хрупкое

      Конечно, первой на это должна указать Нацуки. Тихо бормоча, почти себе под нос, но отчётливо, взглянув на Юри рядом с собой.       — Не переживай. Она никогда не извиняется.       Сайори не видела, что именно произошло — Юри выглядела уязвлённой (по крайней мере, в эмоциональном плане), Нацуки выглядела в целом сердитой, а Моника выскочила из двери клубной комнаты так, будто ей нужно было где-то быть пять минут назад, — но она слышит бормотание Нацуки и видит лёгкий кивок Юри.       И она думает.       Потому что Нацуки права.       Сайори думает о том, когда Моника начинает говорить, и быстро приходит к тому же выводу, что и Нацуки; Моника не извиняется. Не то чтобы она не пыталась загладить свою вину, когда она делает что-то достойное сожаления — в конце концов — но она никогда не говорит… извини. Сайори раньше не замечала, она не думала об этом, но теперь она заметила, и теперь она слишком глубоко задумалась. Думает и передумывает и задаётся на мгновение вопросом, не запутался ли её мозг в её воспоминаниях.       В конце концов, её книга становится более интересной, чем мысленное перебирание фрагментов давно прошедших разговоров, — но недостаточно интересной, чтобы пропустить момент, когда Моника возвращается в клубную комнату, улыбаясь и протягивая Юри лёгкую книгу в твёрдом переплёте тонкой рукой. Сайори наклоняет голову набок, осторожно смотрит на Юри — несколько настороженно — и Монику, улыбающуюся.       …очень по-Мониковски.       Это не успокоило сердце Сайори, и она внимательно наблюдает, пока Юри не расслабляется, беря книгу в две руки, и душа Моники снова не появляется в её улыбке.

***

      — Ты права, — говорит Сайори Нацуки, провожающую её после школы в пустую пещеру, которая является домом Сайори. Это была клинически одобренная, тщательно спланированная ночёвка, и Нацуки балансирует на бордюре, чтобы избежать луж, по которым Сайори волочит свои резиновые сапоги.       — Конечно, я права, — отвечает та, почти мгновенно. — В чём, кстати?       — Об извинениях Моники, — поясняет Сайори. — О том, что она их не говорит.       — О. Ну, конечно, — говорит Нацуки, закатывая глаза. — Некоторые из нас наблюдательны, Саса.       — О том, что она их не говорит, — настаивает та. — Она их делает. Она извиняется делом, а не словами.       — Угу, — сухо отвечает Нацуки.       — Она делает!       — Я не говорила, что нет.       Сайори смотрит на покрытую лужами дорогу под ногами.       — Наччан?       — Что?       — Как ты думаешь, почему она делает извиняющиеся вещи, вместо того чтобы сказать «прости»?       Это не совсем то, что Сайори хотела спросить, но это то, что она всё равно спрашивает. Нацуки усмехается и поворачивается на пол-оборота вокруг столба уличного фонаря.       — Наверное, из-за какой-то глупой гордости, — говорит она, не замечая смутного лицемерия в своих словах. — Или что-то тупое вроде «Действия говорят громче слов! Мы все должны стараться сначала действовать, а потом говорить, Нацуки, чтобы не наговорить дерьма и получить по морде!»       Сайори не хотела смеяться так громко, но Нацуки слишком хорошо пародирует Монику, а Сайори очень легко рассмешить.       Сайори так и не спрашивает Нацуки, замечает ли она, как Моника улыбается, и она думает, что это, вероятно, к лучшему.

***

      Прошло несколько дней, и Сайори провожает Монику после школы в пустую пещеру, которая является домом Сайори, для клинически одобренной, президентски спланированной ночёвки. Сайори балансирует на бордюре, пока Моника дрейфует по тротуару, слегка покачиваясь из стороны в сторону, как будто уверяя Сайори, что с ней всё в порядке.       — Я немного устала, — признаётся она после добрых тридцати секунд буквального давления со стороны подруги, которое Сайори щедро оказывает, нажимая пальцем прямо на её рёбра. — Но всё в порядке. Может, на этот раз мы действительно хорошо отоспимся!       Это устраивает Сайори. Иногда на ночёвках она почти не спит всю ночь, хотя бы потому, что она так рада компании, что едва ли хочет идти спать. Моника полушутя сказала, что всем просто следует переехать в дом Сайори, и последовавшая за этим гробовая тишина была настолько неловкой, что президенту клуба пришлось буквально сказать «кхм» вместо того, чтобы просто прочистить горло, чтобы перевести разговор в другое русло.       Сайори была бы рада, если бы все переехали к ней, но раз все отказывались смотреть другу другу в глаза, когда поднялась эта тема, это, вероятно, была не самая лучшая идея. Ей придётся довольствоваться ночёвками без сна, сцепляясь руками и ногами, молча прося Бога, чтобы сегодня час был немного длиннее.       У Сайори много замороженной готовой еды и много напитков в железных банках, и не так много того, что предпочитает есть Моника, если не считать пакет молодой моркови на дверце морозильника, который, как смутно помнит Моника, Нацуки использовала, чтобы охладить шишку на лбу в июле прошлого года. Если вы Моника, то вам придётся рыться среди пиццы пепперони, роллов со вкусом пиццы пепперони, пепперони, куске мяса, таком твёрдом, что им, вероятно, можно забивать гвозди, наполовину съеденной банке сырого теста для печенья и коробке такитос, пока вы не вытаскиваете себя из Морозильника Невозврата и не решаете заказать что-нибудь поесть позже.       Что-то вегетарианское. Моника поглощена в себя; думает о том, в каком заведении на вынос есть что-то подобное; думает о том, что понравится Сайори; думает о Сайори, сгорбившейся в кресле-мешке в другой комнате, и её шумной ритм-игре, думает о мыслях, думает о том, как не спать до половины пятого следующего утра с Сайори, прижавшейся к её плечу, и видео с котиками, думает о том, как не спала до половины шестого сегодняшнего утра, думает о мыслях и сне и звуке стекла, выскальзывающего из её рук и разбивающегося о кафельный пол так громко, что она могла бы подумать, что это реально, но она смотрит на осколки на полу и понимает, что это действительно так.       Её сердце замирает, и в этот момент на кухню входит обеспокоенная Сайори.

