Глава 5

Бледный, неуверенный рассвет, просачивался сквозь щели в тяжелых бархатных шторах, рисуя на полу перламутровые полосы. Джинни вынырнула из вязких, удушливых глубин сна не по своей воле. Её вернула в реальность боль — тупая, настойчивая, пульсирующая в каждом мускуле шеи. Словно ледяные тиски, воспоминания о вчерашнем вечере сомкнулись на её горле, и Джинни судорожно вздохнула, чувствуя фантомное давление веревки. Сердце забилось о рёбра, и она рывком села в постели, широко распахнув глаза. Где она? Паника затопила сознание, но тут же отхлынула, сменившись изумлением. Это была её спальня. Её кровать, укрытая мягким стеганым одеялом. И она была… одна. Абсолютно одна. Её взгляд, испуганный и лихорадочный, облетел знакомое пространство: резной комод, стопка книг, кресло, заваленное одеждой. Всё было как обычно, мирно и спокойно. И эта обыденность так резко контрастировала с ужасом, всё ещё жившим в её крови. А потом она увидела… На поверхности прикроватной тумбочки стояла фарфоровая чашка. От тёмной, почти чёрной жидкости поднимался тонкий, дразнящий ароматный дымок. Рядом с чашкой лежал сложенный вдвое листок пергамента. Он только что был здесь. Дрожащими пальцами Джинни потянулась к записке. Бумага была плотной, дорогой на ощупь. Она развернула её, и сердце на миг замерло. Почерк был не просто ровным — он был воплощением власти и контроля. Каждая буква выведена с безупречной точностью и сильным, уверенным нажимом. «Я не хотел уходить, не убедившись, что ты в безопасности. Ты уснула, и я не стал тебя будить. Пожалуйста, будь осторожнее. Лондон может быть опасным местом, особенно для тех, кто борется с его тьмой. Береги себя. Том.» Том ушел. Осознание этого было одновременно и облегчением, и странным, уколовшим сердце разочарованием. Джинни взяла чашку, сделала глоток, и её губ коснулась терпкая горечь. Крепкий, чёрный, без единой крупинки сахара — именно такой кофе она варила себе каждое утро. Откуда?.. Неужели он просто угадал? Или это и есть Волан-де-Морт? Пальцы сами собой потянулись к шее, нащупывая саднившие, воспалённые полосы от веревки. Ужас вчерашней ночи был не сном. Он был до тошноты реален. И её спаситель… человек с лицом чудовища из её детских кошмаров, который принёс её домой, уложил в постель и сварил ей утренний кофе… Это было не просто абсурдно. Это было невозможно, немыслимо, как если бы тьма и свет вдруг поменялись местами. Но боль на её коже была настоящей. Ледяной ужас, сковавший её вчера, был настоящим. И эта тёплая, непрошеная волна благодарности, поднимающаяся в груди тоже была до боли настоящей.

