повторная сборка

      — О, я… я не знаю! Это выглядит довольно мило, правда… Я имею в виду…       Голос Сайори затихает. На экране это, вероятно, выглядит как «…» или пустое текстовое поле. Она чувствует, что это должно быть пустое текстовое поле, что-то неправильное, хотя бы потому, что оно точно может отразить её реальные чувства по поводу всего того, что она узнает о своём мире (своей игре), о своих друзьях и особенно о Монике, и в частности о том, что Игрок помог ей откопать из десяти гигабайтной стопки файлов, рисунке в её руках (изображении, показанном ранее на экране), который слегка дрожит в её руках (что не может быть отображено на экране).       И она не уверена, почему, на самом деле. Не в этом случае. Картинка с таким количеством розовых сердечек просто обязана быть счастливой, не так ли?       …не так ли?       [≫ _]       — …Я…       Голос Юри затихает. Конечно, это означает, что на экране компьютера, за которым она технически находится, отображается приличная куча пустого места для потусторонней силы, с которой она общается, — может быть, пустота заполняется «внутренним повествованием»? В любом случае, Юри сосредотачивается на бумаге в своей руке. Она надеется, что их игрок тоже сосредотачивается, потому что это кажется…       …чем-то, на чём нужно сосредоточиться.       Стихотворение простое; что-то, что ребёнок мог бы написать в средней школе, что-то, что Юри попыталась бы написать в восемь лет (отступление), и она легко вздыхает и на мгновение желает, чтобы Нацуки анализировала это стихотворение вместо неё, потому что — ну — у неё явно лучше получалось с выражением мнения простыми словами. Юри с готовностью признаёт это (мысленно, про себя).       То, что привлекло её внимание, — это набросок в нижней трети страницы. Лёгкие, любительские карандашные пометки формируют образ их бывшего президента клуба, только младше; глаза шире, волосы короче, форма более детская.       Руки полностью отсутствуют, резкие концы запястий изрезаны резкими, глубокими полосами графита. [≫ _]       — Блядь, — шипит Нацуки, потому что для неё это не ошибка.       Она швыряет оскорбительный листок бумаги на пол. Может, Игрок всё ещё смотрит на него, а может, и нет.       Как, чёрт возьми, тут можно ошибиться? Это лучшее, что они обнаружили за всё это время, во время всего этого ужасного рыскания по заброшенным, полустёртым файлам, в поисках чего-либо, что они могли бы использовать, чтобы вернуть Монику из мёртвых по-настоящему — что-либо, что могло бы стать строительными блоками для пути, маршрута, кнопок, картинок, стихов и ивентов, чтобы их подруга могла снова почувствовать себя живой. Когда они начали находить хлам, который выглядел таким многообещающим, обрывки, оставшиеся от её собственной истории, Нацуки воодушевилась.       Затем она вспомнила маленькие тучки Сайори, енота Юри, своего собственного папу и вместо этого начала беспокоиться.       Но сейчас?       Нацуки снова смотрит на него, на неприметную табличку «доступ к файлам»; крошечная фигурка. Две большие фигуры, покрытые сплошными улыбающимися ртами. Крошечное личико, исписанное синими каракулями. Дом, огромный, без дверей, окружённый палками забора—       (По возможности следует избегать повторного использования крупных деталей. Постарайтесь сделать своих персонажей уникальными!)       К горлу Нацуки подкатывает желчь, когда она думает о папе, который бьёт, который пьёт, который не оставляет достаточно еды или любви в доме для своей дочери — и отчаянно пытается не думать о том, что ещё он мог бы сделать, чего он не сделал,       Что так элегантно было оставлено для Моники. — Я не думаю, что это такая уж хорошая идея. — Она задыхается, едва проговаривая эти слова.       Игрок размышляет, с кем бы ему поговорить в этот раз.

> Какой ещё выбор у нас есть?