бирюзовый (розовый)

      Она говорит так быстро, будто через десять минут наступит конец света.       Так какого чёрта она не смогла найти в себе силы прочитать несколько строк с чёртового блокнотного листа?       На самом деле, лучше спросить, почему она выглядит так, будто у неё сейчас экзистенциальный кризис. Это литературный клуб. Слово «литература» буквально в чёртовом названии.       — Да ладно, — стонет Нацуки, бесцеремонно прерывая неловкую тишину, которая висела в воздухе слишком долго, чтобы они и дальше могли терпеть её. — Просто прочти уже это дурацкое стихотворение!       — Ум-м…       О! Слово! Господи, одно слово. Это заняло примерно на семь минут больше, чем нужно, и она не выдерживает.       — Ух ты. Невероятно! Как трогательно!       — Нацуки, — Моника полусмеётся, выглядя примерно такой же обеспокоенной, как и все остальные, кроме самой Нацуки, — это не совсем уместная шутка, не думаешь?       — Ой, да ладно, Моника, мы сидим здесь уже минут двадцать! Такими темпами мы будем здесь всю ночь!       — Н-Наччан, не будь злюкой! Ты тоже не хотела делиться своими стихами, когда ты только пришла сюда, так что…       — Да, но я прочитала их! Я не просто заставила всех ждать, я смирилась и…       — Люди разные и по-разному реагируют на трудности…       — Боже, заткнись, она читает даже не «перед» кем-то! Здесь только вы, трое тупиц, и я! Что, мне оставить маленькую мисс олениху хлопать глазами на свет фар, чтобы она могла высунуть голову из своей…       — Ого, смотрите, уже четыре! Извините, меня ждут дела дома, и мама меня ждёт тоже, я забыла ей позвонить, она, наверное, очень волнуется, наверное, думает, что меня похитили инопланетяне или что-то в этом роде, мне нужно идти, люблю, эм… — Единственный раз, когда девушка останавливается во время этого внезапного всплеска речи, это у двери. — Эм, увидимсязавтрапока.       А затем она исчезает.       — Так значит, она может говорить вполне нормально. Исключаем внезапную потерю голоса.       — Нацуки, — вздыхает Юри, собирая свои вещи со стола. — Тебе настолько трудно побыть вежливой?       — О, это ты говоришь?       — Эй!       — Р-ребята! Давайте не будем начинать, ладно? Это же не чья-то вина! У неё были дела! Знаете, она, наверное, всё время о них думала.       — Тогда не стоило приходить сегодня.       — Ладно, все, — говорит Моника, хлопая в ладоши, возможно, немного громче, чем было нужно. — Почему бы нам не сделать небольшой перерыв на обед и не прочитать главу какой-нибудь книги?       — Звучит прекрасно, — говорит Юри, каким-то образом уже пройдя половину класса — вероятно, какая-то телепортация, выученная из жуткой книги, — оставляя Нацуки сидеть, сгорбившись, на своём месте, уставившись примерно в направлении ребёр Моники.       — Заткнись.       — Вот, — говорит Моника, решительно ставя коробку с обедом на стол перед Нацуки. — А не то ты зачахнешь.       — Мне не нужна твоя чёртова…       — Сайори, у тебя же было домашнее задание по математике, да?       — А? О-о, точно! Спасибо, Моника— можем мы, эм…       — Да, в любом случае, учительский стол выглядит больше. Давай…       К тому времени, как Сайори доделывает домашнее задание, Нацуки заканчивает обед, а Юри засовывает закладку обратно в свой роман, уже почти четыре часа.