***

Грохот дверей и торопливые шаги в утреннем Аврорате сливались в гудящий улей, но для Джинни этот звук был не громче отдаленного гула прибоя. Каждый нерв в её теле звенел натянутой струной. Она чувствовала их взгляды — острые, как осколки стекла. Любопытство, липкая жалость и, что хуже всего, тихое осуждение. Джинни была уверена: каждый в этом проклятом здании уже смаковал подробности вчерашнего нападения. Но знал ли хоть кто-то из них о Томе Смите? Он ждал. Драко Малфой стоял у их общего стола, неподвижный, как изваяние, высеченное из чистого льда и высокомерия. Безупречный крой его мантии не мог скрыть напряжения в плечах. Его серые, как зимнее небо, глаза впились в неё, пронзая насквозь и начисто игнорируя царивший вокруг хаос. — Тебе следовало вызвать меня, Уизли, — его голос был тих, но в нем звенела сталь, способная резать металл. — Мы напарники. Или ты забыла об этом, пока тебя едва не прикончили в какой-то подворотне? Джинни застыла, её рука так и повисла в воздухе, не коснувшись спинки стула. — Значит, ты в курсе. — Разумеется, — холодно отчеканил он. — Я провел ночь в душных архивах, а когда твой патронус не соизволил ответить, я… позволил себе наглость проверить твой дом. — Не слишком ли много ты на себя берешь, Малфой? — Ты — ходячая катастрофа, Уизли. Он произнес это раздельно, вбивая каждое слово, как гвоздь, в повисшую между ними тишину. И в этой ледяной ярости, в этой жестокой отповеди Джинни, к своему абсолютному изумлению, уловила нечто иное. Едва заметную, глубоко скрытую тень… тревоги. Она шумно выдохнула и тяжело опустилась на стул. — Рассказывай, — приказал он. — Это явно всё связано. Он что-нибудь говорил? Ты сможешь его опознать? Джинни на мгновение прикрыла глаза. — Хорошо. Она говорила, и слова лились из нее ровным, почти безжизненным потоком, пока в голове ураганом проносились обрывки воспоминаний. Она рассказала всё. Почти всё. Лишь одну, самую невероятную деталь она погребла в глубине души, заменив лицо своего спасителя спешно слепленной ложью о «соседе, владельце бара». Малфой слушал. Его лицо стало непроницаемой каменной маской, но по мере её рассказа оно темнело, словно небо перед грозой. И выглядел он, если присмотреться, отвратительно. Глубокие тени залегли под глазами, а на обычно безупречно выбритом подбородке пробивалась едва заметная щетина. Неужели он и правда провел всю ночь в архивах? Или у него были проблемы в личной жизни? Была ли у него девушка? А может жена? Джинни вдруг с пугающей ясностью осознала, что не знает об этом человеке ровным счетом ничего. — Это не было случайностью, — наконец произнес он. — Это была их цель. Они знают, кто ведет это проклятое расследование. Они хотели не просто убрать тебя, Уизли. Они хотели тебя сломать. — Я тоже так думаю. — Я нашел кое-что, — властным, не терпящим возражений жестом Малфой пододвинул к ней стопку пергаментов. Их края истлели от времени, а изящный каллиграфический почерк выцвел. — Это не просто существо. По крайней мере, не то, что действует по своей воле. В самых глубоких, самых пыльных катакомбах Архива, в секции о паразитических сущностях, которую, кажется, не открывали со времен самого Мерлина, есть упоминания о Вендиго. Древние, почти мифические твари, что питаются не плотью и не страхом… а самой жизненной эссенцией. Искрой души. — Подожди, — задумчиво произнесла она. — Разве он не плотью питается? — Это более примитивное, позднее толкование. Первые описания безошибочно указывают на иное. Почитай. Джинни притянула к себе пергаменты, и от одного лишь вида зловещих рисунков и описаний того, как из жертвы вытягивают свет, её затошнило. Это было слишком похоже на то, что она чувствовала. — Но самое главное вот что, — продолжал Малфой, его голос превратился в интимный, опасный шепот, предназначенный только для её