А эта женщина… эта женщина из огня и упрямства втягивала его обратно в мир живых, в мир плоти, жара и чувств. Том хотел её. Не только как мужчина хочет женщину. Он хотел её как утопающий жаждет воздуха. Её руки скользнули с его лица на плечи, а затем сомкнулись за шеей. Джинни с силой, не принимающей отказа, потянула его на себя. Том позволил ей это. Он позволил ей повалить себя, и это была капитуляция, на которую, как он думал, он не был способен. — Разве тебе не нужно на работу? Она бросила на него озорной взгляд. Великолепная, дикая, обрамленная хаотичным ореолом рыжих волос. — А ты хочешь, чтобы я ушла? — Нет. Не хочу. Джинни усмехнулась. Её руки скользнули вниз, по груди, к пряжке его джинсов. — Вот и хорошо, — прошептала она. Ёё голос был полон обещаний, от которых в комнате, казалось, затрещал воздух.

***

Ночь опустилась на Лондон задушив последние отголоски дневной суеты. Болезненно-желтый свет редких фонарей выхватывал из темноты лишь мокрые от дождя скамейки и голые, скрюченные ветви деревьев. Воздух был густым, пахнущим мокрой землей и гниющей листвой. Нормальный мир спал. Но он не принадлежал к нормальному миру. Он сидел скамейке, словно на троне. Дешевое, горькое пиво в его руке было лишь жалким подобием той власти, того пьянящего эликсира, который он вкушал после каждого ритуала. Он искал. Его голод — не физический, но более древний и всепоглощающий — требовал новой жертвы. Днем он видел её. Рыжую, молоденькую, с россыпью веснушек на носу, так отчаянно похожую на неё. О, с каким нечестивым наслаждением он представил, как его руки сомкнутся на этой тонкой шейке. Как он позволит своему верному, голодному псу вывернуть её хрупкое тело наизнанку, превратив в очередной узел своей паутины. Он закроет глаза и будет представлять другую. Мракоборца Джинни Уизли. Пламя её волос. Вызов в карих глазах. Упрямый, точеный подбородок и язык, острый, как бритва. Она была помехой. Но в тоже и музой. Каждая смерть была посвящением ей. Каждый камень, положенный в кровавый круг, был ступенью к тому алтарю, на который он взойдет, чтобы забрать её себе. — Вам плохо? Голос был тихим, неуверенным. Он медленно открыл глаза. Она. Та самая девушка из книжной лавки, пахнувшая типографской краской, с такими же рыжими волосами и тревогой в наивных глазах. Судьба сама привела агнца на заклание. — Да, — его голос был хриплым, сломленным. — Кажется, голова кружится. Не могли бы вы… — Конечно, что я могу сделать? — её доброта была её смертным приговором. — Помогите дойти до такси. Вон туда, за деревьями. Зачем? Ну зачем ты гуляешь по темному парку в одиночестве, глупая маленькая пташка? Она подставила свое хрупкое плечо, и он тяжело оперся на него, играя свою роль до конца. Да, она идеально подойдет. Он споткнулся намеренно, резко. Девушка потеряла равновесие, и они вместе рухнули в густые, темные заросли кустарника, скрытые от всего мира. Идеальная сцена. Нечестивый алтарь. — Что вы делаете? — её голос сорвался на испуганный, сдавленный шепот. Он уже был другим. Не слабым больным, а хищником. В его руке, словно из ниоткуда, появилась палочка. Одно беззвучное заклинание, и за его спиной из тени вытекло нечто. Призрачное, белое, сотканное из лунного света и первобытного голода, существо без лица. Девушка открыла рот, чтобы закричать, но его ладонь мертвой хваткой зажала ей губы. Он наклонился к самому её уху, и его шепот был ядовитым, интимным обещанием. — Тише, тише… — произнес он, наслаждаясь ужасом в её расширенных глазах. — Зачем же ты так со мной Джинни? Она пожалеет. О, как она пожалеет о том дне, когда встала у него на пути, когда сунула свой прелестный носик в его великий замысел. Она станет последней. Вишенкой на его кровавом торте. Королевой на его алтаре. И он заберет у неё всё, что она любит, прежде чем вырвет из неё саму жизнь.