***

      — Я, эм…       На секунду отводит взгляд, сжимая и разжимая руки.       — …Я забыла! Эхехе, хехе… хе…!       — Уф, — начинает Нацуки и, вероятно, продолжила бы, если бы ладонь Сайори не легла очень внезапно и немного болезненно на её руку, уже лежащую на столе, — о боже, она опирается на неё, она отплатит ей за это, помяните её слова.       — Всё нормально, Айки! Ты всё равно можешь прочитать моё, да? Мне бы хотелось узнать, что ты о нём думаешь!       — Эм… д-да, конечно, я, эм, я думаю! — запинается она.       — Моё тоже, — говорит Юри. — Если ты не против, то есть. Думаю, было бы неплохо услышать несколько мыслей с новой точки зрения.       — И моё! — вмешивается Моника. — Я всё ещё немного экспериментирую со своим стилем письма — было бы здорово получить больше отзывов!       Айки выглядит немного ошеломлённой.       (Сайори сильнее опирается на руку Нацуки.)       — Моё тоже, — говорит она, — …просто чтобы ты могла увидеть, как выглядит хорошее стихотворение.       — Ладно!       (Нацуки почти уверена, что Сайори отпустила её руку только потому, что новенькая улыбнулась, и она баюкает её с угрюмым выражением лица, когда идёт обратно к своему рюкзаку, чтобы забрать сегодняшнее стихотворение.)

***

      Это уже пятый день подряд, когда новенькая забывает, теряет или её младший брат портит её стихи.       Нацуки знает, что это просто глупые оправдания. Вероятно, она даже не удосужилась их написать. Зачем ей это? Она явно состоит в этом грёбаном клубе не потому, что ей нравится читать или писать, потому что она не делала ни одну из этих двух чёртовых вещей. Насколько Нацуки может судить, она здесь, чтобы издавать раздражающие звуки своим стулом, рисовать на обороте своих домашних заданий, отказываться от совершенно хорошей, чёрт возьми, выпечки, а затем совершенно беззастенчиво есть мюсливый батончик из своей сумки и делать глупое, чёрт возьми, краснеющее лицо, когда Сайори, Моника или Юри говорят что-либо в её сторону.       — Э-эм, мне понравилось твоё стихотворение!       — Угу.       У неё нет желания тратить время на эту чушь. Либо новенькая хочет быть в Литературном клубе, чтобы действительно заниматься литературой, либо она, чёрт возьми, не хочет и может вынести свою задницу за дверь в Клуб раздражающих, грубых, забывчивых идиотов.       — Мне, эм, мне очень понравился твой выбор слов, — в конце концов выдавливает она. — Он… он действительно описательный! И, э, он очень хорошо раскрывает твою тему…       — Лгунья.       Нацуки говорит категорически. Может, просто чтобы посмотреть, как она отреагирует на то, что её поймали с поличным? Кому какое дело, на самом деле — Моника и Сайори были в другом конце класса, а Юри с головой шла в «Странные истории для эмо: сиквел», так что вряд ли кто-то слышит Нацуки и не видит, как на неё смотрит Айки.       — Ч-что? Нет! Мне, мне оно очень нравится, Нацуки, ты действительно хороша в…       — Да, знаешь что? Может, я бы поверила, что ты знаешь, о чём говоришь, если бы ты вообще хоть что-то написала за всю свою жизнь, — шипит Нацуки. — Я устала слушать, как ты придумываешь причины, по которым ты ничего не написала, и с меня хватит,       Вырывает лист из рук новенького.       — Слушать как ты несёшь чушь каждый раз, когда ты приходишь сюда. Поняла?       — Н-но… я… я не выдумывала… С-Са-Сайори сказала…       — К чёрту всё, что сказала Сайори. Если тебя так тянет целовать чужие задницы, иди к кому-нибудь другому. У меня чёртова аллергия на лжецов.       — Я… я… я…       На секунду Нацуки задаётся вопросом, удалось ли ей на самом деле сломать её, прежде чем другая девушка втягивает воздух, кивает и чуть не спотыкается о собственные ноги по пути к чёртовой двери.       (Она бы крикнула «ты оставила свой рюкзак, дура», но это, вероятно, доставило бы ей неприятности.)       (Она всё равно возвращается через двадцать минут, и Нацуки скрипит зубами.)