ушей. Он слегка наклонился над столом, и Джинни ощутила едва уловимый аромат его дорогого одеколона, смешанный с запахом пыли и старых книг. — Они — оружие. Их нужно призвать, направить и… контролировать. И для этого используется особая, запретная форма магии. Печать подчинения. — Печать… Та метка, которую ты почувствовал? Малфой медленно кивнул, и в его серых глазах вспыхнул холодный, беспощадный огонь. — Именно. С каждой жертвой хозяин этой твари становится сильнее, а сама печать на месте преступления — отчетливее. Кто-то в этом городе не просто убивает маглов и магов. Он проводит чудовищный ритуал, накапливая силу, словно какое-то божество тьмы. И нападение на тебя… — он сделал паузу, и его взгляд стал почти осязаемым, обжигающим. — Это война. Вызов, брошенный лично нам. Мы подобрались слишком, слишком близко. В этот момент в зал ворвался Гарри, словно вихрь, и на его лице была маска откровенной паники. Слухи в Министерстве неслись быстрее лесного пожара. — Джинни! Я слышал… — он осекся на полуслове, его взгляд метнулся от её недовольного лица к тёмной, напряжённой фигуре Малфоя. — Мерлин, это правда? На тебя напали? — Всё в порядке, Гарри, — Она чувствовала, как его всепоглощающая забота начинает её душить. — Меня не так-то просто прикончить. — В порядке? — его голос сорвался на отчаянный шепот, от которого у Джинни по коже пробежал холодок. — Тебя пытались задушить в каком-то грязном переулке! Это не имеет ничего общего со словом «в порядке». А что, если в следующий раз у них получится завершить начатое? — Она же сказала, что всё под контролем, Поттер. Или у тебя проблемы со слухом? — вставил Малфой. — Тебе нужно отстраниться от этого дела. Немедленно. Это слишком опасно. Я поговорю с Робардсом… — Не смей! — отрезала она, и её слова повисли в воздухе, как удар хлыста. — Это моё дело. Моя ответственность. И я никому не позволю мне мешать! Между ними натянулась невидимая, звенящая струна. Гарри предлагал ей золотую клетку безопасности, а за её спиной Малфой молчаливо обещал поле боя. И Джинни с неприятным, режущим уколом самопознания поняла, что холодная, целеустремленная ярость её напарника сейчас была ей ближе и понятнее, чем удушающая любовь Гарри. — Мы разберемся, Поттер, — ледяным тоном произнес Малфой, с преувеличенной аккуратностью собирая древние пергаменты. — У нас есть зацепка. Гарри смерил его долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались ненависть и бессилие. Наконец он снова повернулся к Джинни. — Просто… будь осторожна. Пожалуйста. Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Гарри, бросив на Малфоя последний взгляд, полный плохо скрываемой враждебности, развернулся и ушел. — Твой рыцарь в сияющих доспехах всегда так драматичен? — фыркнул Малфой, едва шаги Гарри затихли в общем гуле. — Оставь его, — устало сказала она. — Что дальше? Его лицо снова стало серьезным, в глазах зажегся стальной блеск. — Печать. Мне нужно изучить её вблизи. Убедиться, что я ничего не упустил. Нужно на места преступлений. Ты со мной? — Конечно. Ледяной, пробирающий до самых костей холод Азкабана был не просто отсутствием тепла. Это была осязаемая, давящая субстанция, пропитанная отчаянием тысяч душ. Джинни плотнее закуталась в мантию, но это не помогало. Холод шел изнутри, от самого вида этих мокрых, источенных временем камней. — Не отставай, Уизли, — бросил через плечо Малфой. Камера Нотта была пуста, но воздух в ней, казалось, до сих пор дрожал от остатков безумия. Пока Джинни боролась с тошнотой, Малфой уже был в деле. Он двигался с плавной, выверенной грацией хищника, его пальцы, чертили в воздухе сложные, светящиеся узоры. Руны вспыхивали и гасли, словно пойманные светлячки, а он, прикрыв глаза, впитывал информацию, недоступную обычному зрению. Джинни наблюдала, затаив дыхание. Это был не тот