кладовка — окула (1/4)

      Лучше, когда глаза — это её глаза.       Лучше, когда они сделаны её ногтями, осторожными, бесшумными царапинами на стене — лучше, когда в доме тихо, за исключением нежного лепета, влажного в ушах, и у неё есть фонарик, жёлтый, старый и побитый от быстрых попыток спрятаться, и она открывает тонкие пластиковые искусанные стержни шариковых ручек Bic и использует большой палец, чтобы заполнить все цвета.       Эти скопления глаз — её, тайные, скрытые и безопасные — отмеченные в дальнем углу под её кроватью, сжатые ровно настолько, чтобы причинить боль её большему «я», за потёртыми коробками, заклеенными скотчем на долгие годы и годы и годы (в них безопасно спать, но не безопасно прятаться; если её не будет видно, комната будет разорвана, пока не появится она, а затем и её глаза); отмеченные в темноте заброшенного чулана для мётел на третьем этаже средней школы, среди пыли, сухих швабр и пустых бутылок из-под Drano и отбеливателя (в них безопасно прятаться, но не безопасно спать; если она не вернётся домой на ночь без какого-либо веского оправдания, щупальца холодной любви переползут из её черепа под кожу и будут мучить её неделями); отмеченные в одном месте, куда они никогда не смотрят, окрашенные в красный цвет не только благодаря прокушанным ручкам и пахнущие солью и аммиаком, и мутным пьянящим привкусом предвкушения, любви, всегда. (Безопасно для обоих; но этот запах делает невозможным расслабиться и уснуть.)       Эти глаза её, и они отмечают места, которые принадлежат ей. У неё их не так уж много, и она знает, что никогда не будет — но одного или двух будет достаточно. Один или два — это всё, что ей нужно, чтобы избежать любви, совсем немного, ровно столько, чтобы переориентироваться в едкой дымке зимы, прежде чем она поскользнётся на льду, неуклюжая девчонка, и снова неприятно ударится виском, как упавшая игрушка, фарфоровая принцесса. Ей уже приходится скрывать явные признаки падения, которые она помнит, — кольцо на глазу, которое закрывает обзор глубокой, широкой, знающей черноте.       Хуже, когда они не её.       Те, которые не её, подкрадываются, когда она делает что-то не так, и они прилипают к ней, как пиявки, и проникают в неё, как яд. Они пузырятся из её стола, из стен, из дверей, из столов, из стульев, из углов, на которые она не претендовала, и из тёмных пятен, которые её не успокаивают. Они наблюдают, и они знают, и они рассказывают — они рассказывают людям, которые их туда поместили, скрипучим шёпотом любовные сплетни, пока она не исправит свои ошибки, пока они наблюдают за ней, смотрят. Они шепчут, пока она не выблёвывает запрещённые обеды; они воркуют, пока она не идёт домой, не оборачиваясь и не убегая от холодной холодной холодной холодной обмораживающей обжигающей любви; они болтают и пристают, пока она не сделает всё, что должна, и они не расскажут ей о её проступках, а иногда даже отступают, как лопнувшие гнойники в деревянной конструкции.       Но её глаза не говорят.       Её глаза тихие. Они не рассказывают сказки никому, кроме неё, и они говорят тихо и настойчиво, когда она должна уйти, и когда она должна спрятаться, и когда она должна улыбнуться, кивнуть, скоро станет лучше, и они радостно говорят ей, когда можно безопасно выйти, когда рядом безопасно. Безопасность редка, незаслуженна и нежелательна, в ледяных оковах любви, но она всё равно тянется к ней, как ребёнок, глупое существо, которое ещё не узнало, что пища и тепло не её, — она находит их очень редко, но этот класс, эта клубная комната — единственное место, где она находит их в избытке. Стены капают и сочятся теплом, которое сжигает совершенную вещь, высоченную изо льда, как она, но она обнаруживает, что жаждет этого, жаждет ужасного потрескивающего огня, как человек, умирающий в пустыне, жаждет воды на своём языке, жаждет ядовитого тепла и не хочет ничего, кроме как взять его и спрятать в своей ледяной и морозной сердцевине и позволить ему медленно пожирать её изнутри, пока смерть не заберёт её.       Её глаза не говорят оставить тепло в покое.       Её глаза говорят ей, что тепло для неё, и тепло должно быть ощутимо, и её глаза, конечно, зазывают её сладкими речами к смерти — но она не может винить их за это, и она находит клубную комнату настолько идеальной, что она тщательно отмечает её глазами в тёмном углу кладовки.       Книга, которую даёт ей Накахара Юри, — теперь всегда спрятанная в кармане её рюкзака, зарезервированного для секретов, — имеет тисненый глаз на обложке, позолоченный и сверкающий и немного необычный. Она чувствует, что содержание книги не так важно, как обложка. История, которая кажется ей близкой — но глаз, она знает, живой.       (Она прижимает её к своему лицу, нежно, положив на неё лоб однажды ночью, когда она лежит, положив глаза под кровать, — дом спит, её глаза тихо говорят о ночи, её сердце прыгает в её грудной клетке — и шепчат легко, как пёрышко, что, да, девушка по имени Накахара смотрела через неё. Видела её глазами, как и Моника.       Отвратительное чувство тепла вспыхивает в её груди, и она цепляется за слабое пламя с решимостью — отчаянием — надеждой — обречённого потерпевшего кораблекрушение, цепляющегося за дрейфующий обломок в океанском прибое.)