***

      Новенькая замолкает, когда отдаёт Нацуки её стихотворение, что просто идеально. Это значит, что Нацуки не нужно ничего говорить в ответ, что освобождает их обеих для других важных дел — чтения манги для Нацуки и роли подлизы для Айки. Идеально.       К сожалению, она, похоже, также замолчала в присутствии всех остальных, что было не совсем идеально. Не потому, что она наконец-то перестала раздавать фальшивые комплименты, как грёбаные конфеты, нет, потому что в этом клубе было полно названных Шерлоков Холмсов и неизбежно…       — Что ты ей сказала?       Это должна была быть Моника.       — Я ничего говорила, — говорит Нацуки, перелистывая страницу и демонстративно игнорируя руку, ожидающую, облокотившуюся на её стол.       — Нацуки.       — Ничего. — Перелистывание. — Почему тебя вообще это так волнует?       — Что-то происходит? Вы двое поссорились на уроке или что?       — Да, Моника, мы ввязались в хардкорный спор о грёбаном разделении и не можем примирить наши глубокие взгляды, чтобы жить в ми… эй, что за херня!       — Нацуки, не язви мне, хорошо?       — Боже, ладно, просто отпусти моё ухо!       — Последние две недели ты ведёшь себя слишком агрессивно! — говорит Моника, Нацуки кисло потирает свою больную мочку уха, и продолжает: — Слушай, я не знаю, в чём твоя проблема, но…       — Моя проблема?! Ага! Может, моя проблема в том, что кто-то приходит в этот клуб каждый день без стихотворения, книги или даже грёбаного журнала, чтобы ничего не делать, кроме как щёлкать ручкой и пялиться на твою задницу, Моника!       …ну, чёрт. Это было громче, чем она думала.       — …п-простите.       Дерьмо.       — Эм…       Нацуки могла бы поклясться, что все на минуту перестали дышать, просто чтобы она могла услышать шарканье, хлопанье и резкий скрип ножек стульев, царапающих пол под столом.       — Я, э-э… должна…       Единственный раз, когда новенькая останавливается, это в дверях.       — …пока.       А затем она уходит.       Юри очень мудро решает ничего не говорить. Моника очень терпеливо глубоко вздыхает и возвращается к своему столу.       — Ой, — тихо говорит Сайори, и Нацуки снова опускается на своё место, зарывшись лицом в книгу, как в щит.

***

      Новым утром новенькая не приходит.       Она в школе, всё в порядке — Нацуки знает это, потому что она видела, как она сидит за своей партой в первом ряду на уроке математики, строчит определённо не то, что написано на доске, на лежащей перед ней тетрадью, и смотрит в сторону, как тупое пнутое животное, каждый раз, когда Нацуки смотрит на неё. Но она не приходит в литературный клуб, и Нацуки рада.       Она рада, потому что впервые за несколько недель всё снова выглядит нормально. У каждого есть своё стихотворение, и все смотрят чужие, и Юри говорит что-то глупое о её «милом» выборе слов, а Моника говорит что-то о разветвлении или что-то в этом роде, а Сайори говорит, что ей нравятся персонажи или что-то в этом роде, а Айки, вероятно, солгала бы и сказала, что, по её мнению, в нём есть хорошее послание, которого, чёрт возьми, явно не было, если оно пролетело так далеко над головами всех остальных. Затем Моника говорит что-то о походе в клуб на выходных, на который её отец всё равно бы её не отпустил, и тогда она наконец может просто сесть с хорошим томом манги и почитать, в окружении своих трёх друзей.       Это, собственно, всё, чего она когда-либо хотела от этого клуба. Просто одно место за весь её день, где всё было нормально, и где она знала всех и знала, что все собираются делать, и знала, что никто не сунет свой нос в её дела и не устроит ей скандал без веской причины.       (Она чувствует лёгкий укол вины в животе — стискивает зубы — и переворачивает страницу.)