Малфой, которого она знала. Это был маг чья сила пугала и в тоже время завораживала. Часом позже они стояли в магловском переулке, где запах сырости и городского тлена смешивался с резким запахом дезинфекции. Желтая лента отгораживала место преступления, а суетливые люди в синей форме с озабоченными лицами обсуждали дело. — Агент Старлинг, ФБР, — ледяным тоном представилась Джинни коренастому детективу с усталыми глазами, махнув перед его носом безупречно подделанным удостоверением. — Мы забираем это дело. Вопросы национальной безопасности. Детектив окинул её и стоявшего чуть поодаль Малфоя — безупречного, надменного, в идеально скроенном пальто, — и тяжело вздохнул, решив не спорить. Джинни вела допрос, её вопросы были острыми и точными, она с легкостью оперировала их терминами, заставляя детективов относиться к ней с нервным уважением. А в это время Малфой, игнорируя окружающий хаос, повторял свой ритуал. Он стоял у стены, где ещё виднелись темные пятна, и его рука снова творила колдовской танец. Мерцание рун казалось неуместным и инородным в этом мирке. Джинни наблюдала за ним краем глаза, и в душе шевельнулось странное, неуместное чувство… доверия. Внезапно тишину прорезал треск рации на поясе у главного детектива. Голос был резким, срывался от напряжения. — …всем патрулям! Пятая авеню, у старых доков! Обнаружен труп, та же картина… Похоже, у нас еще одно ритуальное… Детектив побледнел. Но Джинни уже не смотрела на него. Её взгляд встретился со взглядом Малфоя. Он закончил сканирование. Весь шум улицы, голоса, сирены — всё исчезло. Остались только они и ледяное осознание того, что убийца нанес новый удар. Сырой, промозглый ветер с Темзы нес с собой едкий запах гниющей рыбы, дизельного топлива и безнадежности. Пронзительно мигающие синие огни магловских машин отбрасывали на мокрые стены призрачные тени. Они прошли под желтой лентой, и Джинни почувствовала это мгновенно. Воздух здесь был другим — густым, наэлектризованным, оскверненным. Зрелище было еще хуже, чем она могла себе представить. В центре тускло освещенного пространства, на влажном асфальте, лежало то, что когда-то было человеком. Чудовищная, нечестивая скульптура из плоти и костей, вывернутая так, словно невидимая рука безумного бога пыталась достать душу из самой её сердцевины. Запах был удушающим — тяжелый металлический аромат крови смешивался с острым, как удар тока, запахом озона, оставшимся после чудовищной магии. И под всем этим — тонкий, сладковато-тошнотворный аромат угасающей жизненной силы. Но было и нечто новое. Вокруг тела, образуя полукруг, лежали шесть гладких, темных камней. Они были холодными, безжизненными, но от них исходила едва ощутимая вибрация. Желчь подступила к горлу Джинни, но она заставила себя смотреть, впитывая каждую деталь, каждую линию рун, выжженных на асфальте вокруг тела. Это была не просто жестокость. Это был язык. Послание. Малфой не произнес ни слова. Его лицо превратилось в непроницаемую маску из льда и гранита. Обойдя тело, он опустился на одно колено рядом с одним из камней. Его длинные пальцы зависли в нескольких дюймах над темной поверхностью, и Джинни увидела, как в его глазах отражается не ужас, а напряженная, хищная работа мысли. — Это не просто метки, — наконец произнес он, и его голос был низким, предназначенным только для неё, прорезая вой сирен и бормотание магловских полицейских. — Это якоря. Каждый камень — это фокусная точка. Усилитель. С каждым новым убийством он не просто становится сильнее. Он строит сеть. И каждый этот камень — это узел в его паутине, опутавшей город. Джинни посмотрела на шесть камней, потом на изуродованное тело, и её пробрал холод, не имевший ничего общего с промозглым ветром. Они стояли в центре строящегося храма тьмы. И убийца только что заложил в его основание новый камень.