***

      Сайори не перестаёт беспокоиться.       Во-первых, она обеспокоена, потому что замечает, что Моника без тапочек, поэтому она говорит: «Не двигайся, ладно?», прежде чем замечает, что на самом деле Моника не двигается и, похоже, и не собирается, поэтому она в основном чувствует себя глупо.       Затем Сайори возвращается с совком и видит, что Моника всё ещё не двигается, что хорошо в случае с её ногами, но совсем не в случае с её опущенной головой.       Сайори не видит лица Моники, и что-то сжимается у неё в животе.       Она становится на колени перед Моникой с совком и веником и слегка наклоняет голову в сторону, внимательно наблюдая.       Сайори не видит души Моники в её глазах, и она прекращает подметать.       — Моника? Ты в порядке?       Конечно, Моника не в порядке. Ей очень хочется заткнуть уши руками, но она знает, что это ничего не изменит, а, скорее, сделает хуже. Хуже. Хуже хуже хуже хуже хуже. Чертовски идеально. Чертовски идеально хуже блять блять боже боже боже боже боже боже       — Моника?       съёживание означает гнев наклон означает отвращение игра с нулевой суммой нет победы нет победы нет победы ты не победитель не победитель ничего не стоишь ничего не стоишь нет нет нет нет нет не здесь не здесь не здесь пожалуйста боже не здесь нет пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста. пожалуйста. пожалуйста. пожалуйста не здесь, Моника не хочет быть здесь, она трясётся и это почти больно       — Моника?       нет нет нет перестань нет перестань трястись перестань, перестань перестань она не хочет быть здесь почему она не ушла? почему она не ушла? она стоит здесь, трясясь и глядя, как будто ей пять лет, чёрт возьми, хриплые слова отдают кислотой на губах, она больше не идиотка она знает она знает она знает что извинения не для ёбаной семьи Шимизу и они тяжёлые и отвратительные у неё на губах и она хотела бы родиться глухой а не идеальным слухом что доносит крики её матери и отца до её ушей за много миль как будто они были на этой блядской кухне и ей не пять она усвоила этот урок глубоко и хорошо и эти блядские слова впиваются ей в горло в любом случае,       она не знает почему она это говорит она даже не знает почему она всё ещё здесь а не просыпается в постели на следующий день или не истекает кровью на уроке математики или не вспоминает что она жива в литературном клубе она не знает почему наворачиваются слёзы когда она была уверена что они наконец-то умерли раз и навсегда когда ей было семь она не понимает она не понимает пока боль не пронзает её живот и она осознаёт внезапным задушенным рыданием что если Сайори её ненавидит то она не—       — П-про-о-о-ост-ти— бесполезные. слова. бесполезные слова. подними сама, брось совок к её ногам и уйди с самым холодным безразличием, подними сама. ободранные пальцы нащупывают иголку с ниткой и как домино мать тоже холодна. сиди и жди. сиди и жди. никаких слов, никаких взглядов, никакой улыбки, обед без неё, ужин без неё, облизывает ободранные исколотые пальцы в одиночестве в темноте прежде чем прошмыгнуть к шкафу потому что её живот кажется дырой и она никогда не бывает достаточно хорошей достаточно сильной достаточно умной для чего-либо никаких фруктовых закусок для неё но это самый долгий момент который она когда-либо чувствовала когда крошечные ободранные пальцы зажаты дверью закрывшейся со смертельно холодным безразличием и когда она перестает кричать и видит свои пальцы снова её хватают за воротник пижамы и бросают в её комнату (не трогай никогда не трогай плохие девочки ничего не получают и ты не хорошая девочка) по крайней мере есть красные лужицы которые можно вылизать,       ей не пять, ей не семь, ей не двенадцать, она не тупая идиотка и она знает, что блядские слова бесполезны, и она знает, что блядские слёзы бесполезны, и она знает, что всё, блять, бесполезно, но они всё равно выливаются на Сайори которая её абсолютно ненавидит ненавидит её бесполезные блядские слова слёзы руки и сломанную сломанную сломанную ненавидит не не любит всё сломала это нельзя блять починить вернуть на место может быть когда-нибудь может быть склеит, Юри хочет книги Нацуки хочет еды она не знает чего хочет Сайори и Сайори будет ненавидеть её вечно потому что она блять не может это исправить она не знает как она не думала о том как и теперь слишком поздно и она рыдает на заваленном диване Сайори и не знает как это случилось она не хочет быть здесь рука Сайори на её плече холодеет и она не хочет быть здесь она не хочет быть здесь она не хочет быть здесь она не хочет быть здесь она не хочет быть здесь почему она не может исчезнуть как она всегда делает почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему почему       .       .       .       Сайори держит Монику.