***

      Новенькая не приходит в литературный клуб и на следующий день.       Или на следующий день.       Или на следующий день.       Нацуки, в конце концов, всё равно. Буквально плевать. Сайори шутит, а Юри, после мягкого поощрения, умудряется «драматично прочитать» ужасно драматичный эмайл о страшной видеоигре (да только три раза теряет ход мыслей из-за недоверчивого хихиканья), а Моника иллюстрирует крушение поезда на доске к истерическому восторгу Сайори, а Нацуки принесла печенье, которое её друзья съели вместе с ней, и она никогда не была так счастлива, что литературный клуб вернулся к тому, каким он должен быть.       Урок математики — это как всегда боль; Моника, вероятно, единственный человек из тех, кого она знает, кому он действительно нравится, и это ещё более мучительно, чем обычно, потому что её учительнице пришла в голову блестящая идея разбить всех «проблемных» учеников на пары на учебную неделю, и угадайте, кто из них стал счастливым обладателем Айки?       — Ну, ты безнадёжна, — ворчит Нацуки, недоверчиво глядя на ряд за рядом сбивающих с толку неверных ответов.       — Да, — признаётся Айки, смущённо уставившись на свой стол. — У меня это очень плохо получается.       — Я думаю, это переходит грань от «очень плохо» прямо к «неграмотности и догадкам».       — Спасибо, — говорит Айки, вырывая бумагу из рук Нацуки. — Всё в порядке. Тебе стоит спросить об этом у сенсея, я ничем не могу помочь.       «Тебе стоит спросить об этом сенсея», — думает Нацуки, но Айки уже снова что-то строчит за своим столом, и Нацуки пожимает плечами. В любом случае, в этот раз ей не нужна была помощь. Моника лучше объясняла всё это за десять минут, чем её учитель за час.

***

      Она явно никого об этом не спрашивает, потому что засовывает свой следующий тест по математике в сумку, даже не взглянув на него, когда выходит за дверь.

***

      Нацуки видит её в коридоре во время обеда, забившуюся в угол с блокнотом на коленях и что-то пишущую. На самом деле пищащую? Ого. Это чертовски удивительно.       Она определённо не вытягивает шею, чтобы посмотреть на страницу, когда Айки захлопывает блокнот, скрестив над ним две руки.       — Н-не смотри!       — О, так это порно. Нацуки фыркает. — Неудивительно, что ты не в столовой.       — …Я забыла.       — Что ты сидишь в коридоре, как идиотка?       — Мой обед.       Айки неловко смотрит в пол.       Нацуки неловко смотрит на неё.       — …ты не м-можешь просто пойти есть со своими друзьями? — бормочет Айки, катая между пальцами тонкую металлическую обложку блокнота. — Я… п-прости, ладно? Я не х-хотела… Я, я имею в виду, я… я о-оставляю тебя одну с-сейчас, так что, можешь ты… пожалуйста, оставить м-меня в покое?       — …да, — говорит Нацуки, поворачивая голову и равнодушно закидывая сумку на плечо. — Как скажешь.       (Она украдкой поглядывает на дверь столовой все время, пока сидит там, вполуха слушая, как Сайори рассказывает о фильме.       Никто с зелёными волосами через неё не проходит.)

***

      — Я забыла.       — Я забыла.       — Я забыла.       Она вообще когда-нибудь делает домашнее задание? Что-нибудь из этого? Она вообще когда-нибудь что-нибудь делает, кроме как строчит, строчит, строчит, строчит, строчит? Она вообще пытается?       Нацуки не может понять, как сенсей ещё не ударил её по её пустой тупой голове.       (Она смотрит на папку, которую Айки оставляет на столе, когда, как обычно, выходит в туалет. Нацуки смотрит на бумагу, торчащую сверху, и фыркает. Она, вероятно, покрыта дурацкими рисунками. Вероятно, покрыта неправильными задачами на деление.       Нацуки не успевает сама взглянуть на все эти дурацкие листы, прежде чем возвращается Айки, и она, подперев щёку ладонью, царапает ещё одну цифру.)