***

Остаток дня превратился в безмолвный, смертоносный ритуал под названием «бумажная работа». Рука Джинни двигалась сама по себе, механически заполняя строчки отчетов, но её разум был в другом месте — в грязном переулке, среди запаха крови и озона. Она возвела вокруг своего стола жалкую крепость из пергаментов, отчаянно пытаясь спрятаться за этой хрупкой баррикадой от взглядов, от шепота, от самой себя. Фотографии с места преступления обжигали её даже через плотные папки, а знание того, что убийца заложил еще один камень в свой кошмарный фундамент, было физической болью. Напротив, в своем собственном мире древних фолиантов, царил Малфой. Резкий шорох переворачиваемых им страниц был единственным звуком, нарушавшим монотонный скрип её пера, и этот звук был подобен щелчку взводимого курка — решительный, точный, безжалостный. Он был бастионом ледяной сосредоточенности, о который разбивались волны её собственного хаоса. Это одновременно выводило из себя и дарило странное, извращенное чувство защищенности. Гарри, напротив, превратился в живое воплощение грозовой тучи. Его молчание было оглушительным, оно висело между ними тяжелым, удушающим саваном, сотканным из уязвленной гордости и собственнической заботы. Джинни не смотрела в его сторону, но чувствовала его взгляд, как физическое прикосновение, как жар на затылке. А коллеги… о, эти коллеги. Их взгляды были подобны уколам сотен крохотных, отравленных игл. Сочувствие, смешанное с липким любопытством, скользило по ней, задерживалось на шее. Она была не аврором, не коллегой — она была экспонатом, последней трагической новостью, предметом для перешептываний. Когда стрелки часов наконец-то провозгласили конец этого бесконечного дня, Джинни не просто ушла. Она сбежала. Вырвалась из удушающих объятий Аврората, как узник, которому внезапно распахнули дверь камеры. Прохладный вечерний воздух Лондона ударил в лицо, но не принес ни малейшего облегчения. Настоящая тюрьма была не в этих стенах. Она была внутри неё, и из этой тюрьмы сбежать было невозможно. Едва Джинни оказалась за пределами Аврората, на прохладных, безразличных улицах Лондона, мысли, которые она так отчаянно давила весь день, вырвались на свободу. Они закружились в её голове, как голодный, хищный рой, и в самом центре этого безжалостного вихря было одно имя, одно лицо. Том. Джинни неслась сквозь безликую толпу, в сторону дома, но душа её раскололась надвое. Одна её часть — раненая женщина, помнившая липкий ужас в переулке и последовавшее за ним почти сверхъестественное умиротворение — отчаянно хотела свернуть к его бару. Просто увидеть его. Услышать его низкий, бархатный голос, способный усмирить бурю, с которой не справилась бы и дюжина целителей. Но другая её часть — аврор. Древний инстинкт самосохранения — кричала об опасности. Он спас её, да. Он успокоил её. Но он также небрежно бросил ей несколько фактов о себе, и эти факты проросли в её душе семенами тревоги и подозрения. Что, если он и был тем самым хозяином, проводящим чудовищный ритуал, чтобы вернуть себе былую мощь и поработить весь мир? Он очнулся от комы семь лет назад. Эта фраза билась в её висках набатным звоном. Семь лет. В тот самый год, в тот самый день, когда пал Волан-де-Морт. Два события, два полюса магического мира, связанные невидимой, но нерушимой нитью времени. Просто совпадение? Джинни слишком долго гонялась за тенями, чтобы верить в такие удобные совпадения. Её разум лихорадочно строил догадки, одна безумнее другой. Что, если это был какой-то отчаянный, последний ритуал Темного Лорда, попытка обмануть саму смерть? Что-то пошло не по плану… чудовищный магический откат, который выжег его память, стер его личность, оставив лишь пустую оболочку и лицо? Эта мысль была немыслимой. Она была настолько чудовищной, что у Джинни перехватило дыхание. И все же… она не могла её отбросить. Эта абсурдная, безумная идея цеплялась за её сознание, как