***

      Прошёл месяц с последнего дня, когда Айки приходила в клуб, и Нацуки после школы в туалете, потому что настоящий туалет, конечно же, не работает, поэтому ей приходится пользоваться туалетом. Ну, вы знаете — туалетом. Тот, который все ненавидят, отходят в другое место, что находится на десять минут дальше, чтобы не пользоваться им. Может быть, это из-за странного освещения, или не совсем зелёной краски, или странного запаха, похожего на запах отбеливателя, который, кажется, проникает в кожу, если долго тут стоять.       Может быть, это из-за каракулей.       Нацуки на секунду затаила дыхание — замерла — убедившись, что она услышала то, что услышала, и, да. Да. Она услышала.       Она стоит как вкопанная, пока не слышит лёгкое дыхание, и выбегает из туалета.

***

      На следующий день, в среду, она вообще не смотрела на Айки, урок математики был длиннее обычного, и Айки, как обычно, запинающаяся извинялась. Сенсей даже не поднял глаз, что идеально, потому что Нацуки должна заглянуть в эту дурацкую папку, чтобы перестать чувствовать тошноту, когда она проходит мимо туалетов, и она берёт её со стола Айки, открывает её, чтобы посмотреть на ворох неправильно решённых примеров по математике и рисунки, которых там нет.       Их,       Их там нет.       Их там нет, папка с датированными верхними полями и строками со строками со строками…       …исписанными, датированными прошлым годом…       …чуть больше месяца назад. Одна страница, одна сторона, одна дата, двадцать строк. Может, немного больше.       Много зачёркнуто.       Много зачёркнуто, очень старательно.       Многое было старательно перечёркнуто, на полях рядом пометки, которые Нацуки трудно читать из-за неряшливого почерка гелевой ручки, а не потому, что ей было трудно сглотнуть. Вероятно, это к лучшему, что она совершенно не может прочитать это глупое и тупое слово, используй слово получше, и глупая глупая глупая никому не понравится это рядом с грубым небрежно написанным куском, достаточно большим, чтобы, вероятно, быть целым стихом, и она небрежна, когда бросает папку обратно на стол Айки и не поднимает глаз, когда та возвращается в комнату, пять минут спустя.       Проходит всего минута, прежде чем она снова слышит царапанье, и она закрывает глаза и чувствует тошноту.

***

      — Я облажалась.       Нацуки вжимается в парту, и Юри, кладущая руку на её плечо со вздохом, а не «а ты что думала?» говорит многое о её характере.       — Ты, возможно, поторопилась с выводами… слишком поторопилась.       Ладно, всё-таки говорит. По-своему, немного претенциозно. Но Нацуки думает, что она этого заслуживает, поэтому не огрызается.       — Ты всегда можешь сказать ей, что тебе жаль, — говорит Юри, на этот раз мягче, и Нацуки вжимает голову в плечи.       — Как будто она захочет услышать это от меня.       — Я думаю, что да.       — Я думаю, ты тупая.       — Я думаю, ты ещё не ела сегодня.       — Я думаю, ты слепая, потому что Сайори и я, очевидно, просто…       — Я думаю, ты не хочешь, чтобы она подружилась с нами.       Нацуки ещё сильнее прижимает руки к голове.       — Я думаю, ты чертовски тупая.       — Я думаю, тебе не нравятся резкие перемены.       — Ю-Юри, заткнись.       — Я думаю, ты боишься, что мы перестанем обращать на тебя внимание в пользу «новенькой». Да?       — Я ненавижу тебя.       — Я знаю, — говорит Юри, укладывая голову на спину Нацуки, против её дыхания.       — И т-твоя тупая псих-хология, эти книги.       — Я знаю, — говорит Юри, легко проводя большим пальцем по предплечью Нацуки, пока она не перестаёт так сильно дрожать.       — …в… вы бы не стали, — бормочет Нацуки через некоторое время. — П-правда?       — Ни за миллион лет.       Нацуки шмыгает носом.       — Я думаю, ты должна извиниться, — говорит Юри, — по крайней мере.       — Я д-думаю, она н-ненавидит меня.       (Я думаю, я бы меня ненавидела.)       Юри прижимается лицом к её затылку, а Нацуки ещё сильнее вжимается в стол.