ядовитый плющ, обещая ответы, которые могли оказаться страшнее любого проклятия. Нет. Она не пойдет к нему сегодня. Ей нужно было время. И ей отчаянно нужно было перестать чувствовать эту предательскую, неуместную благодарность к человеку, который, быть может, был её злейшим врагом. Путь домой пролегал сквозь вязкую, глубокую мглу, словно Джинни брела не по оживленным улицам Лондона, а по дну мрачного, затягивающего омута. Она не помнила, как её пальцы нашли ключ, как повернули его в замке, но сухой щелчок, отрезавший её от внешнего мира, прозвучал для слаще любой мелодии. Девушка прижалась спиной к прохладному, надежному дереву входной двери, на мгновение прикрыв глаза. Это был её бастион. Её крепость. Здесь, за этой чертой, хищные тени города не могли её достать. Тяжелый, рваный вздох вырвался из её груди — вздох, который она, казалось, держала в себе весь этот бесконечный, мучительный день. Ноги, ставшие свинцовыми, сами понесли её на кухню. Она рухнула на стул, и в следующее мгновение её голова с глухим стуком опустилась на прохладную поверхность стола. Мир сузился до темноты за сомкнутыми веками и ощущения гладкого дерева под щекой. И именно в этой тишине, в этой добровольной изоляции, одиночество обрушилось на неё безжалостной, удушающей волной. Оно пришло не как печаль, а как физическая боль — тупая, ноющая пустота в самом центре груди. Когда она в последний раз по-настоящему виделась с родными? Не на бегу, не обмениваясь дежурными фразами, а по-настоящему? Сидя в «Норе», смеясь над отцовскими шутками, до хрипоты споря с братьями? А Рон с Гермионой? Их жизнь казалась сейчас чем-то из другого, недостижимого мира, залитого солнцем и книжной пылью. Рон… негодник. Мог бы и поинтересоваться её состоянием, ведь Гарри наверняка уже растрепал ему все новости. Эта мысль кольнула острой, детской обидой. Тишина в квартире стала осязаемой, тяжелой, живой. И в самое сердце этой тишины, как удар ножа, вонзился резкий, металлический щелчок. Он донесся справа. Из ванной. В одно мгновение усталость испарилась. Джинни взмыла со стула. Тело действовало на инстинктах, палочка сама прыгнула в ладонь из нарукавной кобуры. Сердце заколотилось о ребра, как обезумевшая птица в тесной клетке. Они вернулись. Эта мысль была острой и ясной. Они выследили её. Они пришли сюда чтобы закончить то, что начали в том грязном переулке. Чтобы её уничтожить. — Решила все-таки прикончить меня, Джинни? Его голос — низкий, бархатный, с хрипотцой после горячего пара — был тем самым бальзамом, в котором она отчаянно нуждалась, сама того не осознавая. Воздух с оглушительным свистом вырвался из её легких. Палочка бессильно выпала из ослабевших пальцев, а сердце, только что готовое пробить грудную клетку, теперь тяжело ухало где-то в горле, мешая дышать. Оливер Вуд. Её взгляд прошелся по нему, и щеки залил густой румянец. — Мерлин, Вуд, ты голый! — выдохнула она, отчаянно пытаясь придать голосу гневные нотки. — Ты хоть предупреждай! Я чуть не наслала на тебя боевое проклятие! Он стоял, небрежно прислонившись к дверному косяку, словно живое воплощение какого-то языческого божества. Великолепная стать широких плеч, рельефная грудь, с которой блестящие капли воды стекали на пол, и узкие бедра, обернутые одним-единственным белоснежным полотенцем. Оливер удивленно выгнул бровь, и в его карих глазах, таких теплых и до боли знакомых, плескалось неподдельное беспокойство. — Джинни, что стряслось? Она рухнула обратно на стул, но тут же вскочила, словно ужаленная. Подойдя к шкафчику, она почти сорвала с полки початую бутылку виски и с грохотом поставила на стол два стакана. — Будешь? Он молча кивнул, его взгляд не отрывался от её лица. Он сложил руки на груди, и этот жест, такой спокойный и уверенный, лишь сильнее подчеркивал её собственное лихорадочное, рваное состояние. Она плеснула в стаканы янтарную жидкость. — Случилась работа, Вуд, — бросила она, прежде чем он успел повторить вопрос. — Работа, которая решила, что ей мало моего кабинета, и последовала за мной домой. А ещё в городе завёлся какой-то безумец, который убивает людей ради обретения богоподобной силы. — Ох, — протянул он, и в его голосе проскользнула нотка понимания. — Этого следовало ожидать, милая. Я же говорил, нужно было идти в спорт. Там единственные хищники — это бладжеры. Джинни бросила на него испепеляющий взгляд, но его неуклюжая попытка разрядить обстановку возымела действие. Она залпом осушила свой стакан. Жидкость обожгла горло, но принесла с собой волну спасительного тепла. Оливер Вуд почти не изменился. Блестящая карьера в квиддиче отточила его тело до совершенства и оставила на лице лишь несколько очаровательных морщинок у глаз. И он был именно тем, кто ей был нужен сейчас: великолепный, сильный мужчина и прекрасный любовник, который не задавал лишних вопросов и ничего не требовал взамен. Он был её личным, надежным эликсиром забвения. — Когда ты вернулся? У них был свой негласный, молчаливый пакт. Когда его кочевая квиддичная жизнь забрасывала в Лондон, он был её. Его тепло, его тело, его простой и понятный мир были её гаванью в шторме. В остальное время он принадлежал миру, а она — своей работе. Это была свобода, которая не ранила. — Недавно, — его голос, низкий, бархатный рокот, казалось, физически разглаживал её взъерошенные нервы. — Как видишь, успел позаимствовать твою ванну и мыло. Теперь я пахну тобой. Джинни позволила своему взгляду скользнуть по нему снова. Белоснежное полотенце, небрежно обернутое вокруг его мускулистых бедер, держалось на честном слове, опасно низко, открывая вид на выточенные V-образные линии мышц, уходящие в дразнящую тень. С его влажной, блестящей кожи исходил знакомый аромат её собственного лавандового мыла, и этот интимный, домашний запах странным образом успокаивал её. Оливер уловил её взгляд, и на его губах расцвела одна из его фирменных улыбок — медленная, осознанная, обещающая часы чистого, незамутненного мыслями физического удовольствия. Мерлин, он никогда не задавал вопросов. Он был противоядием от Малфоя с его колючей проницательностью, от Гарри с его удушающей опекой, от Тома с его невозможными, пугающими тайнами. Оливер был прост. Он был телом. Он был настоящим. Джинни снова наполнила свой стакан и осушила его одним глотком. Жидкий огонь пронесся по венам, сжигая последние остатки страха и сомнений. Резким, почти вызывающим жестом она сбросила с плеч тяжелую кожаную куртку, словно сбрасывая вместе с ней броню аврора, тяжесть дня и весь этот проклятый мир. Да, черт возьми, она никому ничего не должна. Она была женщиной, которой хотелось забыться, и перед ней стоял мужчина, который был непревзойденным мастером этого ремесла. И в тот самый миг, когда Оливер сделал шаг ей навстречу, входная дверь распахнулась. На пороге кухни, темным, элегантным силуэтом, от которого веяло холодом и скрытой силой, стоял Том. В его руках были бумажные пакеты из магловского супермаркета, доверху набитые продуктами, — до смешного бытовая деталь для человека, чье появление мгновенно вытеснило из комнаты весь кислород. Время застыло, а затем рассыпалось на тысячу звенящих осколков. Полуобнаженный Оливер, застывший в полушаге. Она, с вызовом в глазах и виски в крови. И он — невозможный, загадочный спаситель с продуктами в руках. Словно подчиняясь невидимому режиссеру этого абсурдного спектакля, Оливер развернулся в сторону незваного гостя. Этот резкий, атлетичный разворот стал фатальным для его шаткого прикрытия. Медленно, с дразнящей, почти кинематографической грацией, белоснежное полотенце соскользнуло с его бедер, обнажая всё холодное совершенство тела квиддичного чемпиона, и безвольно опало на пол мягким, невинным белым комом. Идиотский, первобытный инстинкт заставил Джинни дернуться вперед, словно она могла своей волей поймать падающую ткань и спасти то, что уже было безвозвратно утеряно. Но ноги, ослабленные виски и потрясением, предали её. Она споткнулась о собственную лодыжку, и мир накренился, увлекая её в унизительный, неумолимый полет к полу. Всё произошло в одно рваное, хаотичное, растянувшееся на вечность мгновение. Том не колебался ни секунды. Бумажные пакеты выпали из его рук, и по полу с глухим стуком покатились яблоки, апельсины и что-то в стеклянной банке, разбиваясь и смешивая свои ароматы. Он не обратил на это внимания. Одним плавным, хищным броском он рванулся вперед, и его целью была только она. Оливер, ошеломленный и внезапно оказавшийся в самом неприглядном центре внимания, тоже ринулся на помощь. Но его босая нога нашла предательски мокрую ткань полотенца. Джинни никогда не забудет этот странный, сюрреалистичный балет тел. Она никогда не забудет взгляд Тома в тот момент, когда его руки, сильные, как стальные тиски, сомкнулись на её талии, вырывая из унизительного падения. В его темных глазах бушевал ураган — первобытная, собственническая ярость мужчины, чью территорию осквернили, и в то же время — дикая, отчаянная тревога за неё. И она никогда не забудет ошеломленное, почти комичное выражение на лице Оливера, когда он, взмахнув руками, как неуклюжая птица, полетел прямо на них. И самое главное — она никогда не забудет собственное, пронзившее ее насквозь чувство. Это было не смущение. Предательство. На один безумный, иррациональный миг её накрыло удушающим чувством. Словно неверную жену, застал на месте преступления разъяренный муж, о существовании которого она и не подозревала. Том успел её подхватить, прижать к своей груди и в последнее мгновение, с нечеловеческой грацией, развернуться, уворачиваясь от летящего на них обнаженного Оливера Вуда, которое с глухим стуком приземлилось на пол рядом с рассыпанными апельсинами. Они были на полу. Но Джинни не лежала на холодных, твердых досках. Она лежала на нём. Её тело было распластано на широкой груди, а щека прижималась к тонкой, дорогой ткани его рубашки. Под ухом его сердце колотилось в диком, бешеном ритме, который вторил грому в её собственной крови. А его руки… О, Мерлин, его руки. Они не просто её держали. Они были раскаленным клеймом на изгибе её бедер, их собственническая, заземляющая хватка посылала совершенно неуместную, предательскую волну огня, которая свернулась внизу её живота. Джинни заставила себя перевести взгляд на третьего участника их нелепой, запутанной кучи-малы. Оливер был распластан на полу, поверженный гладиатор посреди рассыпанных трофеев из продуктовой лавки. Он медленно повернул голову, и его глаза встретились с ее. В них не было ни гнева, ни ревности, ни капли уязвленного мужского самолюбия. Лишь искра чистого, неподдельного, ошеломленного веселья. Ее глаза расширились, пытаясь передать безмолвную мольбу. Только не сболтни лишнего!Она едва заметно качнула головой. На долю секунды веселье в глазах Оливера сменилось острым, оценивающим блеском. Его взгляд скользнул с ее серьезного лица на темного, напряженного мужчину под ней, и обратно. Понимание вспыхнуло в его глазах, мгновенное и абсолютное. А затем он едва заметно, почти неощутимо кивнул. А затем его голос, приглушенный полом, разорвал наэлектризованную тишину. — Кажется, — произнес он с величайшей серьезностью, словно хирург, сообщающий о результатах сложной операции, — я кое-что сломал. На мгновение Джинни застыла. А затем звук — сдавленный, истеричный смешок — вырвался из ее горла. Это был щелчок резинки, натянутой до самого предела. Под ней она почувствовала странную, глубокую вибрацию. Том еле сдерживал смех. А через секунду к ним присоединился густой, раскатистый хохот Оливера. И вот так они лежали — невозможная, запутанная груда тел на полу ее кухни, в окружении продуктов, и смеялись. Смеялись как безумцы, как выжившие после кораблекрушения, как три актера, запертые в самой абсурдной пьесе, когда-либо написанной.